Материалы по номерам

Результаты поиска:

Запрос: год - 1970, номер - 31

Адольф Урбан. КОНТРАСТЫ И МЕТАФОРЫ

Рубрика в газете: , № 1970/31, 28.05.2015

Андрей Вознесенский. «Тень звука». Издательство «Молодая гвардия». 1970. 264 стр. 2 руб. 20 коп.

 

Вокруг поэзии Андрея Вознесенского поулеглась газетно-журнальная волна. Его имя называют не так уж часто. Стало даже признаком хорошего тона снисходительно качать головой или иронически улыбаться, когда заходит о нём речь, – старомоден, как модерн.

Но книги его по-прежнему пользуются успехом. Новые стихи читаются с вниманием и любопытством, хотя, может быть, и без прежних споров – без того безоговорочного отрицания и абсолютного утверждения, свидетелями которых мы были ещё лет пять тому назад. Просто он занял своё место в поэзии. И те, кому нравятся его стихи, и те, кому они явно не по вкусу, вынуждены были привыкнуть к тому, что место занято, оно его, это место.

Факт, впрочем, требует объяснения. Он не просто явился результатом самоутверждения поэта. Не возник он и сам собой. В нём, конечно же, отразился итог времени, его внутренних процессов. Отошли в прошлое преувеличенные увлечения техницизмом. С беспощадной ясностью обозначилась вся сложность проблем, сопутствуюших научному и техническому прогрессу. Безоговорочная вера в стремительное и безоглядное развитие техники, в преображение и переустройство мира по выработанному человеком плану встретилась с суровой необходимостью беречь равновесие в природе, ресурсы которой оказались не безграничными. Столкнулись романтика мысли и проза материальной жизни.

Нечто похожее произошло и в читательских интересах. Эти интересы сместились, точнее, расширились, пристрастия лишились модного единообразия. И стало ясно, что поэзия не может питаться одним постоянным источником, вечно жить несколькими избранными именами. Она всегда находится в движении, живёт, обновляя свою кровь. В ней тоже существует закон равновесия. Преувеличенные увлечения заканчиваются естественным перераспределением интересов.

Вот и возник этот обратный процесс. Имена, с которыми ещё недавно связывали будущее поэзии, поспешно отодвигались в прошлое. Талантливость, которая никем не подвергалась сомнению, объявлялась исключительной рекламой. Многим, вероятно, памятна ещё статья А.Передреева, в которой он стремился доказать, что в поэзии Вознесенского ничего интересного нет и никогда не было, кроме развязного самодовольства и шумного эгоцентризма.

Что ж, постараемся извлечь уроки из этого громкого прощания с недавней модой и вслушаться в наступившую затем тишину. Может быть, именем этой тишины и названа новая книга Вознесенского – «Тень звука». Посмотрим на неё как на явление современное и историческое – к тому нас приглашает большой раздел новых стихов и краткое избранное в конце сборника, объединённое в раздел «Эхо». Перед нашими глазами – десять лет активной творческой жизни, пунктиром обозначенное движение к сегодняшнему итогу.

Принято ссылаться на метафоричность, яркость, контрастность поэзии Вознесенского. В.Катаев в предисловии применяет к его книгам формулировку Ю.Олеши – «депо метафор». Однако сама метафора или даже книга метафор ничего не значат без внутренней связи, без цели, без задачи.

С этого, видимо, и надо начинать. Конечно же, поэзия Вознесенского – прежде всего поэзия смысла. И сколь бы ни была изощрённой, сложной, а порой и смутной её форма, за всем этим стоит мысль, осознанное чувство, более того, даже в запутанных ассоциативных рядах есть своё публицистическое задание. Те проблемы, о которых говорилось выше, вошли в его поэзию с необыкновенной остротой, конкретностью, напором. Его поэзия изначально конфликтна, контрасты её имеют под собой подлинные основания, указывают на контрасты самой жизни, и Вознесенский деятельно стремится привлечь к ним внимание читателя. Отсюда яркость красок, громкость тона и даже некоторая экстравагантность. Это – поэзия публицистическая, поэзия гражданская. Даже эпатаж, которому поэт отдал дань, не объясним одним лишь стремлением удивлять и озадачивать. Имел он цель и вызвать на спор, остро, до парадоксальности сформулировать разные точки зрения, чтоб потом их открыто и горячо обсудить.

