Эпоха в лицах: Эльдар Ахадов

Рубрика в газете: Эпоха в лицах – XXI век, № 2026 / 10, 13.03.2026, автор: Эльдар АХАДОВ

«Радость жизни главенствует в произведениях Эльдара Ахадова. Он возвращает раздробленный мир в состояние первоначального единства», – так Александр Карпенко в журнале «Южное сияние» определил главное свойство прозы и стихов успешного писателя международного уровня, который три десятилетия проработал горным инженером на Крайнем Севере. Известный исследователь, автор более сотни книг, изданных в 46 странах, председатель топонимической комиссии Красноярского отделения РГО, бывший руководитель литературной студии для незрячих «Былина», Эльдар Ахадов уникален тем, что его слово рождается из живого опыта полярных экспедиций и общения с шаманами от Таймыра до Тувы. О том, почему точные координаты всегда приблизительны, как поэзия помогает маркшейдеру видеть сквозь землю и зачем древним топонимам статус культурного наследия, – в нашем интервью.

 

 

– Эльдар, вы окончили легендарный Санкт-Петербургский горный университет, работали в горах Кавказа, а с 1986 года – в Восточной Сибири и на Крайнем Севере. В какой момент горный инженер уступил место писателю?

– Писатель появился намного раньше инженера. Это случилось 2 мая 1968 года. Я был тогда учеником первого класса 178-й бакинской школы. Так что лира и теодолит сосуществуют во мне с самого детства, просто в разные периоды жизни то один, то другой инструмент выходил на первый план. Но они никогда не враждовали. Напротив, моя инженерная судьба оказалась лучшим даром для писателя. Я попадал в такие места, о которых большинство не имеет представления. Мне не нужно было ничего выдумывать или выискивать в пыли библиотек – жизнь горного инженера сама преподносила мне сюжеты книг. Каждое новое месторождение, каждая встреча в тундре, каждый разговор с буровиком или оленеводом становились страницей.

Помимо художественного творчества, я много времени уделял научно-практической деятельности. Минералогия, маркшейдерия, география, история, литературоведение, топонимика, природоведение… Итогом этих изысканий стали книги и статьи, где инженерное мышление работает на гуманитарное знание.

Вот лишь несколько примеров такого синтеза. В 2002 году в «ОЛМА-ПРЕСС» вышла «Каменная азбука» – сказка о минералах и драгоценных камнях для младших школьников. В 2007-м – поэтическое сказание «Ненецкий пантеон» о мифологии и духовном мире этого народа. Потом были «Кругосветная география русской поэзии» (2016), где я собрал стихи русских поэтов XVIII-XX веков о странах, в которых они побывали, и сопроводил их географическими комментариями. Тогда же вышла моя статья в «Маркшейдерском вестнике» о значении геодинамических полигонов при поисках нефти и газа. А в прошлом году вышли сразу две книги, важные для меня: «О топонимике Центральной и Восточной Сибири» и «Храм нашей памяти. О тюркской топонимике Евразии». И вот сейчас издательство «Офсет» выпускает мою новую книгу – «Философия Севера. Заметки маркшейдера». В ней опыт писателя и горного инженера сплелись особенно тесно. Это не просто записки – это попытка увидеть Арктику глазами человека, который не только чувствует её красоту, но и знает её недра, её тектонику, её глубинный скелет.

 

 

– Маркшейдер – это точная наука: координаты, планы, недра. Поэзия и эссе – стихия вольная. Как они уживаются внутри одного человека? Где проходит граница между рабочим полевым дневником и литературным текстом?

– В этом и заключается главный парадокс. Маркшейдер должен уметь задавать направления и определять координаты глубоко под землёй. А поэт мысленно продляет эти направления сквозь всю толщу планеты – и вдруг выясняется удивительная вещь: куда бы ни была направлена твоя линия, она, в конце концов, исчезает в звёздном небе. Потому что вокруг нас только небо. Это прозрение многое изменило в моём понимании профессии. Не всё, что мы видим, действительно существует. Не всё, что действительно существует, мы можем увидеть. Каждую ночь мы наблюдаем свет звёзд, многие из которых погасли миллионы лет назад. А если и не погасли, то сейчас находятся совсем не там, где мы их видим. Реальное не всегда уловимо, уловимое – не всегда реально.

