Материалы по номерам

Результаты поиска:

Запрос: год - 1968, номер - 23

Александр Михайлов. ПРОЛОГ К НОВОЙ ЖИЗНИ

Рубрика в газете: , № 1968/23, 28.05.2015

Фёдор Абрамов. «Две зимы и три лета». Роман. Журнал «Новый мир». №№ 1, 2 и 3. 1968.

 

ПРОЛОГ К НОВОЙ ЖИЗНИ

 

Да, перемены на Пинежъе большие, и на них стоит посмотреть. Деревни отстроились. Новые дома. С электричеством, радио, с мебелью...» Фёдор Абрамов говорит это нетерпеливым читателям, которые имеют обыкновение тормошить автора вопросами о дальнейшей судьбе героев, которые поскорее хотят видеть их сытыми, довольными и счастливыми. Утоляя это простое и понятное человеческое желание, автор и заключает роман «Две зимы и три лета» коротким ободряющим обращением к читателю «Вместо эпилога».

Может быть, так и надо было закончить роман, я не стану спорить против этого. Особенно для городского читателя, того, который своими глазами не видел перемен в деревне, а знает о них понаслышке. Но ежели он, читатель, внимательный, привыкший глядеть в корень, то и без последних ободряющих слов поймёт, что деревня не могла остаться такой, какой она была в первые послевоенные годы, покуда в ней есть труженики, подобные семье Пряслиных, покуда партийную совесть в деревне олицетворяют колхозный кузнец Илья Нетесов и председатель колхоза Иван Дмитриевич Лукашин.

Около десяти лет назад познакомились мы с прозаиком Фёдором Абрамовым (до этого знали его как критика и литературоведа). Роман «Братья и сёстры» открыл читателям особенный, своеобычный мир северной деревни, а в Абрамове – писателя, превыше всего чтящего реалистические традиции отечественной литературы.

Сдержанная, суровая манера повествования в «Братьях и сёстрах» захватывала исподволь, и власть его над читательским воображением нарастала с каждой страницей, становясь всесильной. Критика дружно хвалила роман, но я делюсь здесь личным впечатлением. «Братья и сёстры» были для меня встречей с отчим краем на страницах книги. Я услышал знакомые с детства запахи пожни и свежее дыхание разгулявшегося сиверка, услышал сверкающую краснословьем северную скороговорку, увидел массивные, приземистые, потемневшие от времени деревенские избы... И ещё на меня глянуло жестокое лицо войны, которая и на переднем её крае была, пожалуй, не горше, чем в далёкой пинежской деревне Пекашино.

Не надобно гадать, насколько похоже Пекашино на невыдуманную деревню Верколу, родную деревню Фёдора Абрамова, где он был на поправке после тяжёлого ранения в 1942 году. Но только заметим, что именно весной и летом этого же года и происходят описанные им в «Братьях и сёстрах» события. Заметим для того, чтобы не оставить без внимания принцип подлинности изображаемого, имеющий для прозы Абрамова очень большое значение.

Как жили-мыкались пекашинцы ещё три долгих военных года, как несли на себе непомерную тяжесть того лихолетья, нам не известно, но зато мы знаем теперь, как сложилась их жизнь в послевоенные «две зимы и три лета», знаем из нового романа Фёдора Абрамова, романа вполне самостоятельного, хотя и связанного с «Братьями и сёстрами» общими персонажами.

Нелёгким было для пекашинских колхозников это время. В годы войны жили надеждой: вот кончится битва с германием, вернутся мужики в деревню, и заживём по-прежнему, даже лучше прежнего – весело, сытно, счастливо... А вернулось-то на всю деревню два мужика – кузнец Илья Нетесов да безногий инвалид Пётр Житов. Хозяйство, державшееся одними бабьими да ребячьими руками, пришло в упадок. А вторым послевоенным летом и без того скудная северная земля почти совсем ничего не уродила.

Было от чего завыть в голос.

Пришёл к руководству разорённым пекашинским колхозом фронтовик и коммунист Иван Дмитриевич Лукашин, человек честный, работящий. Как он ни радеет о хозяйстве, как ни бьётся, а повернуть дело к лучшему оказывается неимоверно трудно. Лихорадит колхоз кампанейщина. Предшественник Лукашина Першин был великим «специалистом» по различным кампаниям и очень скоро довёл до ручки и так отощавшее за войну хозяйство.