Публицистическую мысль и страсть легко проследить по разным направлениям – в стихах о призвании поэта, в теме исторической и в интимной лирике. Ни одна из этих тем не замкнута в себе, все они просвистаны ветрами времени, окольцованы той самой метафорой, которая позволяет в одной строчке дать ближнее и дальнее, частное и общее, выявить конфликтное начало. Как в «Озе»:

Ужели и хорей, серебряный флейтист,

погибнет,

как форель погибла у плотин?

Юношеский голосок хорея – перед ревущим циклотроном, нежная форель – под стальными лопастями турбины! «Оза» была для Вознесенского программной вещью. Он с яростью отказывается от приписанной ему роли певца атомных распадов, роботизированного технического благоденствия. Центр человеческого бытия – «любовь – великая боязнь», «чудо поцелуя и ручья», хрустальные леса «после заморозков поутру», «душа», а не «громада программированного зверья», не заданная «комбинация аминокислот». Почти одновременно написано яростное и умоляющее: «Тишины хочу, тишины... Нервы, что ли, обожжены? Тишины...»

Не измена ли это себе прежнему? Где же головокружительные скорости, яркость, громогласие? А вот даже в самом заглавии: «Тишины!». Заметьте, с восклицательным знаком. Тишина востребована зычным голосом, во всю силу лёгких. Внутри стихотворения запрятана и скорость, когда «звук запаздывает за светом». А сама природа обращает на себя внимание тревогой, яркостью, настороженным ожиданием: «И из псов, как из зажигалок, светят тихие языки».

Так что же, в самом деле, происходит? Раздирают противоречия? Отказывают испытанные моторы метафор? Наступает амортизация? Сам поэт как бы поддерживает эту версию:

Я – в кризисе. Душа нема.

«Ни дня без строчки», – друг мой точит.

А у меня –

ни дней, ни строчек.

Поля мои лежат в глуши.

Погашены мои заводы.

И безработица души

зияет страшною зевотой.

Всё так, да только книга вышла в свет, и большая книга, которую не напишешь при безработице! А стихотворение, столь полемически начатое, заканчивается словами: «деградирует весна на тайном переломе к лету». Хороша деградация!

Значит, опять пустая игра, попытка провести на мякине, обманные маневры? Однако читайте от страницы к странице. Эта напряжённая поза сохраняется везде. Вот прижатая камушком записка объясняется от чьего-то имени в любви: «Прохожий, я тебя люблю!» Но в круг этой любви попадает всё – опушка, зверюга, разлука, коняга, «сумасшедшие пути», «цена боёв и риска» и даже сама гибель: «Несёшь мне гибель, почтальонша? Прохожая, тебя люблю!» Далеко разведены полюсы любви. Между ними столько противоречивого, что ни о каком спокойствии и тишине и думать нечего. Стихотворение «Строки Роберту Лоуэллу» с ещё большей настойчивостью варьирует сходную тему: «Мир пиру твоему, земная благодать, мир праву твоему меня четвертовать». Но и это стихотворение не замкнуто одним решением. Горькие и разочарованные строки по контрасту сменяются решением деятельным и просветлённым: «Мир мраку твоему. На то ты и поэт, что, получая тьму, ты излучаешь свет».

Разного рода эти контрасты. В «Общем пляже № 3» между человеческой «уплотнённостью, как в аду» и свободным дыханием природы, её гармоничными и плавными превращениями:

Я люблю уйти в сиянье,

где границы никакой.

Море – полусостоянье

между небом и землёй,

между водами и сушей,

между многими и мной;

между вымыслом и сущим,

между телом и душой.