Маркшейдерия связана с определением координат. Но с какой бы точностью мы ни работали, обязательно останется погрешность. Почему? Потому что мироздание существует благодаря приблизительности и вариативности. Точного времени и точных координат чего-либо не существует в принципе. Любые координаты в пространстве, по сути, не точки и не волны, а микроскопические облачка вибрации. А у вибраций нет и не может быть конкретных точечных физических координат. Они всегда приблизительны, и в пространстве, и во времени.

Если бы я не был одновременно и маркшейдером, и поэтом, вряд ли я догадался бы об этом. И уж точно не смог бы описать.

Что касается границы между дневником и литературой… В полевых условиях я всегда делаю записи – быстрые, точные, иногда сухие. Но потом, возвращаясь к ним, я слышу не только цифры и факты, но и гул ветра, и скрип снега, и голоса людей. И тогда начинается литература. Это не переписывание, это – воскрешение.

 

 

– В одной из рецензий вас назвали «Джеком Лондоном русского Севера». При этом ваши произведения переведены на множество языков и изданы в 46 странах. Чем русский Север может заинтриговать зарубежных читателей в разных концах света? Чем эта тема им близка?

– Мой литературный путь неразрывно связан с основной профессией и путешествиями по Крайнему Северу. Значительная часть моих работ посвящена Арктике, Сибири и культуре коренных народов. И здесь есть одна важная особенность: это не взгляд со стороны, не туристические заметки и не кабинетная этнография. Это жизнь изнутри.

Уникальный опыт существования в условиях Крайнего Севера и тысячелетняя мудрость малочисленных народов арктического региона сегодня оказались невероятно востребованы в мире. Человечество устало от бетона и гаджетов, оно ищет корни, подлинность, те смыслы, которые ещё сохранились в тундре и тайге.

Кроме того, в мировой литературе очень мало примеров истинного синтеза инженерного мышления, глубокой поэзии и качественной эссеистики. Обычно либо одно, либо другое. А здесь получается объёмная картина: человек не только чувствует Север, но и понимает, как он устроен – геологически, географически, топонимически. Это даёт тексту особую достоверность.

И, конечно, тема экологии и возвращения к корням сейчас на пике популярности в мировом издательском и читательском пространстве. Люди в Европе, Америке, Азии начинают понимать, что без сохранения природы и традиционных культур у человечества нет будущего. А Арктика – это своего рода камертон, по которому можно сверять состояние планеты.

 

 

– Вы возглавляете топонимическую комиссию Красноярского отделения РГО. Север для вас – не просто территория, а пространство имён и смыслов. Какие географические названия, которые вы изучили, вам особенно дороги?

-Древние географические наименования – это храм нашей памяти. Я убеждён, что им необходимо придать официальный статус объектов нематериального культурного наследия. Потому что с уходом названия уходит и знание о том, кто здесь кода-то был, кто эту землю первым исследовал и обживал.

До рождения письменности и даже до рождения устной речи в человеке уже родилось художественное восприятие мира. Поэтическое ощущение жизни в нас гораздо древнее словесной речи. И топонимы – это застывшая поэзия древних.

Языки разных народов, словно реки, постоянно перемешиваются. Они всегда изменялись, развивались, соприкасаясь с языками соседей. Одни слова исчезали за ненадобностью, другие до неузнаваемости меняли свой первоначальный смысл. И топонимы позволяют реконструировать исторические процессы переселения народов, восстанавливать цепь событий, происходивших на исследуемой территории многие сотни, а то и тысячи лет назад.

Согласно общепринятой концепции, языки древних рунических надписей в верховьях Енисея, так же как хакасские, горно-алтайские и родственные им саянские, якутские и карлукско-кыпчакские, относятся к сибирским тюркским. Кыргызы Енисея – один из крупнейших средневековых тюркских этносов, сыгравших значительную роль в истории народов Центральной Азии. Они были носителями таштыкской, чаатакской, тюхтятской и аскизской культур. Всё это читается в названиях рек, гор, урочищ.

