Юрий Казаков. Пассакалия
(Ко дню памяти выдающегося писателя)
№ 2025 / 47, 28.11.2025, автор: Алексей МЕЛЬНИКОВ (г. Калуга)
История знает двух выдающихся Юриев Казаковых с академическим музыкальным образованием: одного – виртуозного баяниста, другого – невезучего контрабасиста, выросшего впоследствии в классика русской литературы. Итак – о втором…
Он мечтал стать музыкантом. Да не просто – а профессиональным виолончелистом. Для выходца из простой рабоче-крестьянской семьи, теснившейся в жалкой коммуналке – довольно необычно. Скорее всего – влияние матери. Но опять же – простой смоленской крестьянки, домработницы. Но – чудо: по твёрдому настоянию Устиньи Андреевны сын угодил из арбатской подворотни в послевоенную Гнесинку. Конечно, не на виолончель – в таком возрасте гибкость пальцев была уже не та.
Пять лет – и квалификация оркестранта по специальности «контрабас». И – долгие мыкания с пузатым инструментам по танцплощадкам. В столичных театрах – от ворот поворот. В консерватории – провал. Копейки – в мимолётных оркестрах. Тщетный поиск профессионального пристанища.
«6.Х.51 г. …В Москве определённо неурядица с оркестрами. Оркестров мало. И много музыкантов, особенно из молодых, ходят без работы. А в том числе и я. Когда же это кончится? Я уж столько денег разъездил, обивая пороги различных муз. учреждений, и всё без толку. Хоть специальность меняй…»
(Юрий Казаков. Из дневника)
И Казаков специальность поменял. Точнее – вытащил из тайников души ещё одну свою страсть – писательство. Он отдавался ей и прежде, ещё студентом Гнесинки. Одним и тем же пером заполнял в училище линейки нотного стана и дома – страницы тонкой тетрадки с первыми литературными пробами. Самая первая, кстати, так и называлась «Поэма о контрабасисте». Довольно грустная. О тяжкой судьбе рядового музыканта. Поэма заканчивалась так:
Но вот настало время:
Сыграв прилежно номер,
Контрабасист однажды
Пришёл домой и – помер…
Короче – музыка не кормила. Но – и не отпускала. Уже много позже литературные критики в попытках раскрыть секрет божественной прозы Юрия Казакова будут делать отсыл к музыкальности его писательского дара. Ритмичности. Мелодичности. Казаков, скорее, не написал свои вещи – он их спел. Как его неприкаянный Егор из «Трали-вали», заново рождавшийся всякий раз, когда брал первую ноту своей любимой песни:
«…И при первых же звуках его голоса мгновенно смолкают разговоры непонятно, с испугом все смотрят на него! Не частушки поёт он и не современные песни, хоть все их знает и постоянно мурлычет, – поёт он на старинный русский манер, врастяжку, как бы неохотно, как бы хрипловато, как, слышал он в детстве, певали старики. Поёт песню старую, долгую, с бесконечными, за душу хватающими “о-о-о…” и “а-а…”. Поёт негромко, чуть играя, чуть кокетничая, но столько силы и пронзительности в его тихом голосе, столько настоящего русского, будто бы древне-былинного, что через минуту забыто всё – грубость и глупость Егора, его пьянство и хвастовство, забыта дорога и усталость, будто сошлись вместе и прошлое и будущее, и только необычайный голос звенит, и вьётся, и туманит голову, и хочется без конца слушать, подпершись рукой, согнувшись, закрыв глаза, и не дышать и не сдерживать сладких слёз…»
В лице Юрия Казакова несказанно повезло не только литературе, но и – музыке. Более проникновенных, тонких и нежных речей о музыке, какие можно выудить из волшебных рассказов Юрия Казакова, в русской литературе, наверное, и не сыскать. Да простит нас Иван Сергеевич Тургенев с его «Певцами», но казаковские признания в любви божественным звукам ничуть не уступают золотым тургеневским строкам. Подчас и вовсе, околдовывая, опьяняют потрясённого читателя, оставляя его в полной растерянности: что это – литература? музыка? живопись? архитектура?..
Как в одном из самых потрясающих и вместе с тем загадочных рассказов (незаконченном, увы) – «Старый дом». О пожилом музыканте. Уединившемся в собственноручно спроектированном живописном доме на Оке. Принимавшем в нём многочисленных друзей-художников. Даривших хозяину дома свои этюды. Игравшем гостям на рояле и фисгармонии Баха, Моцарта и Бетховена. И верх всего – некую гениальную «Пассакалию». У Юрия Казакова эта «Пассакалия» звучит так:
«…И композитор, потерев руки, сзывал в гостиную гостей, садился к фисгармонии, несколько боком, закуривал жаркую сигару и начинал играть. Он играл «Пассакалию» Баха. Повторялась всё время одна тема в левой руке, а в правой бесконечно чередовались всё новые, новые вариации, и слушатели сидели затаив дыхание, чувствуя, как холодеют руки, как першит в горле…»
«Холодеют руки» и «першит в горле»… «Одна тема в левой руке, а в правой бесконечно чередовались всё новые»… Не узнать в этом потрясающе точном описании «Пассакалию» Генделя – невозможно. Именно – Генделя, а не Баха.
Но Казаков пытается околдовать читателя и не называет настоящего имени автора. Как и продолжает укачивать читателя на волнах своей гениальной прозы, заставляя принимать очевидный из описания поленовский дом за композиторский. Художника превращает в музыканта. Музыканта – в строителя. Себя уподобляет музыкальному инструменту, к которому прислушивается старый музыкант, осторожно пробуя клавиши перед выступлением замечательного певца:
«…Хозяин с кривой улыбкой подходил к роялю, открывал крышку, клал приплюснутые на концах пальцы на клавиши, брал несколько аккордов, с недоумением прислушиваясь к звучности рояля, будто в первый раз прикасался к инструменту. Певец окидывал потемневшими глазами комнату, картины на стенах, изумительные иконы в углу, взглядывал на лампу. И начиналось… «Во сне я горько плакал», – пел он, и всем становилось душно, страшно и до головокружения прекрасно. И через короткое время уже никто не скрывал слёз, а певец всё пел, пел что-то древнерусское, разгульное и сладко-печальное, долгое, пел, то расширяя, то опуская безумные свои глаза, пел будто в последний раз, будто уж никогда, никогда не придётся ему петь и он торопился теперь насытиться, напеться, напитаться необычайным тембром своего голоса…»
Казаков пел не только в рассказах. Не только печатной машинкой. Не только со страниц своих книг. Пел – и так: в кругу друзей, у костра, в походах, на рыбалке. Неизвестно, сохранились ли записи этих песен, но записи об этих песнях у друга писателя – Фёдора Поленова – сохранились такие:
«…Калуга весны 1958 года была не такой, от неё больше веяло стариной. Казаков, всегда увлекавшийся русскими романсами, тотчас отыскал нотный магазин. Дальнейшие вечера у костров над половодьем проходили под его задушевное пение. Не было гитары. Но и отсутствие аккомпанемента не смущало Казакова. И странное дело, он переставал заикаться. Я знал – откуда дефект его речи. В одну из ночей конца лета 1941 года он едва не был сброшен с крыши своего арбатского дома ударом взрывной волны… Он пел “Не искушай меня без нужды”, “Гори, гори, моя звезда”, “Вечерний звон”, “Не пой, красавица, при мне…” и многое другое, столь же прекрасное… Ночь, костёр, сонные вздохи половодья. Поблёскивает своими металлическими деталями снятый с лодки наш верный мотор, свалены в кучу рюкзаки, потрескивают сучья в костре, и Казаков поёт…».
Статья прекрасная. И очень жаль, что на такие статьи читатели ЛР – сами в большинстве своём (как я уже успел понять) люди пишущие – практически не откликаются.