От похищенных рукописей до поющего Цоя: о даре, интуиции и цене честного высказывания

Рубрика в газете: Интервью, № 2026 / 13, 02.04.2026, автор: Сергей ШАРГУНОВ

Беседа с известным русским писателем Сергеем Шаргуновым посвящена выходу долгожданного романа «Попович» и его масштабной биографической работе о Юрии Казакове, чьё наследие он стремится вернуть широкому читателю.

Сергей Шаргунов рассуждает о сохранении национальной памяти, природе художественного вымысла и мистическом финале «Поповича». Почему роман «Попович» создавался восемь лет, что находилось в заброшенном доме Казакова и что скрывают семь двухсторонних кассет из орловского архива?

 

 

– Сергей Александрович, поздравляю вас с выходом романа «Попович». Это явление в русской литературе. В произведении есть всё: исследование человеческой души, волнующая история любви, изящное двуязычие, традиции и отрицание этих традиций, что делает роман целостным. Это автобиографическое произведение?

– Наташа, спасибо за такие слова.

Мне кажется, литературе свойственно основываться на тех или иных авторских впечатлениях и на определённом опыте. Но я настаиваю, что этот роман фикшн.

В каком-то смысле две части романа – это два детектива. Это не только приключения души и связанный с этим внутренний скрытый сюжет, но ещё и, говоря по-есенински, несущий героя рок событий, когда читатель не знает, чем всё обернётся. Надеюсь, читать было не скучно.

– Очень увлекательно! Тот случай, когда острый сюжет не препятствует философии. Вы подняли, действительно, глубокие темы. Вернёмся к предыдущему вопросу. Правильно я понимаю, что автобиографические элементы присутствуют?

– Вопрос вечный: кто кому подарил сюжет, что откуда берётся, растёт из какого сора? Помню, в кабинете главреда «Литроссии» мы как-то заключили пари с Романом Сенчиным, и в итоге написали тексты с одним названием «Полоса» по мотивам одной и той же впечатлившей нас жизненной истории.

Давайте вспомним «Анну Каренину». Одним из прототипов главной героини была соседка Льва Николаевича Анна Пирогова, бросившаяся под поезд из-за несчастной любви, Толстой даже приезжал на опознание тела. Но прототипом считается и его родная сестра, и сестра его ближайшего друга. Представьте, как морщились родные и близкие…

Что касается внешности Анны Карениной, то это вообще дочь Пушкина, Толстой при знакомстве обратил внимание на её жгучие арабские завитки волос. А ещё у неё есть черты темноволосой Александры Оболенской, к которой он сватался.

В конечном же итоге это цельный образ, созданный силой художественного воображения.

Самое глупое и смешное говорить: «Ага, вот он написал о себе». Когда я брался за эту вещь, то размышлял о том, что мне дан некоторый уникальный материал: мало кто может рассказать о взрослении поповича, но сознательно перенёс своего старшеклассника Луку в другое, современное время, с интернетом и соцсетями, в другие обстоятельства, в другую семью, где есть, например, младший брат Тимоша.

– Похоже на создание универсальной истории взросления. Думаю, многие юноши и девушки проходят подобные испытания.

– Да, семья Артоболевских могла бы быть другой, например, не религиозной, а идеологизированной. Смею надеяться, что «Попович» – это многослойный текст и в том числе, как говорится, роман воспитания.

– В семье Артоболевских сексуальное табуируется, на этом построена вся драма. Бодрийяр говорит, что в современном обществе сексуальное заменяется симулякрами: рекламой и медиа-образами. То есть сексуальное исчезает, потому что истинная сексуальность всегда рядом с запретом, тайной, недосказанностью. Сейчас мы наблюдаем гиперболизацию формы при отсутствии содержания.

Согласны ли вы с этим? И как вы считаете, нужно ли нам возвращаться к той системе знаков, где сексуальное продолжает подавляться?

– В прозе хочется прежде всего понимать людей без навязывания концепций.

Вообще же, считаю, что человеку как личности дан выбор. Я против репрессирования человека. Каждый человек вправе определиться, как ему жить: что ему читать, какие ему фильмы смотреть, с кем встречаться.