В названиях населённых мест чаще всего присутствуют имена, фамилии, прозвища первых поселенцев, землепроходцев, следопытов, охотников, рыбаков. Тех пассионарных личностей, благодаря которым и происходит развитие человеческой цивилизации.

У нас в Красноярском крае это Харитон Лаптев, чьё имя носит море Лаптевых, Андрей Дубенский – основатель Красноярска, Яков Хрипунов – основатель и первый воевода Енисейска, Василий Тюменец, возглавлявший посольство в тувинскую землю… И, конечно, имена людей, вписавших себя в историю края и страны своим творчеством: Виктор Астафьев, Василий Суриков, Николай Мартьянов, Иван Савенков и тысячи других достойных памяти жителей Сибири, чьи имена увековечены в названиях улиц, населённых пунктов, музеев.

 

 

– Вы много лет вели студию для незрячих «Былина». Чему этот опыт научил вас как писателя и как человека? Меняется ли восприятие текста, когда его главным инструментом становится не зрение, а слух?

– Да, я руководил краевой литературной студией для незрячих и слабовидящих десять лет, с 2000 по 2010 год. Она работала при центре социокультурной реабилитации инвалидов по зрению, в Красноярской краевой специальной библиотеке. И я горжусь моими слушателями. Анатолий Кобзев, который позже был принят в Союз писателей России. Александр Казанцев, победитель нескольких литературных конкурсов. Марина Липская, награждённая премией литературного фонда Виктора Астафьева. Наталия Ерышева и Нина Зайцева, ставшие сотрудницами красноярских газет. И многие, многие другие.

До сих пор я помню тот волшебный источник света, который озарял их лица, когда они читали свои стихи или говорили о поэзии. Это невозможно забыть. Это был свет, идущий изнутри, не зависящий от внешнего мира.

Никогда не забуду самую пожилую участницу студии – Галину Константиновну Назарову. Глубине её памяти оставалось только поражаться. Она родилась в 1919 году. Окончила физмат Ленинградского пединститута, участвовала в обороне Ленинграда. Блокадница. Сколько всего ей в жизни досталось – не позавидуешь. Но память была потрясающая.

Как-то в пылу полемики она, будучи совершенно незрячей, запросто, наизусть прочитала полный текст одной из передовых статей газеты «Комсомольская правда» за 1937 год! И назвала дату. А из её устных рассказов и записанных воспоминаний мне стали известны удивительные подробности о дружбе сибирского купца Степана Востротина со знаменитым полярным путешественником Фритьофом Нансеном.

Оказалось, что Василий Васильевич Востротин был её дедом, а Степан Васильевич – родным братом её деда. По словам Галины Константиновны, именно экспедиция Нансена и настойчивость Степана Васильевича в использовании Северного морского пути для торговли с Европой способствовали тому, что в 1915 году норвежская компания организовала перевозку грузов из Англии и Америки в Сибирь через Скандинавию и Карское море.

Когда она рассказывала об этом, я вдруг понял: история – это не библиотечный архив. Это живой голос человека, сидящего рядом с тобой. И если ты этот голос услышал, ты уже никогда не сможешь относиться к прошлому как к чему-то мёртвому и далёкому.

 

 

– В планах – новые экспедиции, новые книги? Что сейчас занимает ваши мысли – как исследователя и как писателя?

– В ближайшие дни ожидаю выхода и презентации моей новой книги «Философия Севера. Заметки маркшейдера». Надеюсь, что это мероприятие состоится при активном участии красноярского отделения Русского географического общества. Общение с читателями – это всегда радость, всегда живой, увлекательный диалог, который питает и даёт стимул двигаться дальше. Но я уже думаю о будущем. О том новом, что пока за горизонтом. И как писатель, и как путешественник я чувствую, что главные открытия – не обязательно географические – ещё впереди. Есть маршруты, которые я хочу пройти. Есть темы, которые ещё не решался затронуть. Есть люди, с которыми предстоит встретиться. Это и заставляет меня идти вперёд, в неизведанное. По снегу, по тайге, по тундре, по страницам новых книг.

