Максим ЗАМШЕВ. Дважды два – восемь

№ 2008 / 13, 23.02.2015

Вести разговор о сегодняшней литературе невозможно без того, чтобы не вернуться на пару-тройку десятилетий назад, в благословенную советскую эпоху. Ни для кого не секрет, что советская власть (как бы ни ругали её или обожали её питомцы и каким бы безразличием её ни награждали родившиеся много после) постепенно мифологизируется. Миф о советской власти включает в себя несколько ключевых понятий, одним из которых является высочайшее социальное положение писателя, безбедная писательская жизнь, гонорары, дома творчества, заграничные поездки, народная любовь. Конечно, всё было значительно сложнее, и далеко не так безоблачно и подлинно коммунистически, но факт остаётся фактом. И основа факта в том, что власть находилась со своими писателями в отношениях очень близких и весьма романтических. Спектр этой романтической близости простирался от обожания до отвержения и преследования, но был всегда замешен на взаимной страсти.

 

 Один мой друг как-то горько пошутил, что, мол, многие из нашего писательского поколения мечтают втайне о том, чтобы власть преследовала бы их, запрещала их книги, некоторые не отказались бы и от пресловутых «подвалов Лубянки» – какое-никакое, а внимание.

Но нам этого не суждено испытать. Власть к писателям в 2008 году скорее фригидна, чем пылка. А ведь было время….

90 процентов так называемых «шестидесятников», взращённых на якобы освободившей общественное сознание, а на деле вернувшей власть большевикам-космополитам хрущёвской «оттепели», не только существовали, но и были художественно интересны только в преломлении социально бытийной направленности творчества.

Очень многие книги Аксёнова, Гладилина, Можаева и даже Распутина ныне не способны вызвать у современного читателя того отклика, что был прежде.

Оказалось – и это печально, – что художественная составляющая не так велика, как хотелось бы…

И здесь встаёт ещё одна проблема, ещё одно ключевое отличие нынешней ситуации, от той, что создавалась в советские годы. Когда государство опекает деятелей культуры столь ревностно, так или иначе возникает вопрос самоидентификации художника, своеобразного соответствия постулатам сей взаимной страсти. Это не примитивное желание вписываться в цензурные требования, которые тоже изрядно мифологизированы за последние болезненно антикоммунистические десятилетия, это некий внутренний заказ, невозможность начать активно работать без привязки к тому, как отреагирует страна, то есть зритель, или же куратор из ЦК, или же цех коллег и т. д. и т. п.

Тех, кто мог выползти из этой крайне заманчивой внутренней трясины, было немного, и расплатой им за эту холодную и безразличную ко всему свободу была такая же холодная безвестность.

Что же теперь! Роман с властью окончен, и теперь власть – некая недоступная красавица в мехах и жемчугах, а писатель только и может, что смотреть ей вслед, оттесняемый толпой иных фаворитов с животными почти именами: дилер, киллер, олигарх, брокер… Можно бодро отрапортовать, что теперь все художники слова бедны, но свободны, и это позволяет им работать только для вечности, преподнося на иллюзорном блюде фантазий самые изысканные художественные яства. И есть в этом своя правда, свой положительный аспект. Ведь в прошлые тоталитарные времена занятие литературой помимо так необходимого развитому человеку самовыражения сулило немалые карьерные блага, как материального толка, так и общественного. Порой это приводило к тому, что на первый план выходили люди с далеко не феноменальными данными, но обладающие определёнными способностями нравиться начальству, делать то, что надо, быть во всём удобными. «Она его за муки полюбила»…

Не будем тревожить их прах, каждый вспомнит и назовёт в этой связи свои имена… Поколение, входившее в литературу в девяностых годах, уже не могло претендовать ни на что материальное, действовало лишь по велению сердца, эмоций, собственных маний, да и по массе других человеческих поводов, только не карьерно прирастающих. Ситуация почти идеальная для литературы, хоть и губительная для человеческого обретения литератора. Литература и вечность! Ликуйте! Вы обрели верных своих слуг!

Но не тут-то было… Одно дело – теория, другое дело – практика. Во-первых, оказалось, что свобода творчества никак не равна таланту, а порой и вовсе противоположна ему, а во-вторых, общество опять-таки попыталось создать некие правила игры, заставить молодых нравиться. Нравиться старым литературным бонзам, коммерческим издателям, продвинутым политикам, главным редакторам газет и журналов…

Опять детей стали в соблазн вводить, хотя посулы, конечно, по сравнению с прошлым роскошеством, были неисчислимо скромнее. Многие и тут повернулись в сторону благ. Снова умолчим об именах. Важна тенденция, а не её жертвы. Пока молодёжь выбирала, обретая крепость духа, в книжном пространстве стали происходить вещи и вовсе диковинные, которые перекрыли все эти пустяковые моральные вопросы: быть или не быть в Липках, в Дебюте, в тусовках, вне тусовок и пр.

Дело в том, что книги стали писать, и очень внешне успешно, все, кроме писателей. Артисты, политики, военные, просто дурочки с Рублёвского шоссе или дети поворовавших мэров северных и южных венеций. Эти книги стали занимать самые выигрышные места в книжных магазинах, их стали читать, обсуждать, всерьёз полемизировать, почти так же жарко, как прежде обсуждали перипетии жизни заграничных и далёких героев «Рабыни Изауры» и «Санта-Барбары».

С другой стороны, в противовес, а часто и совокупно, размытие системы приоритетов и шкалы ценностей стало активно продвигаться на интернет-ресурсах. Так, я лично, зайдя на один стихотворный портал, увидел, что чуть ли не в первых номерах рейтинга находятся стихи не только не интересные, но и профессионально чудовищно некачественные.

А что уж говорить о виртуальном, так любимом интернет-пользователями новом языке, уже названном «языком падонков».

Одним словом, давление на пространство литературы и языка в постсоветскую эпоху приняло куда более изощрённый и губительный характер. Помимо пренебрежения власти, собирающийся сегодня активно работать в литературе писатель сталкивается и с циничным коммерческим беспределом издателей, и попыткой втянуть себя в не свои поколенческие конфликты, и лицемерием и почти фашистской кастовостью интернет-литературы, и сознательным вталкиванием в заведомо маргинальную социальную нишу.

Со всем этим мы врезались в 2008-й, в год, когда уже пора всерьёз говорить о том, что будет с русской литературой в двадцать первом веке, после феноменально плотных на гениев девятнадцатого и двадцатого.

Как следует из всего сказанного, главным вопросом первой половины нашего века станет вопрос определения самой художественной литературы, а после этого – неизбежное выстраивание общей, ясной системы ценностей. Нынешнее книжное и словесное дело настолько дьявольски всерьёз запутано, что надо будет время, чтобы читатель отмылся и понял наконец, что к чему. Наивно полагать, что этот процесс кто-то может, а тем более должен контролировать на государственном уровне. Утопия! Уже проходили! Процесс определения художественной литературы должен начаться в сознании сначала интеллектуальной части общества, а затем захватывать всё большие и большие пласты. И он уже идёт!

Читатель, наверное, давно ждёт от меня имён и сварливо ворчит: где оно, мол, это пресловутое молодое поколение. Не знали, не слыхали, не читали. Что ж! Ваши проблемы, господа, ваши проблемы! Надо сказать, что меня до сих пор удивляет, что литература в России уцелела и насытилась молодыми соками. Слишком уж много было предпосылок для обратного.

Во-первых, очень мало на кого из поколений предыдущих можно было ориентироваться. Среди старших царила в большей части растерянность или в лучшем случае активная тоска по тому, как было раньше хорошо. Да, были примеры высокой гражданской мужественности и художественного терпения, у каждого они были свои (для меня это Пётр Проскурин, Владимир Гусев, Александр Проханов, Валентин Сорокин, Сергей Есин, Владимир Бушин, Николай Федь), но их, как говорится, по пальцам перечесть. В основном оглядчивость, растерянность, вялое предательство. И неизбежное покровительственное отношение к молодёжи, которое вызывало уже не раздражение, но иронию. В среднем поколении дела обстояли ещё печальнее. Эти люди, которым уже в районе пятидесяти лет, а то и за, почему-то решили, что вся русская литература остановилась на них, что они последними были на ранней своей заре обласканы лучами советского литературного благополучия, и это и есть главное общественное событие последнего времени. Остальное – чепуха! Не все, конечно, такие. Я бы выделил в положительном смысле умного и талантливого Юрия Полякова, (несмотря на всю мою яростную критику его политической линии в «Литературной газете», которая, кстати, с той поры поменялась), феерично яркого Александра Трапезникова, тончайшего Михаила Тарковского).

Во-вторых, само серьёзное занятие литературой предполагало немалые житейские жертвы, действительность ставила задачу не только жить, но и выживать, а литературное ремесло не только этому выживанию не способствовало, но подчас и мешало. Отсюда требовались недюжинные силы и воля, чтобы не махнуть на всё рукой и не принять почти постыдный в данном случае менеджерско-рыночный удел.

И в-третьих, поколенческие и литературные задачи стояли очень серьёзные, требующие настоящей зрелости. Из этих задач-проблем, кстати, и выросла нынешняя блистательная, на мой взгляд, литературная плеяда.

Первая проблема – это сочетание, противодействие и взаимодействие этики и эстетки в художественном тексте. Опыт русской литературы прежде основывался на тоталитарной, очень чётко позиционируемой автором этике. Так, Достоевский не оставлял нам выбора в симпатиях в противостоянии Раскольникова и Порфирия Порфирьевича, хотя один убийца, а второй просто делает свою работу, да и Толстой заставлял восхищаться всех и Наташей Ростовой, и Анной Карениной, несмотря на то, что обе они изменщицы. Любимые герои автора – любимые герои читателя.

На этом поприще русская литература достигла высот неведомых и непререкаемых… Требовался другой подход. Я думаю, что подход этот в разделении этики и эстетки таким образом: сам по себе текст, созданный автором и никем ещё не прочитанный, может быть определён, и вообще зиждется на категориях эстетических, на таком свете и тайне, которые озаряют любое настоящее произведение искусства, а этика начинается только в глазах читателя. Если читатель, конечно, этого желает. И этика эта будет разная. Молодёжь вслепую поняла этот принцип.

Так, например, тексты очень одарённой Анны Козловой производят этический шок. Но эстетика текста в другом. Всё это замешено на неприятии абсолютной постоянной лжи всех окружающих, и понимание этой лжи делает текст честным, пусть в этой распущенности героев много ещё детской обиды, да и писательница ещё молода.

А вот Василина Орлова в своём горизонтальном и композиционно сложном романе «Пустыня» решает близкую задачу, но в более утончённой психологической манере. Но в тексте опять только эстетика, эстетика переживания боли, тоски.

Глубоко эстетичны тексты Сергея Шаргунова, Романа Сенчина, Дениса Гуцко, Германа Садуллаева и многих, многих. Не хочется впадать в выстраивание рядов, дать полный список имён – не моя нынешняя задача. Глупо было бы полагать, что сегодня писатель может быть погружён только в пучины эстетки.

Как вторая сторона эстетической медали, на неласковом солнце двадцать первого века блестит социальная психология. Писатель, в принципе, не может быть удовлетворён окружающим себя миром, и тем более системой.

Так, в двадцатом веке очень талантливые писатели Восточной Европы не могли обойтись в своих книгах без антитоталитарной составляющей. И невдомёк им было, что это приведёт к разрушающей неуклонно европейские этносы политкорректности. Ярким примером может служить любимый мной Милан Кундера.

Но время прошло, вокруг либеральный фашизм с полным презрением к человеку духовному. И писатель не может не чувствовать этот конфликт, не может не отражать его на своих страницах. Этот конфликт подарил русской новой литературе одного из самых ярких писателей Захара Прилепина, создавшего в романе «Санькя» фактически аналог фадеевской «Молодой гвардии», на новом витке литературного напряжения.

Все, кого я назвал и не назвал, молоды. Не знаю, все ли из них готовы к тому, что после 2008 года нас будут заставлять признавать, что дважды два восемь, что атака на русское художественное сознание усилится, а вконец обнаглевшим издателям будут сниться в эротических снах постаревшие Оксана Робски и Ксения Собчак, что надо будет сжимать зубы и, не исключено, удалиться в извечно благородный русский андеграунд.

Впрочем, я не пророк. На дворе 2008-й! И возможны разные чудеса…

 

Максим ЗАМШЕВ

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *