Литературная Россия
Литературная Россия
Еженедельная газета писателей России
Редакция |  Архив |  Книги |  Реклама |  Авторы
     RSS  

Архив : №41. 14.10.2005

ПОЖАРИЩЕ

Три обстоятельства определяют ранний взлёт.

Во-первых, одарённость. Это за скобками. Но при конкретном соприкосновении со строчками ощущается как открытие: «Романтик был, простого норова... Родня мне: русичи, татаре... Сгорел, как верный пёс, которого не отвязали при пожаре».

Во-вторых, имя. И фамилия. Подарок от родни: впрямь что-то романтическое, даже романическое. Что-то ослепительное: ярче огня, белей снега. Роман Солнцев.

И, в-третьих, стартовый выстрел. «Доброго пути» юному стихотворцу желает Константин Симонов. А он мало кого напутствовал, так что с того момента все биографии поэта Солнцева обречены начинаться с этого события.

Не менее знаменательна и дата его: август 1962 года. Последняя вспышка лихорадочной либеральной оттепели. Ещё полгода — и Хрущёв пойдёт в Манеж громить абстракционистов, тогда всё оборвётся: начнётся упорное подмораживание советской культуры.

Молоденький выпускник Казанского университета, физик с походкой геолога и душой словесника — никакой не абстракционист, конечно. Но момент его утверждения как поэта навсегда ставит на нём клеймо: «шестидесятник».

 

Самый  молодой  «шестидесятник»

То, что само это слово остаётся торчать во внутреннем самоощущении, удивительно, пока не соотносишь его с судьбой всего поколения, которому для такой вывески хватило трёх лет неслыханной гласности (в январе 1960-го критик Ст.Рассадин со страниц «Юности» объявил, что мы «шестидесятники», а в марте 1963-го уже начался очередной идеологический погром). Но, может, именно этот внезапный обрыв иллюзии навсегда окрасил души в ностальгический цвет... так что в позднейшем отрезвлении, адресуясь к такому властителю чувств той эпохи, как Булат Окуджава, Солнцев ставит в заглавие стихотворения магическое слово «Шестидесятники», а потом оплакивает туманы и обманы своей юности: нас уже не переделаешь, будем доживать какие есть, «вечно верим в идеал и в какой-то свет, впрочем, круг наш нынче мал... нас почти и нет... Не мешаем никому. Пьём и слёзы льём. И на нас идёт сквозь тьму, как пропеллер, лом».

Лом — это уже из новой русской эпохи, пожалуй, а вот пропеллер — из той, романтической. И даже не столько пропеллер, двигатель 1940-х, сколько взметнувшаяся из 1950-х ракета. Космическая! В век атома! Если метель, то «свищет вокруг, как пятьсот реактивных».

Всё-таки не Окуджава свищет Солнцеву сквозь эти метели, а Вознесенский, раскрутивший мозаику в параболу (хочется отредактировать: вздувший хаос эмоций рубежа десятилетий в свистящее подобие маршрута).

У Солнцева всё опять распадётся в мозаику. Но не сразу. В начале — старт! По вагонам! «Красен мир, покуда красен флаг!». Куба — остров свободы! (Господи, где Куба, а где Кама, но именно так и мыслили.) Планета — наша! Мещанству — позор! Бьёт по струнам комсомол. «Первые палатки... необщие тетрадки... топоры, костры, снега, в скалах гулкие туннели, голубые в небе ели, в хвойных чащах жемчуга...»

Среди палаток и бараков, вошедших в эти поэтические перечни, особого интереса заслуживают «необщие (то есть тоненькие) тетрадки». Ибо юные души там «кружат, словно вьюга, вопя стихи друг друга». Из первой поездки в столицу привезён «мешок обещаний» от «столичных издателей лживых»... и всё-таки строки, искрами высеченные из романтических кресал, находят понимающих слушателей:

 

Наши первые строчки туманные

о строителях, о дорогах

были радостно приняты мамами

на истёртых, как сёдла, порогах...

 

На истёртых, как седла... Тут у Солнцева проступает сквозь параболы азийское, степное, кочевое — личное тавро. Но парабол, возносящих стих в зенит, больше. «Телевышка — до облаков, как для бумаг проволочная корзина». «Как алюминием кусты одеты, оленей нету — одни кусты рогами вылезли из планеты». «Спутников летающее чудо... Как яйцо — очертанье орбит».