А что касается давления, да, если что-то вытесняется и табуируется, то становится привлекательно. Это может сильно травмировать и поломать человека. Знаю такие примеры. Но иногда в сочетании с даром трудности и ограничения могут зажечь каким-то волшебным огнём и родить интересное произведение.

– Иными словами, однозначно говорить, что современный мир должен вернуться к евангельской системе знаков, вы бы не стали, да?

– Суть Евангелия и христианства в том, что человеку дана свободная воля. Проповедь должна бы начинаться с азов милосердия. Не мешало бы вспомнить, о чём евангельские сюжеты: о том, что не надутые и самодовольные, а падшие и грешные оказываются призваны…

В социальном измерении не нужно ничего искусственно навязывать. Зачастую у людей это вызывает раздражение и ощущение откровенного лицемерия. Первым отрядом на минное поле выпускают шизофанатиков, а следом за ними топают карьеристы, которые просто готовы прикрыться любой фразеологией, «прикрасой неправды». Прикраса – есть такое старинное слово.

 

 

– Когда Лука не грешил, то он писал в дневнике «негр», от сокращения слов «не грешил». Если он рукоблудил, то писал «грек». Когда я это читала, то вспомнила Юрия Михайловича Лотмана, который говорил, что текст возникает в сознании читателя. В моём сознании возникли ступеньки: «грек» как личность, которая уже познала собственную тень, прошла крещение огнём, стояла выше, а «негр» как человек, не знающий свою природу, – ниже. А какую игру смыслов вы вкладывали в этот эпизод?

– Для вас как для литературоведа и мыслителя эта книга становится поводом, может быть, для отдельного эссе. В своё время рваная судьба и проза Жана Жене стала импульсом для большого сочинения Жан-Поля Сартра. Может быть, вы ещё напишете какое-нибудь произведение на основе «Поповича»?

Вообще мне хочется отвечать на эти сложные вопросы по возможности просто. Я думаю, что подросток Лука шифровал от посторонних то, что с ним происходит. Это были шифровки. Вот и всё.

И по поводу «грека» он сильно переживал. Воспринимал это как своё поражение. Здесь я бы не упивался «греком».

Когда-то Юрий Витальевич Мамлеев сказал мне интересное: образ идёт дальше мысли. Под образом он подразумевал стиль, краски, характер персонажа, то, что важнее, глубже, таинственнее выводов и взглядов.

При этом сразу же добавлю: всё больше убеждаюсь, что без интеллектуальности не будет серьёзного текста. Автор должен быть умным, чтобы тонко и психологично изобразить ситуацию и человека. Но дальнейшие толкования всё равно не сводятся к тем или иным формулам. Потому что любое жизненное явление многогранно.

– В тексте много точных наблюдений. Например, имя царя Манасии сравнивается с названием целительной мази. Кажется, что такой текст пишется десятилетиями. Сколько вы работали над «Поповичем»?

– Лет восемь. Некоторые страницы и главы писались за день-другой, некоторые – годами. Я отправил текст в журнал и издательство – приняли. Однако потом перечитал и понял, что недоволен второй частью. Забрал рукопись и полностью переписал. На это ушло ещё несколько лет.

– В романе открытый финал? Всё-таки обновлённый Лука вернулся к вере, или он вернулся в свой родной дом, но без веры?

– Не уверен, что он сам это знает. Не думаю, что знаю я. Но в этом же и состоит правда жизни. Эта книга – не поклёп на церковную жизнь, но и не святочное произведение.

Думаю, и в жизни, и в литературе нужно иметь мужество и силу для свободного и честного высказывания. Честное высказывание – всегда сложное. Мне было важно не пошло и не фальшиво показать свет, который есть в доме священника, в его приходе, в его семье.

Лука повзрослел. Он изменился. И мне кажется, что теперь его отношения с родителями будут обоюдно терпеливее и нежнее.

