Анна ГЕДЫМИН: «Каждое новое стихотворение – всегда эксперимент» (интервью)

№ 2015 / 36, 15.10.2015

Анна Гедымин считает,
что русская поэзия сегодня на подъёме

 

 

Анна Юрьевна Гедымин – поэт. Автор семи стихотворных сборников и книги детской прозы. Лауреат Международной Волошинской Премии «За сохранение традиций русской поэзии», премии им. Анны Ахматовой (журнала «Юность»), журналов «Литературная учёба», «Дети Ра».
Стихи публиковались в журналах «Новый мир», «Юность», «Дружба народов», «Огонёк», «Континент», «Арион», «Октябрь», «Работница», в «Литературной газете» и др. Живёт и работает в Москве.

 03

фото Евгения Федоровского

 

– Вас, как поэта, можно отнести к традиционалистам. А что-нибудь экспериментальное, скажем, постмодернистское пишете? В стиле Льва Рубинштейна, допустим…

– Ну, во-первых, эксперимент возможен и на основе традиции. Да ещё какой эксперимент! Взять хотя бы Бродского. Или уж сразу Пушкина – результатом его экспериментов в рамках традиционной поэзии стал новый для того времени русский язык. А во-вторых,
постмодернизм – не просто стиль в искусстве и литературе, а определённая философия и даже образ жизни. Мне такая форма мышления не близка. А Льву Рубинштейну, Тимуру Кибирову, Виктору Пелевину, Андрею Битову – близка. Но себя я в этой стилистике не вижу. Я почему-то, прежде всего, ощущаю в ней запрограммированность – на социальность, ироничность, пастиш, протестную позу…
И сразу возникает реакция: ах, вы ждёте такого поведения? Тогда я поступлю наоборот!.. А если серьёзно, каждое новое стихотворение – всегда эксперимент. Я, например, начинала как ортодоксальный силлабо-тонист. А теперь часто пишу тоническим стихом, без чёткого ритма. И с рифмами экспериментирую. Но это чисто профессиональные вещи, заметные лишь узкому кругу. Хотя как раз они позволяют писать более точно, естественно, современно. Поэзия не должна пахнуть нафталином.

– Чем можно объяснить нынешнюю моду на постмодернизм и пост-постмодернизм в России? Всё-таки мы страна с богатыми литературными традициями, и явное шарлатанство должно быть очевидно всем, кто хоть немного разбирается в теме. А тут получается, что то и дело возникают какие-то дутые фигуры, за которыми не видно настоящих авторов.

– Я, признаться, последние лет десять больше слышу о смерти постмодернизма… Его расцвет в мировой литературе пришёлся на 60-70-е годы XX века. Я ещё в школе училась, когда на русском языке, с виртуозно осторожным предисловием Симонова, вышла «Уловка 22» Джозефа Хеллера. Это была настоящая бомба! У нас же всё началось позже – с середины 80-х, когда объявили гласность, я хорошо это помню. Отечественные поэты-постмодернисты были подчёркнуто жизнерадостны, преувеличенно социальны, держались сплочённой группой и выглядели героями-революционерами. Они были в большой моде, постоянно устраивали
какие-то перформансы. Особенно Пригов.
К слову, даже его смерть потом превратили в перформанс – с этим шкафом, в котором вроде бы несли его тело, с Донским кладбищем… Так вот, когда явление достаточно популярно, к нему логично подтягиваются случайные люди и дельцы. Тем более что чисто технически постмодернизм кажется им простым и доступным. Но сколько я, в то же время, встречала графоманов-традиционалистов, спекулирующих на виршах «под Есенина»! А уж про эпигонов Бродского вообще молчу. То есть жулики и шарлатаны водятся в самых разных областях человеческой деятельности, это не зависит от творческого метода. Другое дело – как выработать критерии оценки, не потонуть в халтуре… Это уже вопросы образования и общей культуры. Вот их, конечно, надо решать.

– Вы печатаетесь с конца 70-х. Насколько сейчас молодому автору сложнее пробиться? Говорю не о публикации, но о некотором промежуточном признании, начальном статусе.

– Печатаюсь с конца 70-х – это сильно сказано. В 1979 году у меня вышла первая публикация – четверостишие в «Московском комсомольце». Но суть не в этом. Тогда поэзия была совсем в ином положении, чем сейчас. Она была в моде и почёте. И воспринималась как отдушина, доступная простым смертным высшая истина. Ведь никакого Интернета не было, всего четыре канала телевидения и три государственные программы радио. Соответственно, внимание к поэтам было повышенное. Тогда за поэтическое слово ещё можно было пострадать, заплатить если не жизнью, то благополучием. Риск был другой, поэтому и цена слова иная. К тому же многие классики и кумиры были ещё живы: Слуцкий, Самойлов, Тарковский, Межиров, Владимир Соколов, Бродский, Юрий Кузнецов, Вознесенский… Не знаю, как других тогдашних молодых, но меня это очень дисциплинировало. А как хорошо жить, когда в моде не персонажи сериалов или шоумены, а поэты – не передать! С первой же публикации на молодого автора начинали обращать внимание читатели, а если напечатают с фотографией – узнавали на улице. Так и со мной было – после публикации в журнале «Юность» в 1984 году. А ещё были полные залы «Политехнического», ВТО, ЦДЛ, «квартирники», выступления по клубам… Многие мои нынешние читатели, рассеянные теперь по разным странам, сохранились ещё с тех пор. Увы, сейчас ничего подобного с поэтами не происходит. Я даже не представляю, как сегодня молодой автор может громко заявить о себе просто стихами, без дополнительных уловок. Хотя формально возможностей у него больше, чем раньше: и Интернет, и многочисленные проекты, обращённые в сторону молодых, и премии…

– А насколько русская поэзия изменилась со времён вашего дебюта? Можно ли сказать, что талантливой молодёжи сейчас меньше? Или больше?

– Мне кажется, количество талантливых молодых поэтов в России – величина постоянная. Как и количество читателей: в пушкинские времена было 3% грамотного населения, те же 3% и теперь (я имею в виду не формальную грамотность, а способность воспринимать художественные тексты). Самое интересное, что сейчас действительно очень многие пишут стихи. Лучшее подтверждение этому – сотни тысяч авторов, зарегистрированных на сайте «Стихи.Ру». А ведь никакой моды на поэзию нет и в помине. То есть тяга к изящной словесности в наших краях, похоже, неистребима. Другое дело – уровень. Ведь поэзия – это талант плюс школа, техника. Нельзя научить быть талантливым. Но можно научить технике, без которой стихотворение просто не станет стихотворением. Ради этого обучения и существовали многочисленные литобъединения и литстудии. А теперь их практически нет.

– У вас есть ученики? Или хотя бы авторы, за которыми вы, скажем так, присматриваете?

– Учеников нет. Они ведь возникают, когда руководишь литобъединением или семинаром. Меня иногда приглашают вести мастер-классы, но на них обычно приходят уже сложившиеся авторы. Скажем, на Волошинском фестивале 2013 года это были поэты из Ставрополя Станислав Ливинский и Андрей Недавний. Что касается совсем начинающих, то они периодически добираются до меня сами, по-старинке: просто звонят и приходят. Первый раз это случилось, когда мне было чуть за 30. Не буду перечислять всех интересных авторов, с которыми познакомилась в таком режиме, некоторые из них теперь известные авторы.

– А сами у кого учились?

– Я человек книжный, даже в МГУ, на журфаке, мне было удобней воспринимать материал не на лекциях, а «с листа», хотя лекторы у нас были великолепные. Так же и со стихами. Бесконечно читала. Находила созвучное для себя. Преодолевая сопротивление материала, врубалась в чуждое. Меняла свои пристрастия… Но при этом в начале 80-х годов прошлого века молодыми авторами очень серьёзно занимались. Работало множество литературных объединений – от совсем самодеятельных до профессиональных: при Союзе писателей, при журнале «Юность». И совещания молодых писателей регулярно проводились. То есть вроде бы ничему тебя особенно не учили, но понять свой уровень, ощутить своё место в общей системе координат позволяли. И вот ещё мне сейчас пришло в голову: ведь не окажись я в семинаре Евгения Храмова – не только поэта, но и большого знатока и ценителя поэзии, – я бы гораздо позже прочитала Ходасевича, узнала стихи Набокова (они тогда ходили только в списках)… И всё же назвать кого-то своим учителем – нет, не могу.

