Насыть же голодную душу мою

(Перевёл с лезгинского Евгений Чеканов)

Рубрика в газете: Мы – один мир, № 2026 / 10, 13.03.2026, автор: Сейфудин ШАХПАЗОВ (с. Гельхен, Курахский район, Дагестан)

КРОВЬ – НЕ ВОДА!

Я – горец? Вы cкривите рот:

Я даже внешне не похож.

Хотя действительно течёт

Во мне кровь горца, – ну и что ж?

Где мой валчаг?* И где бармак?**

И где скакун мой боевой?

Кинжал отцовский просто так

Висит на стенке, чуть живой.

И видят недруги, что я

Не тот уж горец, не джигит.

Врагам Алпана кровь моя

Не даст отпора, не вскипит.

Я вижу сам, что я иной,

Страдая молча в час ночной.

Но голос предков – он со мной,

Родная речь – она со мной.

Живу с судьбой наедине

На склоне горного села.

Кровь – не вода. Кровь предков мне

Навеки всё передала!

* Валчаг (лезг. «валчагъ») – часть традиционного лезгинского костюма, род бешмета, повседневная верхняя одежда лезгин-мужчин.

** Бармак – папаха, традиционный головной убор мужчин-лезгин.

СЕЛЬСКИЙ ПАРЕНЬ

Примчались невесты-воришки,

Родных твоих братьев забрали

С собою. В отцовском домишке

Один ты остался вначале.

Но вскоре женился на местной –

На той, что в края городские

Не знала дороги известной…

Остались, остались такие!

Быть может, места есть и лучше,

Но ты здесь остался собою,

Манкуртом* не стал. Пусть не лгут же,

Что ты недоволен судьбою!

На рубль не молился ты пылко,

Не ведая мер и приличий.

Как должно джигиту, хранил ты

Незыблемый горский обычай.

И пусть говорят: «сельский парень»,

Как будто клеймят твою душу…

Огонь в очаге лучезарен,

А дым улетает наружу!

* Манкурт – слово, вошедшее в литературный оборот после публикации романа Чингиза Айтматова «Буранный полустанок» и обозначающее человека, не знающего своих родителей и своего рода-племени, потерявшего связь со своими национальными, историческими корнями.

ЖИЗНЬ МОЯ

Куда ты мчишь, скажи мне, жизнь?

Замедли шаг, не торопись.

Начав ковёр свой ткать с утра,

Я не соткал и полковра:

Не все узлы я завязал,

Не все оттенки подобрал.

Куда летишь от лет моих,

Как конь на крыльях ветровых?

Зачем кусаешь удила?

Есть у меня ещё дела.

Эй, не кажи мне свой оскал:

Не всю я кладь перетаскал.

Я много раз был зван туда,

Где преуспел бы без труда.

Но взвесив и добро, и зло,

Не стал спешить. И всё ушло:

Тугую дверь я не открыл,

Другим ступеньки уступил.

Хоть и живу в подножье гор,

Ещё не сыт мой жадный взор:

Шалбуз-гора и Шах-гора

Меня зовут к себе с утра.

Коснуться скул моих и строк

Мечтает горный ветерок.

Витают мысли в облаках,

Как удержать мне их в руках,

Как ухватить их на пути,

Как в строчки их перевести?

Не все листки я измарал,

Не все стихи я дописал.

Есть что сказать мне, жизнь моя!

Как ты, уже немолод я,

При встречах мы молчим подчас,

Но говорят глаза у нас.

Я не прошу вино и снедь,

Дай про любимую допеть!

О, жизнь! В один и тот же час

Не наградит Аллах всех нас.

Но и меня рассмотрит Он

Когда-нибудь со всех сторон.

Смиренно жду… Ты тоже жди

И поумней себя веди.

НА ЧУЖБИНЕ

Я на чужбине вспоминал

И мать свою, и горы,

Орлов, парящих в вышине,

Родных цветов узоры.

Я вспоминал Кюру, Кубу –

Лезгинские просторы,

Лицо отца в душе держал,

Его слова и взоры.