Перед Лукашиным сразу же встают такие трудности, которые если и удаётся ему преодолевать, то только благодаря необычайной изворотливости, смелости и трудолюбию. Надобно, скажем, готовиться к весне, к севу, а тут очередная кампания – ударный месячник по лесозаготовкам, куда мобилизуют всех трудоспособных колхозников.

Разорённое войной народное хозяйство требует огромного количества леса. Лес нужен шахтам, железным дорогам, городам и стройкам, сожжённым сёлам... Сейчас трудно себе представить, каких неимоверных усилий стоил северянам каждый «кубик» леса. Я вижу за этими «кубиками» воспалённые от бессонницы глаза секретаря обкома и деревенских подростков, сжигающих своё здоровье в сырых и промёрзлых, наскоро, в дни войны ими же самими построенных таёжных бараках…

Председатель колхоза сам едет на лесозаготовки. Такого ещё не видели пекашинцы! Но колхозного кузнеца Нетесова оставляет в деревне готовить сельскохозяйственные орудия к севу.

Обнадёжило колхозников третье послевоенное лето, урожай добрый по этим местам сняли, корма скоту заготовили, хлеба на трудодень председатель обещал дать побольше, но и тут расчёт не оправдался: план планом, а, кроме плана, страна ещё требует хлеба. Велика она, страна, и народу в ней много, всех накормить надо.

Вот в каких тяжёлых обстоятельствах живут герои Фёдора Абрамова. Тяжелее, кажется, и представить себе невозможно. Перенесёмся же на двадцать лет назад и вспомним: всем тогда было нелегко. А северная деревня бедствовала, может быть, больше других.

Так что же оставалось делать колхозникам – бежать из деревни, скажем, поначалу в райцентр или на промышленные лесозаготовки, которые, в отличие от колхозных, уже механизируются, быт там налажен и заработки твёрдые?.. Так ведь и сделал великий деревенский ходок и мазурик Егорша. Окончил курсы трактористов, пошоферил в районе у самого Подрезова, первого секретаря, а потом сел на трелёвочный трактор, вышел в передовики, «прогремел» по всему району.

Что тут плохого?..

Но куда бежать восемнадцатилетнему другу и ровеснику Егорши Михаилу Пряслину, если он, колхозник и сын колхозника, кровью прикипел к этой холодной земле? Да и на кого он кинет сестру Лизку да четверых мальцов, кроме неё? На мать? Он им заменил погибшего отца в годы войны, подтянул немножко, теперь уже близнецы Гришка и Петька в помощники брату выходят, Лизка работает за взрослую, мать тянет из себя последние жилы... А ведь в других семьях и того хуже – ртов много, а наживщиков – старый да хворый.

И живёт всё же северная деревенька Пекашино. Не доживает, а живёт. Для сегодняшнего дня и для будущего. И люди в Пекашине совестливые, а ежели когда и досадят друг другу, то больше не по злому умыслу. Как они преображаются при первых же успехах в хозяйстве, как подымает и молодит их надежда на добрые перемены!

Вот наступила пора сенокоса, и на пожню собирается в своём полном составе пряслинская семья. Кто не знает, что ставить сено – труд тяжёлый, недетский. А Пряслнны, взрослые и малые, собираются туда, как на праздник!

«Ворота настежь, двери в избу настежь. Крыльцо стонет под ногами. Кто тащит косы, обёрнутые в мешковину, кто – косовища и грабли, кто – корзину с посудой и харчами, кто бренчит чайником и котелками, чёрными, насквозь продымлёнными ещё в прошлогодние страды...»

И сколь люба эта картина соседям, старым деревенским труженикам! А Анфиса Петровна, бывший председатель колхоза в военную пору, – та верхом прискакала, как на пожар, чтобы увидеть своими глазами пряслинский выезд на пожню.

Они и в те времена держались бок о бок, Анфиса Петровна помогала Пряслиным, чем могла, и в ту пору говорила подростку Мише, что придёт такое время – «бригадой поедут Пряслины на сенокос». А теперь вот подросли ребятишки, и хоть малы ещё, но силёнку в себе почуяли, к настоящему делу рвутся. Как же тут не радоваться...

И вот тут-то, на пожне, с какой основательностью, с какой серьёзностью, с какой верой говорят о будущем сестра и братья Пряслины!