Но, разумеется, не один Вознесенский разжигает эту душу. И Владимиру Соколову отдано должное, и Евгений Евтушенко выглядывает из стихов о том, как «да» переходит в «нет», и даже негласный поводырь тогдашних очарованных душ Борис Пастернак брезжит в ритме: «Выпал снег... Я вышел из больницы...»

И всё-таки главный мэтр для молоденького «шестидесятника» — тот, кто сравнил чайку с плавками бога.

Бога, как и Аллаха, Солнцев поминает «лишь в страшные дни», но вакуумная установка, выкачивающая лживую плоть из гипертрофированных контуров, — сама эта магия провала, пустоты, дыры завораживает Солнцева, у которого высшее существо то раздвигает звёзды и что-то орёт из бездны, то исчезает, словно его и не было.

А пустота была. И где-то прячется. И пугает.

 

Как пластинка из плёнки рентгена

в шестидесятых, ты помнишь, Димка,

жизнь, крутясь, отводила иглу постепенно

от центра, где одиночества дырка?

Ну, а если сегодня закрутишь обратно,

если плёнку юности вспять раскрутишь,

как в воронку, музыка схлынет невнятно,

высунув одиночества кукиш...

 

Кукиш навсегда вживлён в ломкую, нежную душу, и Солнцев этот обман, этот самообман обречён разгадывать.

 

Мы — мечтатели. Это скажу не в укор.

Только, может быть, тихо склонившись в печали.

РассыпАлся наш дом, разлетался наш двор,

ну а мы всё мечтали, мечтали, мечтали...

Там вон встанут сады, здесь раскинется мост...

электричество с музыкой грянут средь полдня!..

Окна выпали прочь... потерялся погост...

И бредёшь ты с улыбкой, ни беса не помня!

 

Неужто не поможет в борьбе с бесом тот, который орал что-то, раздвигая звёзды? А то бредём, как куклы.

«Кто же кукловод? Друг другу — все...» Так что не поможет.

Улыбка неведения, как маска самозащиты, уместна там, где трагедия притворяется комедией. Да вот пожар-то всамделишный.

 

Сгорел наш мотыльковый век!

Сгорело всё. И вот в глаза

глядим друг другу, миллионы.

Пусты пожарные баллоны.

Кричит Леонтьев иль коза —

не важно кто... Необратим

душевный опыт. Постарели.

Молчат смущённо пустомели.

Молчим.

 

Что за Леонтьев?! Тот, который в позапрошлом веке говорил: Россию надо бы подморозить, чтобы не так воняла? Или тот, который сегодня говорит нам с телеэкрана, сам себе не веря: «Однако, здравствуйте!» Неважно. Важно, что всё сгорело. Пожарище!

Чтобы закончить с предтечами: их список укладывается в классический синодик «шестидесятников»: Пушкин (понятно), Маяковский (тоже понятно), Тютчев, Блок, Эйнштейн, Моцарт. Певцы катастрофы уравновешены певцами гармонии. Блок помогает вытерпеть Маяковского. Эйнштейн помогает понять Тютчева. «Мы, люди пушкинского племени, мы, люди моцартова племени, погибнем прежде, чем земля».

А не получится. Прежде придётся рассчитаться с реальностью, обречённой на гибель. Придётся выслушать «шестидесятническими» ушками (ушки — любимое слово Солнцева) определения, далековатые от гармонии.

Одно из таких определений — от отца родного.

 

Ленивый  троцкист

Мать — в тумане, как сквозь слёзы, почти без подробностей: «молодая татарка», живёт в деревянной избе, пугается телефонных звонков...

А звонки связаны с отцом, и отец прорисован штрихами, за которыми следы крови, реальной и символической. Чекист. Воюет с врагами народа на уровне «соседа-мужичка». Появляется дома на пару дней и вновь исчезает, оставляя медаль или звёздочку, или спичечный коробок, полный горелых спичек.

Смысл звёздочек — старые с погон, новые на погоны. Медали — за безупречную службу. Горелые спички... «Привычка разведчика не оставлять даже горелых спичек».

Что повело отца в такую службу? Выходец из бедняцкой семьи, «увидел счастье в револьвере под знаменем большевиков». Надел кирзовые сапоги (впервые!), новое кожаное пальто (тоже впервые), пошёл мстить...