Припоминал односельчан,

Друзей своих объятья.

С чужбины я мечтал уйти,

С неё хотел бежать я.

И видел бабушку свою…

И в глубине незримой

Всегда сияло предо мной

Лицо моей любимой.

НАСТУПИЛ АПРЕЛЬ

Не знаешь разве? Наступил апрель!

Не радует и красок акварель?

Март неуютный, – тот, что отдалял

Расцвет природы, – кончил канитель.

Зима ль, весна ль? Его неясный лик

То хмурым был, то озарялся весь,

Но час пришёл – и март убрался вмиг,

Хоть и желал он задержаться здесь.

Растаял снег, кругом текут ручьи,

Кизил спешит расцвесть среди кустов,*

«Родник влюблённых» снова ворковать

С утра до ночи нам с тобой готов.

И ласточка, подруженька твоя,

Семь месяцев грустившая вдали,

В село вернулась. Я тебе о ней

Легенду расскажу: в густой пыли

Змея ползла в былые времена,

Она хотела нас ужалить. Но

Нас ласточка спасла… Смотри, она

Кружит вверху! Впусти её в окно!

Цени мгновенья эти: это сок

Природы, спавшей мёртвым сном досель.

Я из цветов сплету тебе венок,

На улицу скорее – в цветь и прель!

Не знаешь разве? Наступил апрель!

* «Кизил спешит расцвесть среди кустов…» – среди садовых деревьев и кустарников в Дагестане одним из первых, ещё до появления листьев, зацветает кизил; его золотисто-жёлтые соцветия бросаются в глаза.

ХОЧУ ТЕБЯ ВИДЕТЬ

Без глаз твоих я сам не свой –

Так тошно мне, так худо…

Отправь мне снимок свой с косой –

И совершится чудо.

Когда взгляну в глаза твои,

Покой отыщет сердце.

О, не оставь в сетях любви!

Куда от них мне деться?

Искать подобную тебе

Я буду безутешно –

И по Кюре, и по Кубе

Скакать со снимком нежным.

Моя Муи, я твой Махмуд.*

Нас счастье ждёт, наверно,

И небеса уберегут, –

Лишь ты бы не отвергла!

* Махмуд и Муи – ставшие на Кавказе нарицательными имена легендарного аварского поэта Махмуда Магомедова (более известного как Махмуд из Кахаб-Росо) и его возлюбленной Муминат (Муи).

СИНИЕ ГЛАЗА

(Экспромт)

Покой и тишь в ущелье. Ночь темна,

Как будто с ними в сговоре она.

Но не уходит с неба никуда,

Мерцая тихо, синяя звезда.

Она несёт недрёмный караул,

Чтоб к нам с тобой никто не заглянул,

И льёт свой свет, стараясь не мешать…

О, как она глазам твоим под стать!

Их синь сейчас мерцает, как она –

И той же тайной вечною полна!

Но вот рассвет приходит. Мчится прочь

Осенняя пленительная ночь,

Звезда в лазури тонет, и сейчас

Я утону в озёрах синих глаз…

ЛЮБЛЮ ОСЕНЬ

Люблю я осень. Мне она желанней

Другой поры. Зачем мне жизнь с другими?

Коль осень и тебя судьба отнимет,

Я вмиг умру от горя и страданий.

Люблю я осень – за ковёр высотный,

Что кроет наши горы пёстрым цветом,

Теряя зелень при прощанье с летом,

Стелясь легко, как шёлковый платок твой.

Люблю за стаи туч, за резкость ветра

Того, что повелел, под стать мужчине,

Всем царственным деревьям на равнине:

– Пришла пора раздеться безответно!

Люблю за хлад дождя, за капли дрожи,

Сомкнувшие нам плечи, руки, губы,

Заставившие нас прильнуть друг к другу

И смять все скалы на любовном ложе.

Хоть ран любви не в силах сосчитать я,

Миг осени милей всего на свете.

Ты – яблоня, а я – осенний ветер,

С тебя стащивший листья, словно платье…

НАША СУДЬБА

Разрезали нас пополам в этот год,*

Как народ,

Глядим друг на друга мы с разных сторон

Сквозь кордон.

Задуманной жизни смогла помешать

Твоя мать,

Не сможем пройти сквозь кордон бытия

Ты и я.

Не сможем исполнить все наши мечты

Я и ты.

Как грустно, как тяжко теперь нам с тобой

И судьбой!

На улочке сельской два дома видны –

Две страны,

Меж ними колючка, возникшая вдруг –

Твой супруг.

* Образный ряд этого стихотворения построен на сравнении жизненной ситуации лирического героя с судьбой разделённого пополам лезгинского народа.

ОТКРЫЛ Я ДВЕРЬ…

Открыл я дверь, себя кляня,

Шагнул в могилы чёрной пасть.

И занавеска вкруг меня,

Как будто саван, обвилась.

Пушинке ты была под стать,

Но вот не пух уже, а ость.

Чтобы в объятьях удержать,

Свинец в руках держать пришлось.

Зачем я шёл сюда теперь?

Зачем играл своей судьбой?

Нет, удручённо эту дверь

Я не закрою за собой.

Свой яд не вреден, да? Клык зла

Вонзишь, безлюбьем напоя?

Что ж, раздевайся догола

И покрутись на мне, змея!

ОТСТАНЬ

Зачем звонишь и бред несёшь невнятный?

Не приближайся, не дави на жалость!

Я думал, что ты клевер благодатный,

А ты сухой колючкой оказалась.

Ослы тебя назвали сладкой, лучшей?

Что ж, пусть они, с пристрастьями своими,

Насытятся ослиною колючкой,*

А белый конь – цветами полевыми.

* «Насытятся ослиною колючкой…» – в горах Дагестана чертополох, осот, татарник и другие колючие травы-сорняки, с удовольствием поедаемые ослами, часто называют «ослиной колючкой».

ПАМЯТЬ СЕРДЦА

В летний день однажды, посветлев лицом,

Из селенья в горы я шагал с отцом.

Тропка шла всё выше, хоть была мала.

Стайка куропаток нас вперёд вела.

Шли мы, то и дело кланяясь ручьям.

Облака порою плыли по плечам.

А порой лугами шли мы, все в росе,

По цветам и травам, по родной красе.

И всегда мы в небе видели орла –

Он, гостей встречая, расстилал крыла.

День был ясным, чистым. Сокол в вышине

Танцевал лезгинку, как казалось мне.

А к моим губёнкам шёл приток слюны:

Нас с отцом кормили сыром чабаны.

Простокваша, сливки… Ну, любой каприз!

Но пора нам было возвращаться вниз.

Встали и пошли мы. Звонки и легки,

Побежали вслед нам местные щенки –

Те, что грозным лаем нас встречали здесь,

А потом не дали досыта поесть.

Солнце опускалось, нас домой маня.

Грусть и радость плыли в сердце у меня.

Целых два букета я собрал в тот день:

Для сестры, для мамы – было мне не лень.

…О, как ярко это помнил я всегда!

Вот бы мне вернуться, – думал я, – туда!

Но нельзя вернуться. Видно, в мир иной

Взял ключи от детства мой отец родной.

ОН НЕ АШУГ

«Ашугом, – сказали вы, – был Сулейман*».

Молчите! Конечно же, струны щипнуть

Порою любил он сквозь грусти туман,

В Гяндже он тому научился чуть-чуть.

Но в руки чунгур он не брал в забытьи,

Не пел, как ашуг вдохновенный… И пусть!

Неграмотный, все сочиненья свои

Он помнил – и все их читал наизусть.

Не помнят сельчане игры его. Но,

Быть может, он пел для Айны на траве,

Иль в сакле тихонько… Я знаю одно:

Стихи без чунгура читал он в Москве!

* Стихотворение посвящено Сулейману Стальскому. Автор опровергает расхожее утверждение о том, что Стальский был ашугом (исполнителем песен на свои стихи) и присодиняется к мнению тех, кто считает Стальского шаиром (поэтом).

** чунгур или чонгур (лезг. «чуьнгуьр») – струнный музыкальный инструмент, широко распространённый среди лезгин.

*** Айна – супруга Сулеймана Стальского, на которой он женился после кончины первой жены Марият.

УШЁЛ ЭМИН *

На ложе хвори, с каждым днём тускнея,

Лежал Эмин, поэт наш бескорыстный –

Тот, кто хранил, в предсмертных грёзах рея,

Язык родной и лик супруги чистый.

Защитник бедных, он страдал жестоко,

Терзал его недуг неизлечимый.

Конец был близок: потухало око,

Он заикался, говоря с любимой.

Тюквезбан** угольком писала что-то:

Была стена бумагою печали.

Струились слёзы без конца и счёта

И трещину на камне оставляли.

Но пробил час. Пройдя сквозь одеяла,

Родник души сковала злая стужа.

Заплакала Тюквезбан, застонала:

Не удалось спасти от смерти мужа.

«Мислимат***, дочка, маленькая птица,

Ты видишь – у отца глаза открыты.

Быть может, жив он? Дай ему напиться,

Скажи ему, что горем мы убиты!»

…На той стене досель мы видим сами

Фрагмент строки: «Поэт остаться хочет…»

Ушёл Эмин с открытыми глазами,

В руке Тюквезбан – чёрный уголёчек.

* Стихотворение повествует о кончине Етима Эмина, основоположника лезгинской письменной литературы.

** Тюквезбан (лезг. «Туьквезбан») – жена Етима Эмина.

*** Мислимат – младшая дочь Эмина и Тюквезбан.

КИНЖАЛ ГОРЦА

Висел в горской сакле кинжал на стене,

Мрачнея с годами… И вдруг он сказал:

«Всё то, что творится, не нравится мне,

И всё разъяренней мой тёмный накал.

Повсюду резня и повсюду война,

А я украшаю безмолвный ковёр

С чунгуром вдвоём. И чунгура струна

Отвратному веку не бросит укор.

Я верным товарищем был узденю*,

Теперь – украшенье… Ужель до конца

На скорбную землю я не уроню

Кипящую злобою кровь подлеца?

Из ножен меня вынимай – и поверь:

Я мир этот подлый исправлю теперь!»

* уздень – исторический термин, обозначающий представителя свободного сословия на Кавказе, в том числе свободного крестьянина.

ТВОЯ КНИГА

(С иронией)

«На память от автора» – строки гласят.

Обложка, бумага… Я очень был рад,

И начал читать слов избитых набор:

Похоже на кладку… А где же раствор?

Но книга твоя оказалась нужна:

Подставкой под чайником стала она.

Ещё и потом оказалась нужна –

Пошла на растопку для печки она.

Хоть в душу из слов ничего не вошло,

Хвала тебе, автор, за свет и тепло!

НЕ НАДСМЕХАЙСЯ

Ты песню мою высмеял зловредно,

Оскалив зубы жёлтые лениво.

Слова мои отдал порывам ветра,

Не оценив душевного порыва.

Ты думал, что умолкну я, хирея,

Сочту бестактность истиной последней?

Назло тебе я двигаюсь быстрее

И поднимаюсь в небо всё заметней.

Не вздумай сам туда подняться дерзко,

Где должно жить орлу и урагану.

Ведь ты же змей! Шипи и ползай мерзко,

А я поэт – и песни петь я стану.

ВЫШЛИ КНИГУ

Тамиле Салмановой

Читатель увидел плоды твоих дум?

Так вышли мне книгу, Тамила-ханум!

Стихи – моя пища, я ем их и пью,

Насыть же голодную душу мою,

Насыпь в неё горсть напечатанных строк,

Как нищему, ждущему хлеба кусок.

Люблю, когда строки не лгут, не хитрят.

Открою – и буду читать всё подряд!

И боль изгоню из печальной души,

Страдающей от наседающей лжи.

Впущу в своё сердце стенанья Саяд*,

Услышу, как струны Зайнаб** зазвенят,

И вспомню опять о микрахской Кемер,

Чья слава – лезгинкам урок и пример…

Твой путь на вершину – по тропам! А там

Завистники вечно идут по пятам.

Что ж, помни пословицу про караван

И гавканье пса, что тоской обуян.

И помни про подвиг певуньи Анхил***,

Что пела, хоть рот ей наиб и зашил.

Коль Бог тебе дал поэтический дар,

Твори – и не бойся укоров и свар.

Не слеп я, всё вижу. Ведь старший всегда

Оценит труды молодых без труда.

Так вышли мне книгу, сердечко моё!

Собрат по перу ожидает её.

* Саяд Стальская (1880-1900 гг.) – прославленная лезгинская поэтесса, родившаяся в селе Ашага-Стал Кюринского округа.

** Зайнаб из селения Хнов (XII в.), более известная как Зайнаб-ал-Хинави – любимый ашуг ширваншаха Манучихра III Великого, а затем придворная поэтесса знаменитой грузинской царицы Тамары. Согласно легенде, происходила из селения Хнов, которое современные историки отождествляют с рутульским селением Хин в Ахтынском районе Дагестана.

*** Анхил Марин (1840-1917 гг.) – легендарная аварская поэтесса и ашуг, исполнительница собственных песен. Согласно легенде, наиб Хуршил Магомед, перед домом которого она пела, приказал своим слугам зашить ей рот.

СБЕРЕГИ НАМ СЕБЯ

«Давно уж горю я, горю без огня…»

Т. Оруджева

Не вспыхивай! Всем угодить тяжело,

Не жги своё сердце кому-то назло.

Свой гнев притуши и себя не кляни.

Пусть гаснут в душе раздраженья огни.

Коль вся ты горишь, не избегнуть беды.

Испей-ка глоточек холодной воды.

Сегодня ведь крепкой одежды не шьют:

Достаточно искры – и кончен дебют.

А пишущих мало. Я жар твой ценю

И яркий талант… Не отдай их огню!

Мир слабых не любит. Коль всё ты отдашь,

Откуда возьмётся вторая Тераш?

Лезгинская дочь из селенья Пирал*,

Не вспыхивай, кто б тебя ни поджигал!

Не вспыхивай, руш, подлый мир не любя,

Будь духом сильна. Сбереги нам себя.

* Стихотворение посвящено современной лезгинской поэтессе Теране Оруджевой (в замужестве Керимовой), родившейся в лезгинском селе Пирал, ныне находящемся на территории Республики Азербайджан.

Перевёл с лезгинского Евгений ЧЕКАНОВ,

г. Ярославль

Об авторе

Современный лезгинский поэт, член Союза журналистов России Сейфудин Шахпазов родился в 1960 году в селе Гельхен Курахского района Дагестана. Окончив сельскую школу, поступил в Махачкалинский сельскохозяйственный техникум, который окончил в 1980 году по специальности «зоотехния». В 2006 году окончил ветеринарный факультет Дагестанского аграрного университета. Много лет проработал в родном селе ветеринарным врачом.

Ещё в школьные годы увлёкся поэзией, начал сотрудничать с районной и республиканской прессой. Стихи, заметки и статьи Сейфудина публиковались в газетах и журналах, в 2016 году в издательстве «Новый Кавказ» вышел в свет первый сборник его стихотворений на лезгинском языке «КIанда заз зул» («Люблю осень»). Поэтические подборки Шахпазова были опубликованы в коллективных сборниках «Исток родника» (лезг. «Булахдин чешмедал», Махачкала, 2017), «Родники вдохновения» (лезг. «Илгьамдин булахар», Махачкала, 2019), «В пути к звёздам» ( лезг.«Гъетерихъ рекье», Махачкала 2023), а также в издающемся в Баку лезгинском литературном журнале «Марвар» («Роза»).

В 2024 году в махачкалинском издательстве «Мавел» вышла в свет вторая книга стихотворений Сейфудина Шахпазова на лезгинском и русском языках «Иви яд туш» («Кровь не вода»).

Живёт в селе Гельхен.