Суров колорит абрамовского повествования, но в характерах сельских тружеников, показанных им, сокрыт неиссякаемый запас оптимизма. Потому и роман его воспринимается как пролог к новой жизни деревни, к возрождению крестьянского хозяйства на иной, нынешнему времени отвечающей основе.

Абрамов не идеализирует своих героев. Они бывают жестокими, когда на это их толкают обстоятельства, но жестокость – не в натуре пекашиниев. Совестливы и чисты в своих помыслах совсем ещё молодой, но уже много испытавший Михаил Пряслин, и бывалые люди, закалённые войною коммунисты Лукашин и Нетесов, и наивная, целомудренная Лизка, и бескорыстнейшая труженица Анфиса Петровна... Уж коли, в голоде, в холоде, в разорении живя, пекашинцы не только не утрачивают интереса друг к другу, но и любят, и ревнуют, и страдают, и радуются, и мечтают о будущем – дают волю своим страстям! – это ли не верный знак нравственной силы и здоровья человека?!

Фёдор Абрамов любит своих героев– особенно Лизу Пряслину. Эта светлоголовая, малого росточку девчушка, «крепкий корень», живёт по нравственному принципу всех честных тружеников, будь они в городе или в деревне.

«Вот как, оказывается, надо жить, – размышляет она. – Не поленись, подставь в трудную минуту людям своё плечо – и всё тебе простят. Да вспоминать Семёновну-соседку. Бывало, ещё в войну Семёновна её учила: «Не слезами, девка, замаливай грехи – работой. Работа-то – самая доходчивая до людей молитва». Так оно и есть. Старые люди худому не научат».

Грехи-то у Лизки ею же самою выдуманные, от чистоты и щепетильности, а вот желание показать себя в работе – органично, оно – в натуре, в характере, как наследственность.

Теперь герои Фёдора Абрамова дождались перемен. А он написал о самых трудных годах жизни пинежской деревни, о трудных человеческих судьбах. Написал, чтобы не забывать об этом сегодня, чтобы и молодёжь знала, какой ценой далось нам нынешнее наше достояние.

Можно было бы сослаться на то, что я видел северную деревню такою, какой показал её Фёдор Абрамов. Только для чего это? Роману Абрамова свидетельские показания не нужны, он искренен и правдив внутри себя, хотя локальная замкнутость действия в деревне Пекашино и ограничивает несколько масштаб повествования.

Фёдор Абрамов происходит от того же пинежского, а в старой старине – новгородского корня, от которого происходят его герои. И язык его романа – живой, острый, замешанный на народной основе. Я представляю себе, сколько соблазнов в произведении о северной деревне пойти по пути густой стилизации речи. Поморские диалекты позволяют плести такие затейливые словесные кружева, каких, пожалуй, не сплетёшь на иной диалектной основе. Но Абрамов понимает, что сама по себе эта узорчатая северная «говОря» может лишь отвлечь от сути. Идя от народной основы языка, писатель остерегается нарочитого украшательства. Северный колорит у него накладывается как бы сам собой, с той непринуждённостью и органичностью, которые бывают доступны только уроженцу данной местности, с детских лет впитавшему все особенности крестьянской речи. Язык произведения, его образная ткань развивают традиции русской реалистической прозы о деревне.

Роман Фёдора Абрамова достойно продолжает летопись жизни колхозного крестьянства в советской литературе.

 

Александр МИХАЙЛОВ

Пётр Строков. ПРОСЧЁТ ИЛИ ЗАДАННОСТЬ?

Рубрика в газете: , № 1968/23, 28.05.2015

О романе Ф. Абрамова «Две зимы и три лета» мне уже приходилось говорить в связи с общими проблемами развития современной «деревенской» прозы («Огонёк», № 22, 1968). Однако последние высказывания некоторых критиков об этом произведении заставляют меня снова обратиться к нему, чтобы обосновать свою точку зрения более аргументированно, а это, разумеется, было трудно сделать в статье, имевшей общий, постановочный характер.

Бесспорно, роман Ф.Абрамова – заметное явление в прозе, которую принято сейчас называть «аналитической» в отличие от «лирической». Автору не откажешь в знании жизни и быта северной деревни, в умении очертить характер рельефно, скульптурно-осязаемо и вместе с тем раскрыть его внутренний мир, показать духовную эволюцию во времени. Многие картины романа привлекают точностью видения и изображения действительности.