– Кого можете выделить из современного поэтического цеха?

– Это удивительно, но сегодня русская поэзия находится на подъёме. Такого количества поэтов, работающих в разных стилистиках, на очень высоком уровне, наверное, не было никогда. Перечислять всех поимённо не стану, чего доброго, кого-нибудь пропущу. Лучше – опять пример. За последние полгода я подготовила для журнала «Юность», в редсовет которого вхожу, несколько больших поэтических публикаций. Естественно, авторов, которых люблю и всем рекомендую. Это живущая в Лондоне Екатерина Горбовская –
изумительно ехидная и непредсказуемая; Максим Жуков, ныне обитающий в Евпатории, – резкий, философичный и в то же время фантастически остроумный; Марина Бородицкая. Ну и в загашнике ещё Ефим Бершин, Наталья Полякова… А ведь это лишь несколько имён прекрасной современной поэзии!

– А кого не любите? Кого бы вы однозначно назвали графоманом и жуликом?

– Жулики и графоманы меня, признаться, не настолько интересуют, чтобы их любить или не любить. А вот несостоявшиеся поэты или те, чья творческая манера мне не близка… Я всё равно не перестаю ими восхищаться. Ведь поэзия сегодня не приносит ни любви, ни славы, ни денег. Окружающие относятся к тебе, в лучшем случае, как к слабоумному. И всё равно остаются люди – много людей! – которые посвящают свою единственную жизнь изящной словесности. Получая за это плевки со стороны критиков и недоброжелателей, упрёки близких. И всё – только ради того, чтобы донести до людей поэтическое слово! Чтобы попытаться сделать мир – уж простите за нелюбимую постмодернистами высокопарность – добрее, красивее! Бродский считал поэзию вершиной и целью развития человеческой цивилизации. Что-то есть чудовищное в нынешнем положении поэтов в нашем отечестве. Или это нам испытание такое?

– Публикаций в журналах у вас не так много. Да и премиями вы не избалованы. Чем это можно объяснить? Не умеете дружить с «нужными людьми»? Не входите в какие-то «обоймы»? Скромничаете?

– Я написала около 12 тысяч стихотворных строчек, это не так уж много. Все они опубликованы в бумажной периодике, обычно не по одному разу, и продублированы в Интернете. Кстати, все свои стихи помню наизусть. Если говорить о толстых журналах, то особенно ценю свой союз с «Юностью», он длится уже 30 лет. Ну и, конечно, с «Новым миром», где печатаюсь 15 лет. Этот журнал для меня навсегда связан с именем Твардовского и ещё с моими собственными бабушками, которые всегда его выписывали и читали. Кстати, и в «Юности», и в «Новом мире» главные редакторы сейчас – поэты, что для меня имеет значение. Вообще же главная цель публикации – чтобы стихи были прочитаны и чтобы при желании их легко было найти в сети. Вроде бы этого мне достичь удалось. Что касается премий и литературных «обойм», то на какие-то специальные усилия, на выстраивание отношений с «нужными людьми» у меня просто нет времени. Я пишу свои тексты и редактирую чужие, по мере сил занимаюсь популяризацией современной поэзии. В этом нахожу смысл и радость жизни. Те профессиональные премии, которые я получила, никаких внелитературных действий от меня не потребовали.

– Вы, стало быть, довольны своей литературной судьбой?

– О судьбе своей я уже когда-то писала – что она «не злобная, но взбалмошная». И уж точно не скучная. Я стараюсь ей соответствовать. Надеюсь не сломаться раньше времени.

Беседовал Игорь ПАНИН

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *