Эпоха в лицах: Ханох Дашевский

Рубрика в газете: Эпоха в лицах – XXI век, № 2026 / 10, 13.03.2026, автор: Ханох ДАШЕВСКИЙ

Ханох Дашевский – признанный мастер художественно-исторической прозы, чья судьба напоминает настоящий эпос. Путь от подпольного семинара по иудаике в послевоенной Риге до иерусалимского кабинета переводчика еврейской поэзии сформировал писателя особого склада: вдумчивого, бескомпромиссного, чувствующего нерв времени. Его личный опыт борьбы за право на идентичность и репатриацию стал не просто биографией, а источником глубинного понимания трагедий XX века. Главным трудом талантливого прозаика стал роман-эпопея «Рог Мессии». Выстраданное свидетельство эпохи, где судьба одной еврейской семьи становится призмой, сквозь которую виден весь ужас и величие военного времени, а поиск ответов на вопросы о природе зла и способах борьбы с ним превращается в универсальное высказывание о человеке на изломе истории – бесспорно, достойное экранизации!

 

 

– Ханох Лазаревич, ваш четырёхтомный роман-эпопея «Рог Мессии» через историю одной еврейской семьи представляет читателю масштабнейшее историческое полотно времён Великой Отечественной войны. Сегодня возвращение к тем событиям и их переосмысление происходит в разных странах. Как вы считаете, чем это вызвано, и почему вы решили сделать эту тему главной в своём творчестве?

– Вы правы, переосмысление истории военного периода действительно идёт полным ходом, и его векторы в международном пространстве весьма противоречивы. Естественный процесс диалога с прошлым всегда обостряется в переломные моменты современности, когда ключевые события истории становятся объектом не только объективного исторического исследования, но, увы, и предметом циничного политического манипулирования в ходе информационных войн. В таких условиях особую ценность приобретают те произведения художественной литературы, которые остаются за рамками политических разборок и противостоят сиюминутным искажениям, сохраняя целостное, правдивое свидетельство об интернациональной борьбе с нацизмом – самым чудовищным явлением за всю историю человечества.

В России тема войны по-прежнему остаётся одной из центральных в национальном самосознании, и память о подвиге советского народа священна для всех ныне живущих поколений – это глубоко укоренённый культурный код. Именно поэтому в России мой роман имеет все шансы на успех! Ведь для моей семьи, как и для каждой семьи на просторах бывшего СССР, война с гитлеризмом определила всю дальнейшую судьбу. Роковым переломом она стала и в судьбе всего моего народа. Однако мой роман – далеко не только о еврейской трагедии Холокоста. Он – о трагедии мирового масштаба, в жернова которой попали миллионы самых разных людей. И мои герои – непосредственные участники этой трагедии, но при этом мой замысел намного шире, чем просто очередное оплакивание жертв катастрофы. Моей задачей было показать основные события той страшной войны, её роковое величие и глубинный ужас через судьбы и переживания. И по отзывам читателей я понимаю, что мой замысел удался!

– Думаю, залогом успеха романа стали ваши герои. Меня лично впечатлило то, что они не делятся на «чёрных» и «белых». Они – живые люди, со сложным внутренним миром, полные противоречий. Как вам удалось создать таких живых, неоднозначных героев, как доктор Залман Гольдштейн или поэт Йосеф?

– Герои, подобные Залману, жили рядом со мной. Это типичный образ коренного латвийского еврея, списанный почти с натуры. Такие врачи, учителя, ремесленники оставались в Риге даже после войны. Они были моими соседями, знакомыми родителей. Разумеется, я многое добавил в биографию доктора Гольдштейна, насытил её вымыслом, но первоначальный импульс, его душевный склад взят из реальной жизни. Что касается еврейского поэта Йосефа, то это скорее образ собирательный. Мне хотелось внести возвышенную лирическую ноту в суровую ткань военного повествования. Через вымышленного поэта, у которого, впрочем, тоже есть свои прототипы, я смог влить в роман романтическую струю, наполнить его живительной слой стиха. И, кроме того, сочиняя стихотворения за своего персонажа, я получил редкую возможность выразить в этом образе что-то очень личное, сокровенное.

