Эпоха в лицах: Лариса Лазунова

Рубрика в газете: Эпоха в лицах – XXI век, № 2026 / 10, 13.03.2026, автор: Лариса ЛАЗУНОВА

«Архитектор учит поэта слушать тишину, а поэт архитектора – слышать небо», – говорит Лариса Лазунова, и в этой фразе выражена вся суть её многогранного творческого начала. Заслуженный архитектор Башкирии и автор шести поэтических сборников, она убеждена: главную линию в чертеже, как и главную строку в стихах, нельзя придумать – её можно только «списать с воздуха». О семейной династии авиаконструкторов, где процветал целый букет разнообразных искусств, о «пересборке души» и вдохновляющей синергии архитектуры, музыки и поэзии – наш сегодняшний разговор.

 

 

– Лариса, вы родились в семье, где несколько поколений были инженерами-конструкторами авиационных двигателей. Вы и сами всерьёз готовились продолжить династию, штудировали учебники, впитывали эту атмосферу точности и технологий. Что же в итоге заставило вас тогда свернуть с проторённого пути и уйти в архитектуру?

– Знаете, когда я оглядываюсь назад, мне кажется, что никакого «сворачивания» не было. Был естественный, органичный поиск формы, которая вместила бы всё сразу.

Да, в моей семье все мужчины по линии отца конструируют авиационные двигатели, их жёны – инженеры-авиаторы. Но при этом они увлечённо рисовали, пели, музицировали. Дед Вячеслав Сергеевич заведовал всей радиоаппаратурой на Уфимской радиотрансляционной сети, стоял у самых истоков радиовещания. При этом он пел чудесным мягким голосом, а его великолепные рисунки отец хранил всю жизнь как реликвию. Мой двоюродный дед Андрей Семёнов в молодости играл на саксофоне и кларнете в Уфимском милицейском оркестре. Потом уехал по приглашению в Москву и всю жизнь работал в Московском Кремлёвском оркестре и в оркестре Цирка на Цветном бульваре. А его сын Евгений – тот самый саксофонист, которому Евгений Евстигнеев в фильме «Зимний вечер в Гаграх» даёт отмашку: «Степан, давай!» И дядя Женя начинает играть то самое вступление. Мой отец учился петь по оперным пластинкам. Баритон у него был могучий. Помню, дома у нас всегда звучала музыка. Чаще – джаз начала прошлого века. Мы слушали эти пластинки на собранной его отцом – моим дедом Вячеславом – первой в Уфе довоенной радиоле. Мой брат Дмитрий, кандидат технических наук, несмотря на свою огромную занятость, пишет стихи и песни, выпустил свой песенный альбом. Его сын Максим, тоже окончивший факультет авиационных двигателей, работает по специальности и тоже пишет стихи и песни, выступает перед публикой.

Получается, что в нашей семье помимо авиационного конструирования все так или иначе занимаются художественным и музыкальным творчеством. Это не побочная ветвь – это ствол. Просто я оказалась той, кто решился вывести это наружу, сделать профессией.

Я с золотой медалью окончила в Уфе школу с английским уклоном, с отличием окончила и музыкальную школу по классу фортепиано. И точные, и гуманитарные предметы давались мне одинаково легко. Я побеждала в республиканских литературных и математических олимпиадах. Делала домашние задания по рисунку одноклассникам, которым это не давалось, была редактором школьной стенгазеты, пела в вокально-инструментальном ансамбле. Мы даже победили на городском смотре ВИА. Трудно было отдать предпочтение чему-то одному, хотелось не упустить ничего.

И вдруг я узнала, что на базе строительного факультета Уфимского нефтяного института открылась специальность «Архитектура». Тут меня осенило: ведь это же идеальный синтез! В архитектуре равно необходимы и художественные умения, и владение точными науками, и чувство гармонии, и понимание композиции. Недаром архитектуру называют «музыкой в камне». В ней сошлись воедино все мои любимые занятия! А сам процесс работы увлёк меня необычайно – новыми открытиями, своей тайной.

 

 

– Но ведь и сделав выбор в пользу архитектуры, вы продолжали активно заниматься музыкой. Как удавалось совмещать в равной степени одно с другим?

– В 25 лет я параллельно с работой в институте «Башкиргражданпроект» поступила в музыкальное училище по классу вокала сразу на третий курс. Прослушивалась у Миляуши Галеевны Муртазиной – выдающегося педагога, у которого учился сам Радик Гареев. Она сказала, что берёт меня в свой класс, но только после годика обучения в училище. Я задумалась. И не решилась бросить архитектуру. Это была, наверное, главная ошибка в жизни. А может, и нет – кто знает, по какой дороге повела бы меня судьба. Но голос мой, моя любовь к пению – они остались со мной. И в итоге нашли своё выражение.

 

 

– Вы отдали архитектуре больше 20 лет и прошли большой путь от молодого специалиста до Заслуженного архитектора Башкирии. Что этот огромный профессиональный опыт дал вам в жизни и в личном творчестве? Чувствуете ли вы родство между тем, как архитектор выстраивает пространство, и тем, как поэт выстраивает стихотворение?

– Поэт слышит и списывает стихотворение с «воздуха» – с небес, если хотите. И я не могу сказать, что он «выстраивает» его. Это стремительный, краткий, не поддающийся регулированию правополушарный процесс. Поэтическое вдохновение для меня – состояние слышания звуков и слов неба, неведомо кем произносимых, необъяснимым образом понимаемых и принимаемых неизвестным, никем не видимым, но существующим в теле органом – как приёмником. Важно лишь поймать волну! И, как всякий приёмник, мой может быть порою неисправным, порою – просто отключённым. Но я не гневлю небо, благодарю его за то время неземной радости, что было со мной.

Архитектор же, исполняя свою задачу, задействует попеременно правое и левое полушария: то вдохновенно творя, то точно рассчитывая, настойчиво продвигаясь вглубь задачи, всё более её конкретизируя. Это иной ритм, иная дисциплина.

Но есть у этих процессов и нечто общее. Во время проектирования мне всегда необходим был некий стоп, некая остановка мысли, неподвижное духовное созерцание. Ожидание и поиск на чистом воздушном поле той самой единственной линии – и, что интересно, – уже существующей и дышащей в этом пространстве. Последующее точное перенесение её на бумагу: сначала в клаузуру (самый первый лёгкий набросок), потом в эскиз, и наконец – на чертёж. Эту линию никогда не стоит придумывать самому. Её надо просто списать – как стихотворение, как музыку – с воздуха. С ней нельзя ошибиться.

 

 

– Вы человек с огромным количеством самых разнообразных дипломов и сертификатов: по техническому переводу и фонопедическому методу развития голоса, сенсорной диагностике и мануальному массажу, школе расширенного сознания и активизации ДНК. Это профессиональное любопытство или поиск ответов на главные вопросы жизни?

– Прежде всего, это, конечно, поиск ответов на мои бесконечные вопросы. Мне всегда было интересно, как устроен мир – не только внешний, видимый, но и внутренний, скрытый. Какие механизмы управляют нашим восприятием, нашим здоровьем, нашей судьбой. Я пробовала разные системы, подходы. Где-то находила подтверждение своим догадкам, где-то разочаровывалась, где-то – открывала совершенно новые горизонты.

Упражнения фонопедического метода развития голоса Емельянова, например, очень помогали мне перед выступлениями на сцене. Это прекрасный способ настроить инструмент, которым является твой собственный организм. И когда ты чувствуешь, что голос звучит свободно, что он идёт из самой глубины, это даёт невероятное ощущение полёта. Оно потом перетекает и в стихи.

 

 

– Отдельная и очень важная страница вашей биографии – участие в ансамбле «Квадригал» с Александром Наймушиным, где вы вместе с ним увлечённо изучали оперу, джаз, индийские раги и восточную философию. Что самое ценное вы вынесли из этой школы?

– Самое ценное – это сверхскрупулезная, ответственная работа над песенным материалом. Мы не успокаивались, пока не достигали глубочайшего проникновения и погружения в стихи. В каждой строчке мы рылись, пока не добивались абсолютной правды интонации. Мы учились бесстрашно выворачивать свою душу «мехом внутрь», полностью отдаваясь этой работе. Это была не просто музыкальная школа – это была школа жизни, школа чувства.

Александр Иванович был для меня тогда самым требовательным учителем. Я верила ему безраздельно. Его композиторский талант восхищает меня и сейчас. Он ушёл в возрасте 54 лет, на границе веков. Но его уроки, его требовательность и бескомпромиссность в искусстве остались со мной навсегда. Иногда, когда я сомневаюсь в написанном, я слышу его голос: «А это правда? Ты точно этого хочешь? Копай глубже».

 

 

– Ваша шестая книга «Дежавю», выпущенная в 2024 году издательством «Китап», – не просто сборник стихов. Это «поющая книга» с QR-кодами, где каждый читатель может услышать ваши «нанопесенки» в аранжировке Александра Колпакова. Как родилась идея такого формата?

– Дело в том, что некоторые стихи начали вдруг в моей голове обрастать мелодией. Сначала возникает чуть слышное звучание – потом усиливается, конкурируя со всеми окружающими звуками жизни. Иногда даже сразу слышится аранжированная музыка, с «барабасами», – как было с «Симоронской песней». Её барабаны звучали во мне, всё более возрастая в своей мощи, как в «Болеро» Равеля.

Когда такой процесс начинается, важно немедленно бросить все остальные дела и записать мелодию. Либо на диктофон, либо на бумагу. Иначе буквально через полчаса звучание ослабевает и истаивает вовсе. Вторично оно тебя уже не побалует.

Стихотворения, положенные на музыку, воспринимаются иначе. С музыкой резонируют и сразу откликаются струны души. Стихи становятся проникновеннее, объемнее. Поэтому в книге мне захотелось показать читателю эти стихотворения не вполправды, а целиком, такими, как я их услышала. Хотелось их озвучить.

 

 

– А почему вы называете свои песни «нанопесенками»?

– Я называю их так за их предельную краткость – около двух минут, в том числе и за счёт полного отсутствия припева. В традиционном смысле это и не песни вовсе. Просто я пою свои стихи. И в этом есть какая-то особенная правда.

– Вы пишете, что в книге выстроена хронология – своеобразный дневник души, позволяющий проследить, как меняется человек. А что изменилось в вас самой за время от первого сборника до «Дежавю»?

– Настало удивительное время, когда рушатся все прежние устои, духовно непродуктивные отношения, сами собой растворяются ненужные взаимосвязи. И в образовавшемся вакууме из оставшихся избранных пазлов складывается и структурируется новая гармоничная, душеприемлемая картина жизни – стройная и простая.

Книга «Дежавю» стала для меня чудесным поводом оглянуться на прожитое, просмотреть напоследок весь событийный ряд, пересобрать себя заново и идти дальше уже в изменённом качестве. Это очень важный процесс – не просто вспомнить, а именно пересобрать. Понять, что было главным, а что – шелухой. Что остаётся с тобой навсегда, а что уходит, как вода в песок.

У меня есть стихотворение, которое очень точно передаёт это состояние:

 

Я умру, когда цвет калины,

Облетая, падёт в траву

Изумрудно-цветной долины.

И пойму я, что не живу…

Мне припомнится вкус свежий

Её горечи на губах.

Облетающий цвет снежит

Ожидающих во гробах.

И, прищурив свой глаз синий,

Вседержитель миров всея

Разударит во твердь ливнем, –

Бубен смерти и бытия!

И оденет меня белым –

В цвет калины, дневной зной…

Всё, что сделала, – Он сделал,

В жизнь сыгравший мою – со мной!

 

 

– Поделитесь ближайшими творческими планами?

– Музыка нескольких уже напетых мною стихотворений ждёт своей аранжировки. Понемногу коплю новый стихотворный материал. Стихи приходят, когда им вздумается, а не когда я их зову. Моё дело – быть готовой их принять.

Есть ещё одно давнее стихотворение, которое я очень люблю. Оно из раннего сборника «Полсердца», но в нём уже есть то, что я чувствую и сейчас:

 

Я слова свои развею,

Разорву на лепестки.

Над истерзанной Рассеей

Пусть летят мои стихи! –

Чтоб любовью населилась

Вся страна, – и в той стране

Вам легко, приятно было

Даже плакать обо мне!

 

Вот это, наверное, и есть главное желание: чтобы мои стихи не просто читали, а чтобы они становились частью чьей-то жизни, чьих-то чувств. Чтобы они утешали, вдохновляли, заставляли задуматься. Чтобы в них находили отклик те, кто ищет.

 

Беседовала Марианна МАРГОВСКАЯ

 

---

 

 Лариса ЛАЗУНОВА

 

 

* * *

 Я не пишу мажорные стихи!

Сочувствием вселенским не грешу!

О праве нашем только на долги

И о берёзках – тоже не пишу!

 

Но лишь как боль, взломавшая виски,

Сдирая, кожу на ремни крошит

И доедает жирные куски

Из месива поруганной души!

 

Притирками святыми не лечу

От бытия зияющий ожог!

Я оставляю дом свой палачу

Вселенским состоявшимся бомжом!

 

Лишь жилистой рукою – от сохи –

Последний хлеб мой птицам раскрошу!..

Я не пишу мажорные стихи!

И про берёзки – тоже не пишу.

 

 

* * *

 

Разыгралась под утро метель.

Сквозь неё не пробиться рассвету.

В горизонт расстелила постель

На все дали, все стороны света,

 

Через все на земле города!..

Дом мой мокрый от снега, как лаковый…

И метёт, и метёт – в никуда…

Как всегда…

Как тогда…

Одинаково…

 

 

ДЕЖАВЮ

 

И снова мучает меня

Тот снежный город, ветер хлёсткий,

Под фонарями – бег пролётки

И храп летящего коня.

 

По мостовой, как по реке!

И ни мостка, ни переправы.

«Эй, кучер! А теперь направо!»

Платок батистовый в руке.

 

Крыльцо парадной на углу,

У поворота в переулок,

Где запахи горячих булок

И дом, и тени на полу.

 

Метания свечных огней

Под сквозняком открытой двери.

И воскрешенье из неверья,

Тобой сошедшее с саней.

 

Души расплавленная сталь.

И аромат дарёной розы…

Змеится дым от папиросы

Сквозь зачарованный хрусталь.

 

И блики беспокойных свеч

Танцуют в лаке секретера.

И тяжесть матовой портьеры.

И занимательная речь.

 

Зелёно-карие глаза –

Нет, не смогли, – не устояли!

А струны томные рояля

Поют, о чём не досказать,

 

Не избежать, не превозмочь!

На скатерть звук упал и замер.

И только – заговор глазами

Под очарованную ночь…

 

Так часто мучает меня

Тот снежный город, ветер хлёсткий,

Под фонарями бег пролётки

И храп летящего коня.

 

По мостовой, как по реке!

Мой кучер – королём на троне!

В лохматой шапке, как короне!

Поводья времени в руке –

 

Предвосхищением тоски

И неминуемой разлуки.

И исчезающие звуки…

Харон – мой кучер – у реки!

 

Темна, не плещется вода

У этой вечной переправы.

За нею – поворот направо.

Я помню точно – мне туда!

 

И на неведомом пути,

Средь светов неземных измаясь,

Тебя я снова там узнаю,

Чтобы уже – не отпустить!..

 

 

МОЙ БЕРЕГ

 

Мой берег пологий

Из галек-песков,

В небрежных немного

Кустах ивняков…

 

Здесь ветры не свищут!

Надевши очки,

Смотрю, как тут рыщут

Букашки-жучки,

 

Свои подставляя

Под солнце бока,

И не представляю

Иного пока…

 

А там, на высоком

Твоём берегу,

Поросшем осокой,

Ты слушаешь гул

 

Ветров меж стволами

И музыку сфер,

Хранимых волами

Небесных галер!..

 

Там – лёгкие тени

От влажной листвы,

И хитросплетенья

Змеистой травы…

 

Там – лодка без вёсел

У кромки воды,

Где ты её бросил…

К реке все ходы

 

Закрыты кустами,

И, берег прорыв,

Деревья крестами

Упали в обрыв –

 

К той лодке без вёсел,

Застывшей на дне, –

С тех пор, как ты бросил

Мерещиться мне…

 

 

* * *

 

В вечность лето ускользает.

Не найдя назад ходов,

На асфальт туман сползает

С телефонных проводов…

 

Спят картавые кликуши

На залысинах берёз.

Разбросал крылами уши

На прогулке чёрный пёс.

 

«Ты хороший мой, учёный,

Лапу дай! Мою – держи!

Расскажи, мой ангел чёрный,

Как твоя собачья жизнь?

 

А моя? Да всё как надо

И, как будто бы, путём!

Только жёлтым листопадом

Плачет утро под дождём.

 

Только так бесцеремонна

Нынче осень средь садов,

Да раскаркались вороны

С телефонных проводов…»

 

 

НА СТРЕЛКЕ РЕК

 

Где сливаются реки в одну –

Меж холодным и тёплым теченьем,

Где упавшего древа свеченье

Под водою уводит ко дну,

 

Где опора обманчива, – там,

Где зыбучи пески под ногами,

И расходятся волны кругами

Стволовыми – от ног к берегам,

 

На осколки дробя облака,

В самоволку на воды земные

Убежавшие с выси иныя,

Чтобы здесь повалять дурака.

 

Но раскрыт их падения путь!

Солнце в воды закинуло сети

И пытается золотом этим

Беглецов в своё лоно вернуть.

 

Превращая их ловлю в игру,

Сеть лучей зацепилась за камни.

А река тренируется в гаммах,

Чтобы джазом сразить ввечеру! –

 

Где сливаются реки в одну –

Меж холодным и тёплым теченьем,

Где упавшего древа свеченье

Золотую встречает волну…

 

Резкий ветер. Вневременья час…

Старый берег с надтреснутой кожей.

С беглецами небесными, может,

Ты, отец, проплываешь сейчас?

 

И спустясь из высот пелены,

Неба арфы невидимой, чудной

Ты купаешь хрустальные струны

В гипнотическом джазе волны?

 

Ты теперь и нигде, и везде, –

В облаках, на реке и на небе!..

Стопка, соль на обветренном хлебе,

Рябь стальная бежит по воде…

 

Где сливаются реки в одну,

Смотрят камни со дна черепами

Под стволом белогладким, как камень,

И глазницами ловят волну.

 

Проверяя в воде поплавки,

Грузный голубь обходит владенья.

Дальний выстрел. И утки паденье.

Лай собак за изгибом реки.

 

Расшумелись на той стороне,

Споря с ветром, что их беспокоит,

Ивы – небу сегодня по пояс

И гордятся собою вполне.

 

Чертят птицы восьмёрки вдали,

Расходясь и встречаясь – кругами.

И уходят круги под ногами –

Под моими – от вод до земли…

 

 

* * *

 

В сердце камень,

Чёрный камень, –

Ни руками,

Ни стихами!

 

Ни винами,

Ни водами,

Ни электропроводами!

 

Глаз зелёный

С поволокой,

Вкус солёный.

Нету проку

 

Ни в сомненьях

Слёз пролитых,

Поклоненьях

И молитвах!

 

Высь синеет,

Зной хамеет.

Ты не смеешь, –

Я не смею.

 

Травы варит

Лекарь-лето.

Солнце жарит

Белым светом.

 

Раздувает

Жар мехами,

Раскаляет

В сердце камень.

 

Что за камень,

Чёрный камень?! –

Ни стихами,

Ни руками!

 

Ни винами,

Ни водами,

Ни электропроводами!

 

Злой божок, –

Дымя шелками,

Грудь прожёг

Горячий камень!

 

 

ОТЦУ

 

Как ты мечтал тогда о синей крыше!

Но у строителей на синее – табу.

Теперь ушёл. А кажется, лишь вышел…

И прилетает горлица к столбу.

 

Теперь ушёл. Всё кажется, лишь вышел!

В комоде до сих пор – твои очки –

В садовом домике под красной крышей…

Зачем отговорили? Дураки!..

 

Кто там сказал, что время всё уносит?

Оно пытает – дальше всё больней!

Уж прелью пахнет ситцевая осень,

Но никогда тебя не будет в ней.

 

И гальки раскидала среди сосен

Вновь без тебя прозрачная река.

Сияет неба плазменная просинь,

Где ты живёшь на белых облаках!

 

На кухне в доме треснули обои,

И раскричалось что-то вороньё…

Моя душа взлетает за тобою,

А тело тихо мёрзнет без неё.

 

Плачь, муэдзин, в мечети за рекою

О том, как сладок этот вышний свет

В твоих мирах, на вотчине покоя,

Куда земным пока дороги нет…

 

Там вечер тишиною оглушает

Сквозь кружево редеющих листов.

И перевозчика размеренно качает

В угрюмой лодке, ждущей у кустов.

 

Река вздыхает слабою волною,

Твоё в ней отражение дробя…

В той жизни всё, достигнутое мною,

Как оказалось, было для тебя!..

 

Несётся время, как на карусели,

И матушку расстраивать – табу.

Вот только все деревья заболели,

И прилетает горлица к столбу…

 

 

* * *

 

Нет, не красна погибель на миру!

Мои мольбы не властны над судьбою.

Год позади, я замыкаю круг,

Нечаянно разомкнутый тобою.

 

Роняет ёлка ветви на паркет,

Играет кот упавшими шарами,

И в пол летит подарочный пакет

С заведомо не нужными дарами.

 

И в новый год и мир, что не знаком,

Забрав свои вопросы и ответы,

Я закурю, прикрыв лицо парком

От электронной псевдосигареты.

 

Нет, не красна погибель на миру,

И все мольбы не властны над судьбою!

Всё позади… Я замыкаю круг,

Мне на беду разомкнутый тобою.

 

 

* * *

 

В моём городе даже днём –

Тьма такая, хоть глаз коли!

Белый снег поселился в нём –

Прямо с неба и до земли…

 

На четыре на стороны,

На четыре комнат угла,

Скрипкой в душу, мотив заныл –

С завываньем разлучный плач.

 

Пастью щерится переход.

Со ступени скользнёт нога…

Тьмой подземною засосёт,

Да и выплюнет на снега,

 

Где, заплакан, фонарь потух,

И повымерло вороньё,

Где, как в чёрную пустоту,

Снег сквозь сердце летит моё…

 

 

КАНУН НОВОГО ГОДА

 

Надо мыть, надо шить, надо жить,

Доставать с антресолей игрушки,

Заготавливать радость, печь плюшки

И на свечках цветных ворожить!

 

Пухлый снег засыпать в сундуки

Про запас, если что-то случится!

Им подкармливать синюю птицу

И заботиться, чтоб не прокис.

 

Развеликих задумать идей,

Загадать, чтобы им воплотиться,

Чтобы сытая синяя птица

Не морочила честных людей!

 

Пропылённые все уголки

Своей памяти сбрызнуть водицей.

Светлых лиц дорогих вереница!..

Все – со мной. Желваки… Желваки…

 

 

* * *

 

Отряхает ковры аcфальта

От слежавшейся пыли март,

Трёт Москве цоколей базальты

И примёрзшие к ним дома…

 

На Никитской – Большой Никитской

В солнце нежится Госпожа!

Там, от строгого храма близко

Вознесения в Сторожах,

 

На нечётной, несоразмерны,

Вскинул крылья антенн ввысь

Дом обычный и с виду серый,

Но мечтающий вознестись!

 

Взмах трёхкратный! – Разрыв нерва! –

«Эти дэспота исполла!».*

Подставляя лучам первым,

Разжигай, Москва, купола!

 

Продавщицей простой в лавке

Безучастною, как зима,

Отыщи моё – под прилавком –

Счастье в каменных закромах,

 

К отступленью где сняв сходни,

Взмыть задумал в небес жар

Дом крылатый у стен Господня

Вознесения в Сторожах!

 

---

* Исполла эти дэспота – (с греч. буквально: на многие лета здравствуй, господин) – в христианском веровании приветствие, которое поют певчие apxиерею во время богослужений, особенно после благословения им с амвона присутствующих в храме.

---

 

 

* * *

 

Люди, люди!

Радость – будет!

Петухи зовут рассвет!

Уж с востока прибыл, люди,

Златомачтовый корвет!

 

Выходите! – Рассветает! –

Посмотреть, как молодой

Тополь ветками играет

С зазевавшейся звездой,

 

Как, напившись соку, млеет, –

От морозов не зачах! –

Как шершавый ствол свой греет

В первых солнечных лучах,

 

Как летит звезда нагая

На небесный океан,

И искрится, тьму пугая,

Светлый солнечный туман.

 

Мир мистерий

Из материй

Неизвестных лёгких сфер

Весь распахнут!

Утром пахнет

Из взволнованных портьер!

 

Как быками –

Облаками

Шествуют на водопой

Неба стражи!

И, куражась

В бликах солнца, как слепой,

 

Из тумана вырастает

Новый мир! И молодой

Тополь ветками играет

С зазевавшейся звездой!..

 

 

* * *

 

Как только ночная прохлада

Слетит на земное чело,

Когда раскричатся цикады,

И ведьмы возьмут помело,

 

Хозяин в рогатом уборе

Погонит на выпас стада

Планет и созвездий, в предгорьях

Заплачет речная вода,

 

И с выси таинственный вечер

Сорвёт её плащ голубой, –

Моя долгожданная встреча

Свершится, мой Светлый, с тобой!

 

 

НОЧЬ

 

Ты, ночь, меня не торопи!

Наперечёт друзей осталось.

Там в тьме густой твои шакалы

Шуршат травою по степи…

 

И неизбежен твой приют,

Что тут ни думай, что ни делай!

Нет, только в белый, только в белый

Я келью выкрашу свою!

 

Моя молитва так светла!..

Мой скит – он тут, он над тобою,

Где небо сине-голубое

И золотые купола!

 

Пусть ночь под мерный барабан

Секунд идёт на мягких лапах

И, чуя смерти сладкий запах,

Подносит зеркало к губам!..

 

 

* * *

 

Утро, солнце и роса –

Россыпь бриллиантов!

Расплетённая коса.

Чтенье фолиантов.

 

Рифма лёгкая бежит,

Мной не уловима.

Упоительно прожит,

Миг несётся мимо!

 

Тихо тикают часы,

Маятник качая.

Сиплый чайник в крышку сыт

Закипевшим чаем.

 

Из окна сочится в жизнь

День, покой терзая,

На траве роса дрожит,

В утре замерзая.

 

Ну, а здесь – тепло, уют,

Стол, накрытый к чаю.

И часы по сердцу бьют,

Маятник качая…

 

 

* * *

 

Улочка-скамеечка

Без отца – без имени…

Пролетело времечко!

Сяду, приюти меня?!

 

Как в весеннем воздухе

Да распахлось тополем!

Были в пульсе пропуски, –

Голуби заштопали.

 

Лепестки черёмухи

Разлетались снегами!

В очи – солнца сполохи!

Свежими побегами –

 

Во саду ли, во поле –

Одуваны-клеверы.

Почками от тополя

Обувь понаклеена.

 

Ах вы, грозы первые,

Не натренированы!

Всё была я смирною, –

Стала избалованной!

 

Сколько вёсен сменено, –

Нет, не привыкается!

Вновь душа беременна,

В ней любовь толкается,

 

 Плещется–заходится

За края верченые.

Небо с твердью сходится

В сердце кипячёное.

 

 Вы ж, дворы с сиренями!

А как жить-то хочется!

В мире – наводнение!

И помимо прочего,

 

Так распахлась тополем

Вся земля под солнышком

В городе ли, во поле,

В самое да донышко!

 

Ах, весна фартовая!

Ты, любовь, повыпарись

В облака пуховые,

Да дождём повыкапай

 

На ладони, волосы,

Уличные пончики!

Пусть чудесным образом

Все забудут зонтики!

 

Как мне в жизни спа́лося,

Как мне в жизни жи́лося!

Да вот оказалося –

Недообнажилося!

 

Всё пилось – не на́пилось,

Жи́лось – не состарилось!

Покатилось на небо –

За весну проставиться!

 

 

У КАМЕННОЙ ПЕРЕПРАВЫ

 

Где сущее в былое превращая,

Течёт неотвратимая река,

Китом скалистый берег проплывает,

Светлея телом из известняка,

 

Где пылкость броских островков цветочных

И ив седых плакучие кусты,

И в облаках небесных многоточий

Зависли чаек белые кресты,

 

Перевалило лето середину,

Как камень – полноводный перекат,

Слабеющее солнце греет спину,

Неумолимо падая в закат, –

 

Там странным и тревожным знаком

На низком и безлюдном берегу

Всё воет, воет белая собака,

Свои круги сжимая на бегу.

 

И отражает вой её нелепый

Скалистый берег, и с него окрест

Спускаясь через сосны, будто с неба,

Растёт вселенским зовом Благовест!..

 

Земное там – в небесной карусели,

И суеты тщета… Там вместо слов

Следами от кнута на водном теле

Чернеют отражения стволов.

 

И как река – сквозь километры суши

Я вечным путником, – мне в помощь Бог и трость, –

Свою исполосованную душу

Несу в котомке, бьющей о бедро!

 

 

«ГОЛУБАЯ БЕЗДНА». ДЖАНХОТ

 

Моря чаша. Скал пирог

С серединкой галечной.

«Смелый» – юркий катерок.

«Подходи, товарищи!»

 

Всем доступны, на виду –

Дали, скалы в трещинах.

Здесь, конечно, я найду

То, что мне завещано!

 

Поцелуй меня, волна,

Кренделем завитая!

Пусть прыщавая Луна

Смотрит и завидует!

 

Рай небесный – на земле!

Мудро море солоно.

Вертит Солнце Бог-атлет

На четыре стороны:

 

То к востоку повернёт,

К западу потянется…

Кто хоть раз сюда придёт –

Навсегда останется!

 

 

* * *

 

Из тьмы на свет – моя дорога!

И будто Белая река,

Она не катится полого,

Она уносит в облака!

 

Уж подо мной летают птицы!

Сквозь туч прозрачные края

Далёкой рябью серебрится

Река любимая моя!

 

И всё свободнее и выше!

Не оступайся, не свались!

Давно внизу остались крыши

И знаки прочие Земли.

 

И я лечу над этим летом!

И серебрится по краям

Мой шар воздушный, полон светом, –

На тонкой нити бытия!