Кому? За что?

«Да как за что? Ведь он татарин, осмеянный в любой толпе... Герой вчерашних анекдотов, он думал: станет наравне средь всех недавнишних холопов...»

Странное, должен сказать, объяснение, вряд ли убедительное для времени большевиков, приверженных интернационализму, зато весьма понятное для нынешнего времени, задним числом подводящего подо всё этническую базу. Словно чувствуя неловкость, Солнцев распускает татарскую соль в русском море: «здесь даже русские не дружат, лишь оказавшись вдалеке, поют в слезах, сомкнувшись туже, о Волге матушке-реке».

О русских — правильно, а вот о татарах всё-таки натяжка. Ну какой из татарина персонаж анекдота, татарин — герой совсем других сюжетов, он таки не еврей...

Евреи, кстати, тоже привлечены к разборке: «Так будьте прокляты, обманы века, и лысый демон, тот полуеврей, что до сих пор в стекле... Вторая Мекка — его, как краб на горле, мавзолей...».

Оставим демона в мавзолее, вернёмся к татарину, который изживает комплекс неполноценности, выявляя врагов Советской власти.

Смерть Сталина лишает его жизнь смысла. Старый чекист мучается. Он сдаёт секретные документы и оружие, просится «на мирный пост», на «фронт кукурузы», благо, наступают хрущёвские времена.

А мама — улыбается. «Да кто ж тебя научил улыбаться, мама?» Об отце идут грязные сплетни, отец пьёт, прячет бутылки от врача, а мать — улыбается вымученно...

От мамы и остаётся в памяти эта улыбка.

А от отца? Жгучая боль.

Со стороны увещевают: что ты казнишься, сын за отца не отвечает. А он — отвечает! И молит «за невинно убиенных, за тех ли, кто не ведал, что творил».

Как отреагировал бы отец, будь он жив, на такие молитвы?

Учитывая фамильное чувство юмора... когда на «аграрном фронте» надо было вставать на заре и идти в поле отгонять ворон от гороховых всходов, — отец будил сына, «ругая ленивым троцкистом».

Мало он понимал в политике, честной отец. Сыну — такое расхлёбывать, что дна не видно:

...и восхищённая шпана с вокзалов,

бездельники, надевшие очки,

насильники в наганах и кинжалах,

усами призакрывшие клыки!

Вы обольстили пьянкой, обманули

Россию, запугали до кишок,

хоть вас потом самих сразили пули,

и вы ушли в цемент или в мешок...

 

И это ещё только начало.

 

Продолжение  полёта

 

...ЗИСы срезаются на поворотах,

Ракеты сходят с орбиты своей,

Сгорают в подсолнухах, на огородах...

 

Сгорают те мифы, на которых воспиталась душа. Колхозы и берёзы, Чапаев и Стаханов, броневик и мавзолей, танки и тачанки, «смерть буржуям в их «раю», «мне обещали рай с цветами на земле...»

Что вместо обещанного рая?

 

Перо потяжелее якоря.

Спать не могу. Как службу мне нести?..

Я в зоне пострашнее лагеря —

я в зоне ненависти.

За то, что годы звал к свободе,

она же оказалась нищей.

За то, что веры нет в народе,

и нож измазан красной вишней...

 

Звал к свободе? Попробуй на вкус. Портреты вождей в детстве обводил? Обводил. Но это не такой уж грех. И вообще: «Я не был в ссылке, я не грыз металл решётки ржавой в темноте подвальной, я просто обводил и штриховал, и что всего ужасней — машинально!..» Что ты теперь думаешь об этом? «Да что там я, коль в небесах гроза выводит те же лица: Сталин, Ленин?! О, Боже, властною рукой сотри черты убийц, верни простое зренье...»

Ну, и что теперь открывается простому зренью? Ну, спорьте, спорьте, что же вы молчите? — как подначивали когда-то молодых вольнолюбивых поэтов обкомовские идеологи.

Но что-то аргументы застревают в горле. Между саркастическим «Мы ничего, мы ничего не знали» и жалобным: «Мы потом скажем»...

Потом будет то же самое. Всё по кругу. Демократы, отхватившие свои куски, потом, чтобы не схлопотать по морде от вооружённого булыжником пролетариата, начнут восхвалять коммунистов.