В общем, Ф.Абрамов умеет зорко видеть и живописать то, что входит в поле его зрения, но, к сожалению, само поле зрения довольно ограничено. И дело, конечно, не в том, что оно не простирается за околицу одной из северных деревень с её своеобразными условиями, а в том, что не только герои романа, но и сам автор не всегда возвышаются до глубинного понимания причин тех трудностей, которые переживала деревня в первые послевоенные годы.

В основу романа положен довольно спорный конфликт – противоречие между тем, что ожидали люди с окончанием войны, и тем, что происходит в действительности за первые «две зимы и три лета» после войны.

О том, что ожидалось людьми, говорится в первой части романа, которая служит как бы распространённой экспозицией к дальнейшему повествованию. Председатель колхоза Анфиса Петровна, как и в дни войны, снова выпроваживает колхозников на лесозаготовки. В связи с этим вспоминаются её прошлые заверения:

«Бабы, бабы, потерпите! Бабы, бабы, ещё немного! – каждую осень, когда приходила пора выпроваживать их в лес, говорила Анфиса. – Будет, будет на нашей улице праздник. Не мной это сказано».

И вот он, праздник. Десять тысяч четыреста кубометров! Такого задания за всю войну не было».

Верно, слова о «празднике» сказаны не Анфисой. Тот, кто сказал их в самые тяжкие для нашей Родины дни, конечно, имел в виду не скорое пришествие чудесной жизни, а близость ещё более грандиозных сражений, но уже победоносных для нашего оружия. Именно так поняли тогда эти слова все советские люди. Видимо, так понимала их и неутомимая труженица, душевная Анфиса Петровна, хотя, возможно, стремясь воодушевить женщин, задавленных нуждой, горем и непосильным трудом, порой толковала их и несколько расширительно. Во всяком случае, юный герой романа Михаил Пряслин уже к концу сорок пятого года раздражённо кричит:

«Сколько она говорила в войну: вот война кончится – заживём, вот война кончится – заживём. А как зажили? Где эта жизнь распрекрасная?»

Наивность юноши, требующего «распрекрасной» жизни чуть ли не на другой день после войны, можно ещё понять. Но как понять умного, крепкого, волевого секретаря райкома партии Подрезова, который пытается убедить, что в дни войны все люди были так же наивны, как и Михаил?!

«И все эти годы, – говорит Подрезов, – мы одно твердили людям: терпите. Терпите, бабы! Кончится война, тогда заживём. Тогда наедимся досыта. Мы даже лекции на эту тему читали: «Наша жизнь после войны». Чего не сделаешь ради победы... В общем, люди, как чуда, ждали победы. Всё, всё изменится. На д р у г о й ж е д е н ь. Понимаешь? А как изменится, когда вся страна в развалинах?» (Разрядка моя. – П.С.).

Да, ждали победы, как чуда. Да, читали и лекции «Наша жизнь после войны». Но, как армейский политработник тех лет, свидетельствую, что нигде и никогда не слышал, чтобы командиры и политработники тешили солдат – то есть тех же рабочих и крестьян, одетых в шинели, – розовыми сказочками о начале «распрекрасной» жизни «на другой же день». А кто бы их стал слушать, эти сказочки! Ведь не один Подрезов видел, что «вся страна в развалинах». До самых отдалённых и глухих уголков страны доходили трагические вести о сотнях и тысячах сёл и городов, стёртых немецкими оккупантами с лица земли. Неисчислимые бедствия, причинённые нашей стране, знал весь народ. И он хорошо сознавал, какие невероятные трудности придётся ему испытать, восстанавливая порушенное.

Ф.Абрамову хорошо известно, что в 1946 году страну постигло новое бедствие – страшная засуха, кстати сказать, охватившая не только юг, как об этом упоминается в романе, но и Поволжье, и юго-восток, и другие районы Советского Союза. И тем не менее автор даёт понять, что если уж не «распрекрасную», то вполне сытную жизнь можно было обеспечить сразу же после войны. Выслушав только что процитированные слова Подрезова, новый председатель пекашинского колхоза коммунист Лукашин спрашивает:

«– А ты думаешь, никак нельзя было накормить эту бабу досыта... сразу после войны?

– Я думаю... – Подрезов у с м е х н у л с я. – Мы с тобой солдаты, а не думальщики. Ладно, обсудили вопросы стратегии войны и мира, – вдруг с н е з н а к о м ы м Лунашину с м у щ е н и е м сказал Подрезов...» (Разрядка моя. – П.С.).