 

Беседовала Марианна МАРГОВСКАЯ

 

---

 

 Эльдар АХАДОВ

 

 

О снеге

 

А снег бывает разным. Очень разным. В морозную и сухую погоду посреди тундры он течёт точно так же, как текут пески в пустыне. У тундры с пустыней много общего зимой. Снег, холодный и сухой от мороза, напоминает песчинки. Он так же, как песок, режет лицо, когда ветер дует навстречу. Он так же змеится и течёт над поверхностью, буквально на глазах перемётывая свежую дорожную колею, с лёгкостью растворяя в себе следы человеческие. А стоит появиться препятствию на пути текучего снега, как он образует возле них такие же сугробы, как песчаные бугры в далёкой жаркой пустыне, возникающие возле преград благодаря бесчисленным летучим песчинкам. И как струящиеся в пустыне пески невольно рождают в душе ассоциации с песочными часами и вызывают к жизни мысли о бренности всего сущего, так и текущие по тундре снега пробуждают в нас схожие настроения…

Змеится, струится, свивается и развивается мелкий снег в позёмке. Но стихает ветер. Появляется в небе морозное солнце. И снег начинает искриться и кувыркаться в воздухе. Искры снега порхают, играют в воздухе, словно мелкая летняя мошкара. В особо же тихую морозную погоду искорки снега плавают в солнечном воздухе, как в бокале шампанского. Иногда он просто сыплется с чистого неба: идёт слепой снег – точно так же, как летом бывает слепой дождь!

А когда начинается пурга, то струи снега вздымаются, неистово кружась, образуя снежные водовороты и смерчи. Белёсое холодное пламя метели затмевает всё вокруг. Языки этого снежного пламени, как живые, жадно тянутся к корпусам мчащихся в белёсом мареве грузовых автомобилей. Наступает ночь, и в свете фар, словно в сияющих тоннелях, среди окружающей темноты яростно плещутся, кружатся, фонтанируют сверкающие брызги снега.

Если же мороз небольшой, но идёт снег, а вокруг темнота, то кажется, что кто-то незримый едва прикасается к щекам, оставляя на них ощущение влажных губ, ощущение поцелуев. Снег становится рыхлым, пушистым, невесомым, нежным. В него проваливаешься, как в сон. Хлопья снега летят из небытия на свет ночных городских фонарей, летят отовсюду, странным, нескончаемым, белым листопадом. Он падает на наши куртки и шубы и тает, исчезая на глазах, словно и не было ничего…

Но чуть проснётся мороз – и павший снег тут же становится плотным и скользким. Теперь из него не вылепить снежка. Он жёсткий, как оплавленное стекло. Под ногами он фактически становится льдом. Это мёртвый снег. С карнизов свешиваются застывшие прозрачные, острые пики бывшего снега – сосульки. Об такой снег можно и порезаться.

И снова дрожит, бьётся в конвульсиях пурга, разбрасывая по-над землёй снежные летучие сети. И тянет, и тянет их за собой, будто пытаясь выловить ветер, струящийся, бьющийся в тонких сетях позёмки…

Снег течёт по земле всю зиму, словно время в песочных часах. И исчезает однажды, когда наступает весеннее тепло. И возникает снова – в призрачных глубинах осени. Возникает и снова – течёт и течёт, как песок, отмеряя уходящее и возвращающееся, ускользающее от нас вечное время.

 

 

 

 Туманы тунгусские

 

Плывут туманы над Нижней Тунгуской. Плывут, плывут. Просвечивают сквозь них долгие, протяжные, словно эхо, берега: где высокие да обрывистые, где низкие да замшелые. Бегут по берегам деревья лесные – лиственницы, берёзки. Бегут, бегут, прячутся в туманах от ветра осеннего, студёного, непременного. А не укрыться им за туманами, не спрятаться! Разнесёт ветер и туманы, разнесёт, разгонит, а что не разгонит – то в небо подымет, в облака-тучи обратит, дождями на землю прольёт, снегами выметет.

Плывут туманы над Нижней Тунгуской, словно призрачными ладонями, словно пальцами белёсыми чуть касаясь реки-красавицы. Ожерельями-плёсами расплескались вдоль неё бесчисленные бусинки-самоцветы – сердолики рыжие, кварцы молочные, прозрачные горные хрустали да цветные яшмы.

 

Говорят, если терпеливо вслушиваться в туманы, то можно порой различить в них древний, манящий, таёжный голос, сказочный голос девушки-Синильги. Плывут туманы над рекой, плывут, словно души человеческие, Синильгой заворожённые, влюбившиеся в эти берега, в эти оленьи тропы, в эти, поющие горлом диковинные эвенкийские скалы.

Ходят в глубинах речных, изумрудных, рыбы могучие – бесценные тёмные таймени. Светом брызнувшим отражаются на речных волнах радуги небесные. И, конечно, наступают однажды ледяные морозные ночи долгие, дни короткие.

Утечёт время, вьюгами завьётся, снегами уляжется, унесёт путника далеко-далеко от сибирской реки. И вдруг ненароком вздрогнет оно в самом сердце, вернётся эхом, наснится-нагрезится, и поплывут, поплывут снова сквозь память человеческую волшебные туманы над Нижней Тунгуской …

 

 

В далёкой северной стране…

 

В одной далёкой-предалекой северной стране, где всю осень и всю весну над заснеженной землёй сияет двурогое солнце, а нескончаемой зимней звёздно-морозной ночью молчаливое небо полыхает всеми цветами радуги, живут маленькие человечки сихиртя. Там, посреди бескрайней тундры, из одиноких ледяных холмов по древнему обычаю каждый день они выводят на прогулку покрытых рыжевато-коричневой длинной шерстью мамонтов с очами сияющими, как летящие голоса журавлиного клина.

Сихиртя – смешные, суетливые человечки, заглядывают в эти глаза, словно в тёмные тундровые озёра с мшистыми бурыми берегами, и умолкают. И проплывает над застывшими белоснежными облаками высокое серебристое небо. И поют сихиртя свои волшебные песни. И ездят они верхом на мамонтах по широкой, раскрытой, как ладонь доброго человека, земле.

А потом, когда мамонты нагуляются, а двурогое солнце отправится отдыхать туда, где кончается небо, маленькие бабушки и дедушки сихиртя собирают вокруг себя внучат и начинают рассказывать им волшебные сказки о далёких-предалеких южных странах, где растут пальмы, кричат попугаи и шумит тёплое изумрудное море.

Ребятишки сидят у костра, слушают сказки и смотрят, как в отблесках пламени возникают и вновь исчезают диковинные огненные картины: то ли тигры рычат, то ли верблюды бредут по пустыне, то ли ещё что-то…

И слушают. И засыпают.

Удивительное это место – земля. Всё у неё есть: и небо живое, и солнце двурогое, и страны – дальние, диковинные…

 

 

 

 Сентябрьская тундра

 

Уже первый снег пролетал неделю назад. Уже заморозки по утрам. Нет ни лебединых стай, ни жемчужных гусиных ниточек в облаках… опустело птичье Заполярье. В тундре – поздняя осень. 18 сентября… Но кто сказал, что тундра в ожидании снега уныла и блёкла? У карликовых осинок и берёзок своя золотая пора. Пусть червонное золото их листочков гораздо мельче чем у тех их сестриц, которые проживают гораздо южнее, в более мягком климате, но от того оно не перестало быть золотом! А тундровые травы! Какое звонкое разноцветье в тундре! Разве есть здесь местечко унынию? Осенью тундра – красавица. Она величава и великолепна, она полна любви к жизни, ко всему пёстрому, яркому, смеющемуся цветом своим над непогодой. Провёл сегодня в тундре под моросящим дождём и ветром весь день. И нисколько о том не жалею. Тундра напоила глаза мои такими красками, каких нигде больше не увидишь, и подарила мне несколько часов радости.

 

 

Волшебные розы тундры

 

Чтобы в тундре розы сами собой цвели? Да, слыханное ли это дело? А вот я их видел. И не где-то, когда-то, не, я сегодня их видел, сегодня – 21 июня, в тот же день, когда пишу эти строки, видел своими глазами! И цветут они по всей тундре. И ни конца им, ни края нет…То непростые розы – волшебные. Руками их не сорвать, в вазу не поставить, а вот увидеть – пожалуйста, каждый может! При одном-единственном условии: надо оказаться в летящем вертолёте.

Снег в тундре только-только сошёл, обнажив присмиревшую за долгую зиму буровато-серую землю. Рыхлый, одряхлевший, во многих местах тонкий, просвечивающий, лёд ещё покрывает бесчисленные озёра. А из них стебельками, образуя причудливые орнаменты, тянутся всюду мелкие речушки и ручьи, покрытые притулившимися по склонам, прячущимися от неутомимого незакатного солнца снегами…

И вот если оказаться в это время над тундрой, то оттуда, с неба, глазам откроется удивительная картина: вся земля – от горизонта до горизонта – покрыта прекрасными белоснежными розами! Озёра, ещё не свободные ото льда, – как застывшие бутоны. Старый подтаявший лёд во многих местах вобрал в себя озёрную воду, и потому основной белый цвет бутонов пропитан разнообразными, зачастую неожиданными оттенками – зеленоватыми, голубоватыми, желтоватыми, розоватыми, любыми, какие только можно и даже нельзя представить себе!

Отчалили, ушли в синеющее безбрежное далеко, глубокие, словно зимние сны, льды крупных широких рек. А здесь, у озёр, всё ещё висят над ручьями проседающие ярко – белые сугробы, в точности повторяя собой каждую извилинку, каждую речную морщинку. И оттого кажется сверху, что ручьи и речки – это нежные стебли огромных роз – с шипами ложбинок и овражков на них…

И когда видишь с неба, как усыпана этими нерукотворными, незримыми с земли волшебными розами вся тундра, то чудится вдруг, что и у нас, людей, всё будет хорошо, и что беды наши однажды пройдут, а то и вовсе минуют нас, и что все ошибки простятся, а все заблудшие вернутся домой…

Ведь если даже в этих вчера ещё пустынных и диких, суровых краях цветут нерукотворные розы, значит, кто-то непременно нас любит. Любит бескорыстно, не требуя ничего взамен, любит и прощает всех, даже тех, кто не хочет об этом знать…

 

 

Снежные эльфы

 

Глубокой зимой на Крайнем Севере во мраке полярной ночи блуждают бесприютные морозные ветры. Порой они заглядывают в окна северян, словно пытаясь приникнуть к людскому теплу и отогреться. Но окна плотно закрыты. Внутрь не войти.

Призрачные гости перелетают от окна к окну, от двери к двери, то свивая, то вновь раскручивая искрящуюся невесомую снежную пыль. Наконец, они успокаиваются и исчезают. А на оконных стёклах остаются верные стражи полярных ветров – сказочные снежные эльфы, похожие на сверкающих мохнатых ледяных бабочек или маленьких снежных мохноногих львов – с чудесными гривами, крыльями и хвостами.

Снежные эльфы облепили сегодня ночью моё окно. Там – сорокоградусный мороз. А здесь, внутри – немножко тепла, которое нужно всем, кроме снежных эльфов.

Восторженно наблюдаю за их сверкающим ледяным великолепием. Чудеса продолжаются!

 

 

 

СНЕГ ИДЁТ…

 

Не помню, в день какой и год

Из детства раннего, в котором

«А снег идёт! А снег идёт!» –

Мы у окна кричали хором:

Шёл снег, стояли холода,

От ветра что-то дребезжало.

Ты на руках меня тогда

С улыбкой бережно держала.

И мы кричали: «Снег идёт!»

Так радостно и простодушно,

Что он с тех пор который год

Всё так же падает послушно.

И всякий раз в канун зимы,

Едва ветра затянут вьюгу,

Мне снова чудится, что мы

Кричим с тобой на всю округу…

Был тихим нынешний рассвет,

Лишь сердце с полночи щемило…

«Её на свете больше нет», –

Сестра мне утром сообщила.

Но только телефон умолк,

Как снег пошёл повсюду снова.

…Хотел я крикнуть… и не смог.

И выдохнуть не смог ни слова!

Летит, летит весёлый снег,

Кружит и падает, как эхо…

Неправда, что тебя здесь нет.

Смотри, родная, сколько снега!