Куда скрыться от круговой лжи?

 

Ах, Отчизна моя, лубяная моя,

пламя жёлтое в полночи шумной!

Не сокрыться в горах, не сбежать за моря

как от матери старой, безумной...

 

Сильный штрих... Портреты вкраплены в кружение словес и масс. Всесильная когда-то парт-тётя, при Советской власти наводившая страх на местных поэтов (видимо, секретарь обкома по идеологии), превращается в «седую бабулечку» (ботики, зонтик); столкнувшись с автором на переходе, она здоровается и засматривает в глаза... а он? Закрывается рукавом («как вор») и молит Бога, чтобы скорее светофор переключился... Сильная сцена.

Какие же ещё лица просматриваются в воспалённом тумане памяти?

 

Державу рассекли границы,

на станциях гремит грабёж.

И даже вождь людей боится.

И ты по-новому поёшь.

 

Что за вождь людей боится? Тот, чьи портреты обводили в школе, или этот, который вынес того из мавзолея и рассказал стране про «козни тирана»? А может, найдётся кто-нибудь поближе? «Где те начальники, вампиры, этапов мрачных командиры, мордастое политбюро?.. Нет виноватых. Мы, тупея, легли под пепел, как Помпея... Теперь ты точишь зря перо. России выпало зеро».

Вот-вот дойдём и до России... Что-то на её месте прячется... Ну, конечно, все они за бархатным занавесом. Театр абсурда! «Провинциальный театр»:

 

Я думал, Родину спасаю,

её поруганную честь...

Не знал, что истина простая —

за красной шторой кто-то есть.

И если в зале бьют в ладоши,

вставая, хлопают, кричат,

то там едят — в злачёной ложе,

хохочут, ножками сучат...

 

Что-то плохо согласуется (стилистически, на мой вкус) катастрофа «цепного лесоповала» с этими ножками. Крупность нужна! Но никого так и нет, кроме того же вечноответственного тирана:

«Что за народец воспитали в стране рабочих и крестьян? Куда смотрел товарищ Сталин? Один обман, один обман».

А без иронии можно?

Можно:

«С радостью смОтрите, верой сильны, как вылезает из гроба экспроприатор всех банков страны генералиссимус Коба».

Этот облитый горечью и злостью стих брошен «людям Зюганова», которые под прикрытием «бабулек» (в ботах и с зонтиками, или, как теперь принято, с пустыми сковородками в трясущихся руках) обтяпывают свой бизнес.

И за этим мелкомасштабным кошмаром — всё время — мысль о России, а Россия, вся в грязи и во хмелю, никак не может стать другой.

Вот, наконец, её лицо:

Весь шелушащийся Иван, в морщинах, малорослый,

сказать нельзя, когда он пьян и он пацан

иль взрослый.

Ему тайга насквозь своя, кровь глухаря — что вишня...

Иван. Опять же — Иванов. С мальчонки не убудет.

А сколько записать годков? А пусть там

сколько будет!..

Среди работы, средь всего порой находит смута,

что возраста я своего не знаю почему-то.

Я, как Иван, живу. Пишу. Томлюсь в оконной раме.

Я, может, сорок лет дышу, и умирать пора мне?

А может, я, совсем юнец, не знал любви и боли,

и если есть на свете лес, то в нём светло — как в поле...

 

Лесом, как известно, семь вёрст до небёс.

 

Красное,  чёрное,  зелёное...

Может, поискать опору в почве? В огородах и подсолнухах, там, куда попадали ракеты социализма, исчерпавшие ресурс?

Енисей — рядом. Вода — зеркало. «Щурёнок поверх ствола бежит, и птичка под водою летит, сойдя с ума».

Чтобы не сойти с ума, надо вслушаться, как шмель крестит цветы, как скрипит трава, прорастая сквозь старые корни, как распрямляется, если примята. Надо полюбить «собачек, кошек, птичек»...

Отдадим должное юмору Солнцева: вообще-то кошки кушают птичек, собаки гоняют кошек...

Ничего, всё равно мы родня: гадюки, птицы, лошади... «Какое счастье — просто жить, как птицы в ветках. Какое счастье — поступить и так, и этак. Какое счастье — быть таким, каким ты хочешь. Как хорошо — кострища дым среди урочищ...»

Кострища дым — ещё не дым пожарища...

Нетронутая природа «странна» в контексте эпохи? Пусть так! «Привидятся мне странные картины в мой век модерна, шифров, шелухи: тропинки детства, алые долины, зелёные, как листья, петухи...»

Итак, Россия, из красной сделавшаяся чёрной, должна зазеленеть.

«Поклонимся каждой зелёной былинке. Стрекозе. Муравью. Милой речке с прозрачной водой...»

Напоминаю: Енисей рядом!

«Я душу поменял — я в той синице, что с жёлтой ветки смотрит на зарю, я в ручейке, что в океан стремится, я в рыбке золотой. Благодарю...»

Между прочим, Енисей стремится в океан с такой силой, что в воду войти нельзя: сносит, — рассказывали мне в Красноярске. Так что не знаю, каково ему там «в золотой рыбке».

А вот что «душу поменял», не поверю. Душа всё та же. Вслушивается в отзвуки катастроф, в громы вселенские.

«Живем и не верим, что вправду живём. Всё кажется — сон, и когда мы проснёмся, увидим: толпою в пространстве ночном летим на далёкое красное солнце. Безмолвно слоны, крокодилы летят, летят черепахи, дельфины и змеи...»

Ну, вот, за ботаническим садом летит в тартарары сад зоологический. Тартар у Солнцева чаще всего ассоциируется с пожаром, бущующим в шахте... Индустриальная Сибирь? Не только. «Оглянулся — стало вдруг светло... Как пожар красно моё село»... Музыка-то одна — и в селе, и в шахтёрском посёлке. «И небо ходит мраком и звездАми, и катится в оврагах тяжкий гром, и каждый человек сейчас, как пламя, и тоже станет музыкой потом»...

Чтобы оценить ауру солн­цевского стиха, почувствовать ад, выпекающийся из рая, надо совместить несовместимые начала, разрывающие его душу: зелёное под ногами и огненное над головой. То ли закат, то ли солнце, то ли огонь габаритный на самолёте. А может, это киношники кадр ставят: траву поливают керосином, резину суют для дыма... Сюжет у них глуповат, зато пороху много.

А вот этот сюжет — тоже глуповат?

 

...когда с экрана толкователь снов

смотрел в Россию, как Христос, суров...

горела в небе странная звезда

под вечер — вроде гайки раскалённой

на кончике нагайки разъярённой...

когда...

 

Кино имитирует реальность, или реальность имитирует... что? Невесть что? Бог знает что? Бог не знает, что...

 

...иль Он, Создатель,

кочуя в нас, дразня, слепя,

в остановившемся закате

решает что-то для себя?

 

Мы не знаем, кто мы, не знаем, что в нас. Когда кричим, не знаем, о чём. «Что-то будет с нами?»... «Я сам не знаю, для чего смотрю, наморщась, в никуда»... «Я мечтал о доле лучшей. Знал бы я, чего хотел»... «Мой друг, я разве виноват? Я только зритель»... «Не чувствуем боли мы в диком краю. Разве только откусят вдруг руку твою»... «О, чёрт нас всех возьми!»... «Но нет огня на белом свете, чтоб уничтожить этот свет»...

Стих, стремительный и осекающийся, замирающий и колеблющийся на последней строчке. Душа, прозрачная и ломкая. Хочет согреться, ждёт тепла. Хочет света, ловит отсветы. Хочет взмолиться, ищёт слов.

 

Молюсь неверными словами,

не зная истинных молитв.

Но, может, нам простится с вами,

коль всё-таки душа болит.

Вся сила страстного незнанья,

любви, изведавшей излом,

взойдёт над домом, как сиянье,

пред тем как вспыхивает дом.

 

Красноярск—москва

 

 

Автор: АННИНСКИЙ Лев
Вячеслав Огрызко. Дерзать или лизать Дитя хрущёвской оттепели. Предтеча «Литературной России»: документы, письма, воспоминания, оценки историков / Составитель Вячеслав Огрызко Максим Лаврентьев. Видения земли Юрий Кузнецов. Стихотворения и поэма. Т.2. 1965-1970 Юрий Кузнецов. Стихотворения и поэма. Т.3. 1971-1979 Ительменская литература Ульчская литература Вячеслав Огрызко. Победители и побеждённые: судьбы и книги
Редакция |  Архив |  Книги |  Реклама |  Авторы



Яндекс цитирования