 

 

– Ваш роман необычайно кинематографичен: масса событий, сложные характеры, переплетение сюжетных линий. Как вы относитесь к возможности его экранизации, особенно в контексте того, что в России сейчас снимается много успешных фильмов о войне?

– Я глубоко убеждён, что роман «Рог Мессии» обладает мощным экранным потенциалом. В России существует сильная, востребованная в народе традиция военного кино, что создаёт благодатную почву для такой работы. Как я уже говорил, мой роман не зациклен только на катастрофе Холокоста – в нём множество других событий, которые до сих пор не нашли полноценного отражения на экране. Например, героическая оборона Таллина, трагический переход Балтийского флота в Кронштадт или не менее трагическая судьба 2-й Ударной армии. Это вызов для любого серьёзного сценариста и режиссёра. Думаю, материал просится не просто в фильм, а в многосерийный проект. Ведь здесь есть всё: героизм и трагизм, отчаяние и надежда, и, конечно, любовь, которая делает переживания героев ещё более живыми! Многие читатели отмечали, что книга сама словно подсказывает визуальный ряд.

– Вы выходите далеко за рамки Рижского гетто и Восточного фронта, включая сюжетную линию о Палестине и сионистском подполье. Почему для вас было принципиально включить этот, довольно неожиданный для военной прозы, новый ракурс?

– Прежде всего, это логичное развитие судьбы поэта Йосефа – сторонника национальной идеи. Он уезжает из предвоенной Европы в Палестину, находящуюся под британским мандатом. Моей целью было не столько детально воссоздать историю подполья, сколько показать более широкий, международный контекст трагедии. А в этом контексте политика британских властей, которые, вопреки мандату Лиги Наций, всячески ограничивали еврейскую иммиграцию, сыграла роковую роль, закрыв путь к спасению для многих. Эта страница истории часто остаётся в тени, что, на мой взгляд, большое упущение и несправедливость. Кроме того, для российского читателя и зрителя исторические реалии того, что в те годы происходило в Палестине – где евреи готовились к возможной схватке с Роммелем, а часть арабского населения симпатизировала странам Оси – во многом остаются «терра инкогнита». Мне хотелось расширить горизонт повествования, показав, что чаяния о спасении и борьбе за будущее простирались далеко за линию фронта.

– Стихи, которые вы пишете от лица поэта Йосефа, стали органичной частью романа. Какую роль, на ваш взгляд, эта лирика могла бы сыграть в потенциальной экранизации?

– Я не первый, кто пошёл по этому пути. Достаточно вспомнить Бориса Пастернака и его легендарный роман «Доктор Живаго». Нельзя сделать персонажа поэтом, не дав читателю возможность услышать его голос. Если поэт исторический – мы берём его стихи. Если же он вымышлен, автор должен сам войти в эту роль и создать тексты, которые несли бы убедительную художественную правду. Иначе образ будет мёртв. Поэтому я сознательно инкрустировал роман стихами, ведь поэзия обладает способностью выразить оттенки чувств и мыслей, которые иногда ускользают от прозы. В гипотетической экранизации эти стихи, озвученные с экрана или положенные на музыку, могли бы стать мощным эмоциональным камертоном, усиливая и романтические, и трагические моменты, создавая дополнительный уровень диалога со зрителем.

 

 

– Вы не обходите стороной один из самых болезненных вопросов – коллаборационизм. Почему, на ваш взгляд, важно пытаться понять мотивы и обстоятельства тех, кто оказался по ту сторону?

– Писать о войне и Холокосте, игнорируя явление коллаборационизма, – значит создавать неполную, упрощённую картину. В Прибалтике, например, часть общества восприняла установление советской власти в 1940 году как насильственную оккупацию. Однако это не означает, что там существовало массовое желание воевать за Гитлера – далеко не каждому хотелось сложить голову в тяжёлых боях на Восточном фронте. Зато для участия в карательных акциях и геноциде еврейского населения добровольцев находилось более чем достаточно. Здесь срабатывали механизмы, которые выходят далеко за рамки политики: глубинная бытовая ксенофобия, давние предрассудки, стремление избавиться от «чужого» путём этнической чистки в момент исторического хаоса.

Ряд сегодняшних прибалтийских историков утверждает, будто расправы были спровоцированы тем, что евреи массово приветствовали Красную Армию, вступали в НКВД, расстреливали латышей и литовцев. Но в действительности евреев в НКВД было в те времена уже немного, а Красную Армию еврейское население воспринимало прежде всего как заслон от Гитлера, подступившего к границам Литвы и Латвии.

При этом жестокость коллаборационизма проявилась на межнациональном уровне, о чём свидетельствует, например, трагедия белорусской Хатыни или предательство со стороны власовцев. Понимание сложной и страшной механики коллаборационизма – необходимая часть исторической правды, без которой невозможно полное осознание масштаба катастрофы.

– Создание вашего романа-эпопеи потребовало колоссальной работы с историческим материалом. Как вам удавалось находить баланс между документальной точностью и художественным вымыслом?

– Я очень много читал: мемуары, исторические исследования, военную прозу. История войны всегда была частью моей семейной истории – отец прошёл её от первого до последнего дня, воевали родственники, знакомые. Их рассказы я впитывал с детства. Но я никогда не ставил себе задачу создать документальную хронику – это работа историка, а не прозаика. В то же время художественный вымысел в такой теме тоже имеет свои пределы. Весь секрет – в равновесии. Фактическая точность не должна превращать роман в сухой исторический отчёт, а вымысел – искажать суть реальных событий. Я старался избегать как излишнего натурализма, так и патетики. Иногда намеренная сдержанность, недоговорённость позволяют ощутить ужас происходящего острее, чем самые подробные описания. Задача была – показать войну не как набор дат и операций, а как экзистенциальный опыт человека.

 

 

– Название романа – «Рог Мессии» – глубоко символично. Могли бы вы раскрыть для наших читателей его смысл?

– Согласно древней иудейской традиции, Мессия, когда придёт, возвестит об этом, протрубив в ритуальный рог – шофар. Существует интерпретация, согласно которой сионистское движение конца XIX века – призыв к возвращению на историческую родину и созданию своего государства – и было тем самым «трубным гласом», первым зовом. Но многие в диаспоре предпочли остаться в пассивном ожидании чудесного избавления, что в условиях нацистской угрозы обернулось страшной трагедией. В романе я пытаюсь осмыслить этот драматический разлом между пассивной надеждой и активным действием. Но есть в названии и более универсальный смысл. Согласно еврейскому учению, Мессия придёт не только для евреев, но для всего человечества, чтобы положить конец страданиям. Эта всечеловеческая, мессианская тема также проходит через роман и получит своё развитие в четвёртой, завершающей книге тетралогии.

– Если бы экранизация вашего романа действительно состоялась, что бы вы, как автор первоисточника, считали самым важным донести до создателей фильма или сериала?

– Самое важное – не потерять масштаб и человеческое измерение. Не сводить всё к чёрно-белой схеме. Важно донести весь ужас и бесчеловечность нацистской идеологии, всю глубину предательства тех, кто пошёл на сотрудничество с абсолютным злом. Но не менее важно без пафоса и фальши показать подвиг и мужество тех, кто сражался в Красной Армии, – вне зависимости от их национальности и внутренних разногласий. Показать удивительную способность даже самых простых, обыкновенных людей в критические минуты внутренне вырастать над собой, сохранять достоинство и человечность в нечеловеческих условиях. Показать, что сломать хребет нацистской машине удалось ценой невероятных жертв и усилий миллионов людей, во всём их интернациональном разнообразии. Да, перед нами великая трагедия, но в то же время – вневременная история величайшего сопротивления и победы духа! Если экранное воплощение сможет передать эту сложную, многоголосую правду, заставить зрителя живо почувствовать связь с людьми той роковой эпохи и их выбором, – тогда, я считаю, задача будет выполнена!

 

Беседовала Марианна МАРГОВСКАЯ

 

---

 

  

Отрывок из романа-тетралогии

«Рог Мессии»

 

Михаэль не воевал. Его и спутников зачислили в «предатели-власовцы», и календарь отсчитывал последние часы перед беспощадным военно-полевым судом. Об этом напомнил часовой, открывший утром дверь:

– Допрыгались, голубчики? Предатели власовцы. Трибунал – сегодня!

Думенко плакал, никого не стесняясь, Афанасий Стеклов тихо матерился, а Михаэлю было всё равно. Он никогда не думал, что такое происходит, что можно испытывать подобное безразличие к собственной судьбе. Внутренний голос молчал. Он не побуждал искать выход, не побуждал цепляться за жизнь. Но усталая мысль работала, хотя и на медленных оборотах. Если подумать, – Михаэль не заметил, что обороты нарастают, что мысли начали сменять друг друга, – если подумать, они здесь, потому что их оболгали, потому что сержант Парфёнов оказался умней и хитрей, и строит на том, что правду о смерти Савелия Матвеевича никто никогда не узнает. Но разве сам Парфёнов не арестован после того, как следователь услышал об убийстве Данилевского? Так почему же он, Михаэль, не действует? Надо рассказать всё, как было, и тогда… Михаэль почувствовал, как начинает возвращаться воля к жизни. Может быть, не всё ещё потеряно?

Услыхав, что Михаэль просит свидания со следователем, часовой вызвал дежурного. Тот неохотно отозвался:

– Ладно, доложу.

Через десять минут дверь открылась.

– Нельзя, – сообщил дежурный. – Дело закрыто. Доследование возможно только по решению трибунала.

– Влипли вы, братцы, – с кривой усмешкой сказал, задвигая скрипящую дверь, часовой.

Апатия прошла. Теперь Михаэль был близок к панике. Неужели всё кончено? Заявить в трибунале? Но кто будет слушать? Трибунал для того, чтобы расстреливать. Этот следователь, лейтенант госбезопасности, ещё мог бы прислушаться. Но к нему не попасть… Лишь теперь до Михаэля дошло и стало понятно, что он обречён, как недавно в новгородском лесу под дулами дезертиров. И если тогда чудом пришло спасение, то теперь его ждать неоткуда. И думая так, вновь и вновь испытывая ужас, Михаэль не знал, что именно в эту минуту заместитель начальника Особого отдела армии старший лейтенант госбезопасности Зинченко держит в руках донесение командира партизанского отряда, действующего по ту сторону, недалеко от линии фронта, и не знает, что с этой бумагой делать. В донесении говорилось, что убийство связного Савелия Гришина осуществил сержант Николай Парфёнов. К донесению прилагался пистолет. Доставил всё это молодой партизан. При переходе линии фронта он был ранен и сейчас находился в госпитале.

Вскрылись новые обстоятельства. Полагалось, не доводя до трибунала, отправить дело на доследование. Зинченко имел на это право, и он же не видел в этом необходимости. В данный момент старший лейтенант госбезопасности замещал начальника отдела. Донесение попало к нему по инстанции от следователя Самохина, а он уже объяснил этому Самохину, что в армии предателя Власова все власовцы и церемониться с ними нечего. Распоряжение отдано: кому – лагерь, кому – трибунал, и он, Зинченко, отменять его не собирается.

Рассудив так, замначальника придвинул чернильный прибор, чтобы наложить резолюцию, но рука с пером повисла в воздухе, не дотронувшись до бумаги. Правильное решение, но как бы чего не вышло. Он всего лишь исполняющий обязанности, а нового начальника пока ещё не назначили. Старый бы с ним согласился, а вот новый… Кто его знает? Скоро новая метла по-своему мести будет, так стоит ли самому решать? Остановить дело он может, а решение пусть принимает другой. Так вернее.

Михаэль ожидал, что с минуты на минуту их под конвоем поведут в трибунал, но этого не случилось. Не повели и назавтра, а на третий день в коридоре послышался шум, раскрылась дверь, и высокий солидной комплекции полковник загремел у входа:

– А здесь у вас кто?

– Власовцы, – доложил сопровождавший полковника Самохин.

– Не понял! – начал багроветь полковник.

– Из армии предателя Власова, – пояснил Самохин. – Трибунала ожидают. Но формально они ещё под следствием.

– Как это? Под следствием трибунала ожидают?! Что за чертовщина?!

– Это не моё решение.

– И почему они ещё здесь? Сколько они сидят?

– Пять дней.

– Пять дней?! У тебя, капитан, тут что?! Санаторий?! Мне бойцы для наступления нужны, а они в постелях прохлаждаются! По пять дней трибунала с недоследованными делами ждут!

– Не кричите, товарищ полковник, – спокойно произнёс Самохин, – я лейтенант госбезопасности, а не капитан. У меня свои начальники есть.

Следовало поставить зарвавшегося солдафона на место. Напомнить ему кто хозяин.

– Своё говоришь, – исподлобья посмотрел на Самохина полковник. – Ладно! Посмотрим на вас, когда с вами ваше фронтовое начальство побеседует.

Чтобы так разговаривать с особистом, нужно было обладать известным мужеством. Самохин промолчал. Ещё недавно он предвкушал, как Зинченко отделает этого чересчур смелого дурака, а если надо, арестует. Но вместо этого пришлось его сопровождать. Полчаса тому назад громогласный полковник вошёл в кабинет зам начальника, как хозяин, хотя носил армейскую, а не чекистскую форму.

– У меня приказ: дела ваших арестованных пересмотреть, кого можно – освободить и отправить в заново формирующуюся Вторую Ударную армию. С кем мы будем её восстанавливать, если вы их всех перестреляете и пересажаете?

– Это не в моей компетенции, – возразил Зинченко. – Я по своей линии такого приказа не получал, и ни вы, ни даже командующий приказывать мне не могут.

– Приказ есть, – заверил полковник. – Решение о воссоздании армии принято на очень высоком уровне, и Особый отдел фронта поставлен в известность.

– Я ещё не видел ваших документов, товарищ полковник, – объявил Зинченко, – не знаю, кто вы, и не понимаю, как вы здесь оказались.

– Сейчас поймёшь, – сказал, переходя на «ты» и протягивая Зинченко какую-то бумагу, полковник. – Вот мои полномочия. Взгляни внимательно на подпись, майор.

Он решительно отказывался употреблять чекистские звания.

Взглянув на подпись, Зинченко побледнел. Это была подпись представителя Ставки, личного посланника Сталина.

– Дашь мне сопровождающего. Я хочу осмотреть камеры.

Униженный Зинченко был уверен, что несмотря на высокие полномочия этого забывшего своё место полковника, им всё равно займутся органы: перестали бояться, война распустила. Ничего, НКВД на всех хватит. Но пока придётся подчиниться.

Спустя несколько дней, проведённых между жизнью и смертью, каждый из которых казался Михаэлю последним, арестованным вернули документы, ремни, и отправили на передовую. Готовилась очередная операция по прорыву блокады Ленинграда, и свежих сил не хватало. Всю дорогу до места назначения Михаэль думал о том, что в третий раз за короткое время ему повезло. Смерть, глядевшая прямо в глаза, снова обошла стороной, как будто кто-то, стоявший за спиной Михаэля, отгонял её лишь одному ему известными заклинаниями. Опять он оказался во 2-й Ударной армии, но теперь здесь не было никого из тех, кого любил, с кем дружил, и кого потерял. Стеклова и Думенко отправили в другую дивизию. Ефрейтор, который с тех пор как они с Думенко спасли Михаэля, был с ним на «ты», попрощался официально:

– Прощайте, товарищ политрук. Может, свидимся…

И молча пошёл к месту сбора. Думенко последовал за ним, но не выдержал: обернулся и помахал рукой.

Михаэля назначили командиром взвода, оставив в прежнем «политическом» звании. Он снова командовал людьми, но все они были новыми, другими, и Михаэля окружала щемящая пустота. А в соседнем полку уже два дня находился сержант Николай Парфёнов. Его тоже неожиданно освободили, и он с нетерпением ожидал наступления. Донесение об убийстве Савелия Матвеевича, подозрения Самохина так и остались в столе у Зинченко, и сержант не знал о том, что был на волосок от трибунала. «Придурок, – ругал он себя, – пошёл не в ту сторону! Ведь знал же, что чекисты не дремлют! Если б не этот полковник, который даже на особистов страху навёл, трястись бы ему сейчас в товарняке по пути в Сибирь. И это в лучшем случае. Ничего, уж теперь-то он не даст маху, сделает то, что с самого начала задумал. Надо только улучить момент».

Операция по прорыву блокады Ленинграда началась 12 января 1943 года. Уже с ночи Михаэль находился со своим взводом в боевых порядках готового к наступлению Ленинградского фронта. Сюда он попал, после того как осенние действия заново сформированной 2-й Ударной армии не привели к желанному результату, и часть, где находился Михаэль, перебросили на правый берег Невы. Добираться туда пришлось по льду Ладоги под бомбами, и открывающиеся то здесь, то там полыньи напомнили Михаэлю подмосковную Нару. В армии произошли изменения: упразднили особые «комиссарские» звания и ввели погоны. Погон у Михаэля пока ещё не было, а на петлицах вместо двух «кубиков» красовался один. Михаэля аттестовали младшим лейтенантом, но особого значения это звание не имело, потому что погибнуть в бою у командира взвода было не меньше шансов, чем у рядовых. Во 2-й Ударной Михаэлю повезло: он не получил ни единой царапины, а что будет сейчас? По ту сторону широкой замёрзшей реки возвышался обледенелый крутой левый берег. Как вскарабкаться по этим холмам под убийственным огнём?

Михаэль посмотрел туда, где должен был находиться командир роты, и увидел, что тот приближается к нему. С командиром ему повезло. Лейтенант Воронин напоминал Бобровникова: располагающий к себе, сдержанный, бывший студент. Как ушёл в ленинградское ополчение, так и воюет. Полтора года уже. Столько же воевал и Михаэль. Это сблизило их ещё больше, а кроме того, исключая самого Воронина, только Михаэль имел в роте офицерское звание. Остальные командиры взводов были сержантами.

– Ну что, комвзвода? Нева перед нами. Одно плохо: мы на этом льду в открытом пространстве, без всякой защиты. Маскхалаты только, – усмехнулся Воронин, – да и то не у всех. Но и похуже бывало. Когда через Неву на плотах и лодках переправлялись. Под снарядами. Вот это был ад…

Лейтенант помолчал и, бросив в снег докуренную самокрутку, закончил:

– Главное препятствие – откос. Если его одолеем – полдела сделано.

Михаэль снова взглянул на постепенно открывающийся в расходящемся утреннем тумане ледяной склон. Хотя у них были лестницы и даже альпинистские крюки, он всё ещё не представлял себе, как они будут взбираться. Неожиданно левый берег окутался чёрным дымом, и одновременно страшный грохот заставил Михаэля прикрыть руками уши. Это была артиллерийская подготовка. «Всё! – понял Михаэль. – Операция начинается!»

Артподготовка продолжалась долго и закончилась так же внезапно, как началась. Но дым на левом берегу ещё не рассеялся, и под его прикрытием белая поверхность Невы стала заполняться атакующими. Михаэль не помнил, как оказался на льду. Укрытый в роще оркестр заиграл какую-то торжественную мелодию, и атакующие части во весь рост пошли в наступление. Думая о том, как взобраться на склон, Михаэль не сразу понял, что за музыка их сопровождает, и лишь на бегу сообразил, что они идут в бой под звуки «Интернационала». Под нажимом вступив в комсомол, случайно став политруком, Михаэль не вдохновился коммунистическими идеями, но сейчас величавая мелодия революционного гимна захватила и его. Вокруг скользили и падали красноармейцы, уже были убитые и раненые, но Михаэль бежал, не ощущая страха, не слыша свиста осколков и пуль, и только шарахался от образующихся во льду коварных ям, заполненных чёрной водой. Левый берег возник внезапно и поразил крутым и опасным подъёмом, ещё более крутым, чем казалось издалека. Михаэль увидел, как один из его бойцов забросил крюк, а другие уже взбираются по лестнице. Нечто подобное было в фильме, который он смотрел до войны в Риге. Там показывали штурм древнего замка. Михаэль лез наверх по лестнице, когда немцы опрокинули её, точно, как в том фильме, и все, кто был на ней, покатились вниз, пытаясь хоть за что-то зацепиться. Он оказался у подножия склона, получив несколько сильных ушибов, и ему пришлось с трудом карабкаться снова по скользким перекладинам, не выпуская из рук автомат.

На этот раз сложилось удачно: немецкий огонь ослабел, потому что рота, в которую входил взвод Михаэля, уже оказалась наверху и вела рукопашный бой. Михаэль видел, как лейтенант Воронин сбил с ног напавшего сбоку немца, и находившийся рядом боец пронзил упавшего штыком. А неподалёку санитарка Оля перевязывала раненого и не замечала, что оказавшийся за её спиной гитлеровец целится в них. Михаэль дал короткую очередь в упор, на долю секунды опередив немца. Тот упал, и Михаэль побежал дальше, стараясь обогнать остальных: его бойцы должны были видеть своего командира впереди. Волнение, даже страх, который он испытывал перед атакой, покинули его несмотря на то, что вокруг падали люди, гарантируя смерти богатый урожай. Тем не менее, начало было успешным. К вечеру атакующие оторвались от края прибрежного откоса, захватив передовые вражеские траншеи и продвинулись вперёд.

На шестой день наступления, когда до соединения войск двух фронтов и прорыва блокады оставалось совсем немного, погиб лейтенант Воронин. Шальной осколок разворотил ему грудь. Лейтенант поднимал в атаку залёгшую под жестоким обстрелом роту, и, видя как он упал, красноармейцы ещё больше вжались в грязный окровавленный снег. Командование перешло к Михаэлю, теперь вести бойцов должен был он. И когда, тяжело и нехотя отрываясь от земли, рота всё-таки поднялась, Михаэль с удивлением наблюдал, как все пробегают мимо него. Сам он почему-то стоял на месте, не чувствуя правой ноги, но лишь тогда понял, что с ним что-то случилось, когда подбежавшая Оля закричала:

– Товарищ младший лейтенант! Вы ранены!

Вдвоём с каким-то бойцом они подхватили падающего Михаэля. Бойцом оказался ротный старшина Яремчук. Михаэль прошептал:

– Командуйте, старшина.

Ему казалось, что он говорит громко.

Через час Михаэль уже был в медсанбате, где молодой военврач осмотрел ногу и, ничего не сказав, с сомнением покачал головой. На следующий день войска Ленинградского и Волховского фронтов прорвали блокаду, и Михаэля отправили в госпиталь на Большую землю, а ещё через день на его имя пришло из Центрального штаба партизанского движения письмо. Выражая радость по поводу того, что Михаэль наконец-то нашёлся, ответственный работник штаба майор Юрис Вецгайлис сообщал, что доктор Залман Гольдштейн и его дочь живы и находятся в партизанском отряде «За Советскую Латвию». Он только не счёл нужным упомянуть, что отыскал Михаэля с помощью заместителя начальника Особого отдела Ленинградского фронта полковника Рейниекса. Получивший письмо командир полка повертел конверт, не зная, что с ним делать. Тяжело раненный адресат выбыл. Подумав, командир велел отнести письмо в медсанбат.