Почему же Подрезов усмехнулся? Почему ушёл от прямого ответа? Почему, наконец, смутился? Да потому, что он, как и Лукашин, близкий сердцу автора, внутренне убеждён, что всё-таки можно было накормить «бабу» досыта, да вот, мол, беда: приходится по-солдатски, не рассуждая, выполнять указания свыше...

Создаётся впечатление, что и сам автор придерживается такого же мнения. Иначе он не ограничился бы походя брошенными словами о «развалинах» страны и засухе на юге, вследствие чего не только пекашинцам, но и – добавим от себя – всему нашему народу пришлось не один год затягивать пояс потуже. Он, вероятно, вынужден был бы что-то сказать и о том, как хлеб и лес, добытые трудом и потом пекашинцев, мы вынуждены были менять за границей на станки и оборудование для возрождаемых фабрик и заводов; и о том, как советские люди делились последним куском хлеба с разорёнными войной братскими народами освобождённых стран Европы; и о том, как, воодушевлённые разгромом немецкого и японского империализма, поднялись на борьбу за свободу и независимость народы Востока, которым тоже надо было помогать, памятуя о своём интернациональном долге.

Но никаких – ни художественных, ни публицистических – попыток взглянуть на жизнь и быт деревни первых послевоенных лет с общегосударственных позиций в романе нет. Всё сводится к изображению своего рода «разлада» между «мечтой и действительностью»: вот, дескать, чего ждали, а вот что получилось на деле. И перед нами одна за другой возникают тягостные картины разорения и обнищания колхозников да и всего колхоза «Новая жизнь». Сцены взимания с крестьян различных поборов – денежных и натуральных налогов, страховок и займов – рисуются с особым вкусом и невольно напоминают выколачивание «недоимок» становыми приставами и урядниками самодержавной Руси,

Вот на «правежной табуретке» налогоплательщиков – колхозник Иван Яковлев:

«Обложили беднягу с трёх сторон: спереди – уполномоченный райкома, с флангов – Денис Першин (председатель колхоза. – П.С.) и учитель Озеров, парторг, бледный с непривычки, и ещё Ося-чахоточный, налоговый агент, тоже клюёт в больное темечко.

Иван и так и эдак: один лаз попробовал, другой – крепко зажали, не выскочишь».

Заканчивается эта сценка – не скажу, надуманная, но, безусловно, «заострённая», такими словами:

«Иван Яковлев поднялся с правежной табуретки, кулаки сжал – аж хруст пошёл по правлению. Но что тут делать ему со своими кувалдами? Не на войне. Так и понёс, не разжимая, на выход».

Известно, что многие первенцы нашей индустрии воздвигнуты на средства, собранные по государственным займам. Не менее известно и то, что советские люди в дни войны с большой готовностью отдавали на оборону страны не только сбережения – какие уж там были сбережения в эти годы у простого рабочего и крестьянина! – но и последний рубль. Восстановительный период также диктовал государству необходимость обращения к народу за помощью. И люди жертвовали всем с полным сознанием своего гражданского долга. Так можно ли теперь, по прошествии стольких лет, когда уже отпала необходимость в государственных займах такого масштаба, посмеиваться над патриотическими чувствами советских людей, точнее – даже отказывать им в этих чувствах?

Если верить роману, то не отдельные несознательные пекашинцы, а вся деревня, узнав о новом займе, только тем и озабочена, чтобы дать «стрекача» от уполномоченных по подписке. «Районщик с железными зубами», уполномоченный Гаврило Ганичев, заранее разработав план «обходного маневра» по захвату врасплох этих «стрекулистов», так объясняет Лукашину причину своего маневра «с блужданием по задам»:

«...Я на этих займах каждую весну.

Знаю колхозную публику. Ты к нему в закоулок, а он стрекача через поветь. Ты к следующему дому, а там уж кол в воротах. Понял? И тут треба пошевелить мозгой, а не с песнями вдоль деревни...»

Быть может, «районщик»-то малость «под мухой» – вот и плетёт бог знает чего? Но нет, оказывается, он прав. Проходя с ним по обычно людным местам, Лукашин убедился, что сейчас здесь ни души, «будто жизнь остановилась в Лекашине». Постыдно бродят они «по задам», но, увы, ганичевский «маневр» не удался: в одном доме их встретил увесистый замок, ворота другого нашли подпёртыми изнутри «приставкой», а колхозницу Прасковью извлекли из хлевка под торжествующий возглас «районщика»: «Вылезай! Не овца ещё, чтоб в хлеву жить».