В «Нью-Йоркских значках» и в «Диалоге Джерри, сан-францисского поэта» это социальные контрасты капиталистического мира, это напряжённое несоответствие между любовью и войной, между жизнью, даже нищей и жалкой, я организованной машиной убийств в государственном масштабе. В «Диалоге Джерри...» как раз и сформулирован поэтический смысл этих контрастов: «В ответы не втиснуты судьбы и слёзы. В вопросе и истина. Поэты – вопросы».

Вознесенский не изобретает успокоительных истин. Он везде расставляет эти напряжённые вопросы, выявляет контрасты, показывает полярные стремления.

Ведь, в самом деле, на технические излишества, например, на стандартизацию быта и мышления легко ответить: бегите в природу, игнорируйте машины, живите, как жили предки. И мы хорошо знаем, что этот утопический ответ сегодня сменил модный недавно техницизм, что патриархальные идиллии, антиурбанистические декларации можно встретить и в нашей поэзии, и в нашей прозе.

Но этот по внешности естественный выход – не выход. В небе всё равно будут реветь самолёты и ракеты. И на реках вырастут новые плотины. И новые города устремятся ввысь и вширь. В данном случае контраст, фантастический домысел, вопрос куда более уместны, чем сам собою напрашивающийся ответ.

У Вознесенского есть стихотворение «Стрела в стене». Для него полная реальность и древняя стрела, и новейшая «стена каркасной стройки», в которую она пущена рукой юной лучницы. «Вы думали – век электроники? Стрела в стене!» Стрела – символ бессонных, неотвратимых, вечных вопросов и чувств, которые действительны, как и сотни лет тому назад:

И под моим высотным домом

проходит тёмная вода.

Глубинная струя влеченья.

Печали светлая струя.

Высокая стена прощенья.

И боли чёткая стрела.

Вся суть в том, что у стрелы сегодня больше шансов воткнуться в стену высотного дома, чем в деревянный муромский сруб. Если вдуматься в эту экстравагантность, то окажется, что она куда более точна, нежели попытка восстановить полное «соответствие» обстановки для стреляющего лучника.

В этом смысле особенно примечательно стихотворение «Роща». На первый взгляд, истина в нём вывернута наизнанку. Вместо того чтобы сказать: человек, не обижай, береги природу! – Вознесенский пишет:

Не трожь человека, деревце,

костра в нём не разводи.

И так в нём такое делается –

боже, не приведи!..

Неопытен друг двуногий.

Вы, белка и колонок,

снимите силки с дороги,

чтоб душу не наколол.

Это кажется позой, придурью, стремлением делать наперекор естественному ходу вещей. Но читаем дальше:

Не браконьерствуй, прошлое.

Он в этом не виноват.

Не надо, вольная рощица,

к домам его ревновать.

Такая стоишь тенистая,

с начёсами до бровей —

поистине

любовию не убей!

Отдай ему в воскресение

все ягоды и грибы,

пожалуй ему спасение,

спасением погуби.

Очевидно, что Вознесенский психологически усложняет проблему. Нужно учитывать не только односторонне понятый конфликт между человеком и природой, в который он сегодня нередко вступает, но и конфликты в нём самом. То, как он мечется между городом и природой, как мучительны для души контрасты между толчеёй в метро и спасительной тишиной леса. И как он, вынужденный спасаться любовью природы, в то же время должен строить свою жизнь с помощью техники. Вот почему – «не трожь человека», «любовию не убей». Просто речь идёт о современном человеке и современном его бытии. Такой разговор не менее труден, чем разговор о человеке вообще, о природе вообще.

Нынешняя немодность Вознесенского совсем не означает, что права мода. К вопросам, которые поэт поднимает, к его контрастам волей-неволей придётся вернуться. Да, впрочем, они стоят как проблема дня. И существует проблемная поэзия Вознесенского, тесно с ними связанная.

Всё это не значит, что Вознесенский своими контрастами, своими метафорами уловил всю сложность вопросов. Метафора, которая для Вознесенского – «мотор формы», по самой своей сути зерниста. Она берёт разные области жизни и резко их сближает, через все преграды прочерчивая соединительную прямую. Всё пространство между этими областями, по существу, остаётся неосвоенным. Метафора плохо приспособлена для выражения психологических движений, для обнаружения оттенков. И когда перед Вознесенским возникает сама природа во всём её блеске и душа во всей её сложности, только метафорой уже трудно обойтись. И, вероятно, именно в такие мгновения приходят к нему «скорбные минуты, когда не пишется» и «в бескризиснейшей из систем» наступает кризис. Может быть, именно в эти минуты создаются «изопы» – опыты изобразительной поэзии, стихи-рисунки, – не выводящие из кризиса, а углубляющие его. Мнимая сложность, интеллектуально-эстетическая атмосфера вокруг них кажутся ребячеством. В психологии творчества они ничего не объясняют. Если же говорить по существу, так сказать, жанра, то гребёнка с выломанными зубьями или «а луна канула» Вознесенского на фоне изощрённых перевертней В.Хлебникова, А.Кручёных или даже А.Туфанова бедны по фантазии.

«Изопы»не ведут ни к природе, ни к душе. И если эти понятия для Вознесенского не пустая условность, не только одна из составляющих в его контрастах, ему придётся в них углубиться, а для этого выработать свои способы психологического анализа, сделать свою образную манеру более гибкой и тонкой. И мне кажется, что в новой его книге есть немало стихотворений нового качества. Некоторые из них – «Стрела в стене», «Роща» – уже цитировались. Назову ещё «Вальс при свечах», «Тоску», «Шафера» и, может быть, лучшее во всей книге стихотворение – «Старая песня». В них не только контрасты, но и психологическая глубина, многомерность, богатство внутренних связей. Они уже в самом деле поставлены, как зеркала; перед душой, природой, конкретностью сложных человеческих отношений. И можно думать, что они являются прологом новой книги Вознесенского, новых его поисков.

 

Адольф УРБАН

г. ЛЕНИНГРАД

СЛОВО ПРОЩАНИЯ

Рубрика в газете: , № 1970/31, 28.05.2015

Рядом с нами на протяжении многих лет идут люди, которые заботятся о судьбах литературы, о наилучшем существовании пьес и их авторов, которые самоотверженно защищают литературные творения от искажений и от забвения.

В течение всей моей творческой жизни я сталкивался с такими людьми, хорошо помню руководителей Московского общества драматургов и оперных композиторов (МОДПИК), Всероссийского общества (Всероскомдрам), Всесоюзного управления по охране авторских прав (ВУОАП).

Передо мной проходят люди, возглавлявшие эти учреждения, стоявшие на страже авторских интересов, обеспечивавшие материальную базу жизни драматургов, поэтов, композиторов, авторов малых форм.

Одним из ветеранов охраны наших прав был недавно ушедший от нас Владимир Петрович Немешаев. Шестьдесят пять лет жизни, я не оговорился – ровно 65, он отдал делу охраны авторского права. Это был удивительный человек! Мозг его был подобен электронной машине, запоминавшей тысячи фамилий и десятки тысяч названий произведений. Он был живой летописью и вечно живым архивом. Память его потрясала нас.

Занимаясь историей советской драматургии, всегда можно было обратиться к нему с вопросом, за справкой, за разъяснением. Корректный, сдержанный, неукоснительно точный и удивительно скромный, он давал необходимый ответ. Он способен был сутками сидеть над отчётами, для того чтобы выяснить самую малую деталь: кому принадлежит то или иное произведение, когда написано и кем исполнено.

В архиве его есть дарственные книги писателей, есть письма, есть уникальные заметки о драматических и музыкальных произведениях. Шестьдесят пять лет он был товарищем и другом драматургов и композиторов. Его любили, его уважали, и память о нём сохранится в сердцах благодарных ему за его самоотверженный труд людей.

 

Исидор ШТОК