Эти «весёлые» зарисовки сменяются удручающе тяжёлыми картинами «агитации» в домах старика Яковлева, фронтовика-инвалида Петра Житова и кузнеца Ильи Нетесова – картинами, свидетельствующими о том, что колхозники якобы воспринимали заём примерно так же, как наши дедичи и отичи – татарский ясак. Заканчивается вся эта «эпопея» ничем не прикрытой насмешкой над итогами подписки, как над сплошным очковтирательством.

К счастью, здравствуют ещё наши современники старшего и среднего поколений, которые могут рассказать молодёжи о событиях и свершениях тех лет, в том числе и о самоотверженной помощи народа государству своим трудовым рублём, нечто противоположное тому, что рассказал Ф.Абрамов.

Принцип материальной заинтересованности в труде большевики открыли не сегодня. Но его нелегко было проводить в годы, о которых повествуется в романе. И крестьянин об этом знал. Знал и снова шёл на жертвы, отдавал последнее, но не покидал своего поля, которое после войны стало для него главным полем сражения. И благодарное Отечество никогда не забудет этого подвига советского хлебороба.

Конечно, было всякое. Видимо, бывало и так, как описано на последних страницах романа. В самый разгар жатвы люди, узнав, что трудодень окажется пустоват ввиду высокого плана хлебозаготовок, дружно разбежались по грибы и ягоды. А урожай был богатый, зерно полновесное! И вот – разбежались... На токах – только вороньё. Что ж, «молотите зерно, вороны, – с горечью думает Михаил Пряслин, наблюдая вороний «обмолот». – Никто вам не помешает. Вот для кого, оказывается, люди рвали из себя жилы – для ворон».

Да, возможно, было и такое. И всё-таки это частный случай в ряду бесчисленных примеров иного, подлинно гражданского понимания государственных интересов. Не таков русский крестьянин, привыкший даже в довольстве беречь каждую корку хлеба, чтобы вот так, на ветер пустить плоды своего труда и пота. Вообще не в характере советского человека действовать по закону буржуазных джунглей: «Ах – не мне? Значит – никому! Жируй, вороньё!»

Чем же объяснить, что писатель, несомненно любящий своих героев-тружеников, принимающий их беды и горести близко к сердцу, искренне желающий им добра, в конечном счёте незаслуженно «приземляет» их, отказывает им в высоких гражданских чувствах, присущих самой природе советского характера?

Ответ на это содержится в раздумьях Анфисы Петровны – пожалуй, самого светлого и героического образа во всём романе.

«Да, что-то менялось в жизни, какие-то новые пружины давали себя знать – она, Анфиса, это почувствовала, – а какие? Раньше, ещё полгода назад, всё было просто. Война. Вся деревня сбита в один кулак. А теперь кулак расползается. Каждый палец кричит: жить хочу! По-своему, на особицу.

А может, она всё это выдумывает?»

У Анфисы Петровны хватило житейской мудрости усомниться в справедливости своего наблюдения. Ведь окажись оно достоверным, это означало бы распад коллективистских и рост индивидуалистических начал (каждый «по-своему, на особицу»). Но всегда ли убеждён в несостоятельности этого наблюдения сам автор? Судя по всему, далеко не всегда. «Кулак» у него явно «расползается» – и не потому, что так диктует жизнь, а в силу предвзятого, субъективистского взгляда на неё. Поэтому во второй части романа герои всё больше разобщаются, уходят в себя, в свои узколичные и семейные интересы, проявляя равнодушие к интересам общественным.

Поставив своих героев перед ожиданием каких-то необыкновенно радужных и немедленных изменений после войны, Ф.Абрамов по логике вещей вынужден был вести их по пути разочарования, порой вплоть до пессимизма. Таков, скажем, путь Михаила Пряслина – одного из главных персонажей романа, под конец прямо-таки отчаявшегося от бесчисленных ударов судьбы, а конкретнее – от незадачливых, мол, условий колхозного житья-бытья.

Вообще судьбы почти всех героев романа складываются далеко не обнадёживающим образом. Гибнет никем не понятый, всеми презираемый, честный и благородный Тимофей Лобанов. Снова взялись «криводушники» за многократно, но несправедливо пострадавшего Евсея Мошкина. Спивается фронтовик-инвалид Пётр Житов. Плачет, как ребёнок, задавленный разными «поборами» кузнец Илья Нетесов, дочурка которого от недоедания доведена до «тэбэцэ». Коротает свой век с нелюбимым человеком красавица Варвара Иняхина. «Пожертвовала собой, чтоб спасти семью», обаятельная в своей чистоте и непосредственности Лиза Пряслина. Не скоро заживёт душевная рана Анфисы Петровны, которую совершенно незаслуженно сняли с поста председателя колхоза и никто даже не сказал ей спасибо за её многотрудные дела в годы войны. Всё более мрачнеет Лукашин, мечтавший о подъёме колхоза, но на собственном опыте убедившийся в безнадёжности своих усилий. И даже «сам», «п е р в ы й», как величают в районе властного, не терпящего возражений Подрезова, бесперспективен и как личность, и как партийный руководитель. Он всё больше отдаляется от народа, не столько руководит, сколько командует им, а вместе с тем уже ощущает на себе недрёманное бериевское око какого-то ничтожества Дорохова.

Кто же «процветает» в романе, кто пользуется теми благами жизни, к которым, по воле автора, устремлены помыслы большинства героев произведения? Оказывается, только двое – эгоист, приспособленец, вертопрах и хвастун Егорша Суханов, который, став трактористом в лесхозе, уже претендует на то, чтобы «отдыхать культурно, ибо его здоровье – это уж не его здоровье, а здоровье рабочего класса», а также пристроившаяся в городе Дунярка – несостоявшаяся любовь Михаила Пряслина.

На мой взгляд, в романе отчётливо просвечивает противопоставление города деревне.

Мы хорошо помним не только сёла, но и города первых послевоенных лет. Даже непосредственно не пострадавшие от бомбёжек и военных действий города страдали от холода, голода, от предельной перенаселённости. Жили и на чердаках, и в подвалах, и в теплушках, загнанных в станционные тупики, и в палатках на окраинах. Горожане были одеты кто во что горазд: в поношенные, видавшие виды шинели и в латаные-перелатанные куртки, в обшарпанные пальтишки на рыбьем меху и в какие-то немыслимые кацавейки; на ногах – хорошо ещё, если кирзовые сапоги, а то и просто какие-нибудь опорки. И никого это не удивляло, не шокировало. А вот горожан из романа Ф.Абрамова шокирует даже шапка Михаила Пряслина. Все на него оглядываются, Дунярка же поясняет с насмешкой: «А здесь любят, когда по улице ряженые ходят».

У самой Дунярки – «тонкий городской чулок» поигрывает на солнце, на руке – гранёные часики. А потом, из письма Егорши, мы узнаём, как благоденствует Дунярка, выйдя замуж за своего лейтенанта:

«Вот, брат, как надо устраиваться! Квартирка из трёх комнат, свёкор – большая шишка, литерную карточку получает, ходят по коврам, и тут же, в колидоре, имеется кабинет задумчивости, туилетом называется. В общем, житуха у Дунярки на большой».

Вот так и представлен в романе город, развративший не только Дунярку, но и внёсший свою долю в развращение и до того уже испорченного Егорши. Город рабочего класса – верного друга и союзника крестьянства – авторы некоторых наших «деревенских» повестей и романов почему-то живописать не любят.

В заключение, даже не полемизируя, приведу две цитаты из статьи В.Иванова «Факты жизни и художественное обобщение», опубликованной в № 22 «Литературной газеты»:

«Правда, трудности пекашинцев порой слишком сгущены. Но это авторский просчёт, а не нарочитая заданность».

Ещё:

«Рисуя самые большие трудности, пережитые советской деревней, он (Ф.Абрамов. – П.С.) не впадает а тенденциозное очернительство, а остаётся жизнеутверждающим художником».

Предоставляю самому читателю судить, насколько авторский просчёт отличается от нарочитой заданности и в какой мере Ф.Абрамов выступает в своём новом романе жизнеутверждающим художником.

 

Пётр СТРОКОВ

 

ОТ РЕДАКЦИИ:

Талантливый роман Фёдора Абрамова «Две зимы и три лета» вызвал не только интерес у читающей публики, но и литературный спор. Этот спор находит отражение и в самом факте публикации на страницах еженедельника «Литературная Россия» статей двух критиков – А. Михайлова и П.Строкова, по-разному оценивающих роман, его удачи и просчёты.

Мы преднамеренно идём на публикацию разноречивых суждений о романе, имея в виду, что наш читатель вполне способен оценить, чьи критические суждения являются более объективными и справедливыми. Естественно при этом, что читатель вправе спросить: ну, а редакция? Каково мнение самой редакции о романе? Нет, мы не собираемся скрывать от читателя свою позиции: в споре. Многое мы принимаем у А.Михайлова, когда он говорит о талантливости авторского пера, об умении лепить характеры, о народной основе языка Фёдора Абрамова. Но мы никак не можем принять главной посылки критика А.Михайлова, который видит в романе «Две зимы и три лета» достойное продолжение летописи жизни колхозного села. Мы не ощутили в этом романе «неиссякаемого запаса оптимизма», который, как утверждает А.Михайлов, сокрыт «в характерах сельских тружеников». Наоборот, наше прочтение романа ближе к прочтению его критиком П.Строковым.

А.Михайлов не уверен в том, что в романе были необходимы «ободряющие слова» для «нетерпеливых читателей», содержащиеся в обращении «Вместо эпилога».

Мы тоже не видим нужды в этих «ободряющих словах», но совсем по другим причинам. Мы полагаем, что никакая авторская бодрость в эпилоге не способна изменить ни читательского впечатления о пекашинской колхозной послевоенной деревне, ни объяснить, ОТКУДА появились на Пинежье новые дома «с электричеством, радио, с мебелью...»

В самом деле, откуда? Хотел того автор или нет, но П.Строков справедливо увидел в романе некое противопоставление города деревне. Ведь намекает же председатель колхоза Иван Лукашин на то, что страна могла СРАЗУ ЖЕ после войны накормить досыта изголодавшихся женщин деревни. МОГЛА. Значит, не хотела? А первый секретарь райкома КПСС Подрезов на щекотливый вопрос Лукашина на сей счёт отвечает: «...мы с тобой солдаты, а не думальщики...». Выходит, Подрезовы явно не причастны к тому, что «перемены на Пинежье большие»... Кстати сказать, и солдаты наши тоже умеют думать!

Для художника всегда является первоосновой вопрос, с каких социальных позиций рассматривать любое явление жизни. Можно, к примеру, посочувствовать «совестливому и чистому в своих помыслах» молодому Михаилу Пряслину, когда ему не удаётся продать на рынке по 40 руб. за килограмм мясо погибшей коровы-кормилицы (а последние килограммы почти «задаром» продать в городскую столовую), но можно хотя бы чуть-чуть стать и на позицию «городских баб», которые часами выжидают на солнцепёке, когда мясо начнёт портиться, – может, тогда Михаил Пряслин сбавит цену...

Есть «уязвимое место» и в статье П.Строкова, когда он лишь скороговоркой замечает, что в послевоенной деревне нелегко было сочетать моральные и материальные стимулы колхозного труда. Да, нелегко. Но это ещё не значит, что в этой области не было у нас серьёзных упущений. Мартовский Пленум ЦК КПСС (1965 г.), как известно, отмечал, что тяжёлые последствия культа личности особенно сказались в послевоенный период в сельском хозяйстве. Но вместе с тем это обстоятельство не способно оправдать концепцию автора романа. Ведь тот же Пленум ЦК не случайно подчёркивал, что после войны – до 1959 года – в нашей стране шёл ЗАМЕТНЫЙ ПОДЪЁМ СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА. Особенно подчёркивалось партией то, что культ личности «не мог остановить поступательное развитие советского общества». В том-то и беда романа «Две зимы и три лета», что он не даёт и намёка на это – поступательное – развитие. Эпилог автора таким образом повисает в воздухе.

У В.И. Ленина есть высказывание: «Весь дух марксизма, вся его система требует, чтобы каждое положение рассматривать лишь (α) исторически; (β) лишь в связи с другими; (γ) лишь в связи с конкретным опытом истории».

Мы убеждены, что это ленинское положение не может не приниматься во внимание и художником, типизирующим явления жизни. Мы видим изъян романа Фёдора Абрамова главным образом в том, что, задумав локальное повествование, он пренебрёг «конкретным опытом истории». Заведомая «локальность» не освобождает роман от законов художественного обобщения. А отрыв от живой почвы времени мстит за себя. Поэтому-то и понятен вопрос критика П.Строкова: «Просчёт или заданность?».