У меня был период размышлений над этим романом. Я находился один в квартире, спал ранним утром, и мне привиделось, как сквозь двери проходит невысокий человек азиатской внешности, уже немолодой. Он подошёл к моей кровати, и мы начали общаться. Это был Виктор Робертович Цой. Я внезапно понял, что его присутствие в романе сделает книгу таинственно удачной. И последние строки романа – поющий Цой. В этом есть какая-то тайна, которая придаёт этой книге вес. Считаю, что надо доверять своей интуиции, когда пишешь.

– Вы планируете писать продолжение?

– Мне один знакомый сказал, что надо писать продолжение.

Но я считаю, что в любых дилогиях, трилогиях, тетралогиях первый текст всегда основной. У меня нет замысла продолжать этот роман. Пишу сейчас другую вещь и параллельно другую биографию.

– Работая одновременно над двумя книгами, писатель нередко чувствует «переопыление текстов». Бывало, что нечто казаковское проносилось в «Поповиче» и наоборот?

– Да. Работа над биографиями Катаева и Казакова помогла не только стилистически, но и настроенчески. Благодаря решению досконально, до мельчайших, никому неизвестных деталей, исследовать судьбы этих любимых мною писателей, я врастал в их кожу, возникла какая-то непрекращающаяся связь с Казаковым и Катаевым.

Говорят, что у меня даже уши стали волчьими после написания биографии Катаева. Это бунинское наблюдение, что у Валентина Петровича были волчьи уши. Не случайно, наверное, что появился в жизни и журнал «Юность». А с Казаковым всё удивительно, непостижимо и трагично. Сам ключ к Казакову был особенным. Не хочу говорить всё, проговаривать, но внутренне это знаю.

– Вы – мастер таинственного высказывания. Я заинтригована. Что это за ключ?

– И страшно, и больно. Когда ты берёшь героя, неважно, героя романа или биографии, если ты относишься к нему всерьёз, по-настоящему, то что-то начинает зеркалить в твоей жизни. Вообще я не мистик – достаточно рациональный человек. Но происходят совпадения, слышатся рифмы…

– У Юнга есть одна работа, посвящённая акаузальной связи. В этой работе Юнг утверждает, что события строятся не только по принципу причинно-следственной связи, но и по принципу смыслового совпадения. То есть события выстраиваются так, что совпадает смысл, но причинно-следственной связи нет. Когда ты, допустим, берёшь что-то чрезвычайно редкое: рассматриваешь скарабея. И в этот же момент включаешь телевизор, а там передача про скарабеев.

– А как это Юнг объясняет?

– Возможно, активизацией коллективного бессознательного.

– Я стремлюсь не впадать в прелесть и рационализировать всё происходящее, включая сны. Но я всё-таки кое-что расскажу. Приближаясь к концу книги о Казакове, я писал о гибели его соседа и друга поэта Дмитрия Голубкова, и о его собственном предчувствии близкой смерти, о рассказе «Свечечка», о горестном вглядывании в темноту за окнами.

Казаков раскавычивает мольбу из Псалтири, которая превращается в моление о чаше: «Не оставляй меня, ибо горе близко, и помочь мне некому». Читая Казакова, я вбил эти слова в поисковик, стал искать их на церковнославянском, смотреть, насколько Казаков точен.

У меня погиб сын. Когда я получил доступ к его компьютеру, то увидел, что примерно в это же время он вбил в поисковик эти же слова.

– Примите мои соболезнования.

Контраст между Казаковым и Евтушенко вы мастерски используете в качестве драматической пружины. Читатель видит поэта-трибуна Евтушенко, чей голос обкатан на стадионах, и проникается симпатией к скромному писателю-заике.

Что было для вас важнее: создать беспристрастную хронику о Казакове или пробудить в читателе симпатию к своему герою?

– Надо сказать, что книга получается огромная. И я категорически отказался её сокращать. Смею надеяться, что она будет увлекательной.

Конечно, я не писал житие святого. Это герой интересный мне во всех своих проявлениях, в том числе и в тех, которые могут вызвать отторжение у читателя, там, где ему бы поставили двойку за поведение.

Для меня Казаков во многом объясним через его самоуничтожение. И нежный, и грубый, и чуткий, и дерзкий, очень русский – в нём было всё.

Казаков интересен тем, что он одновременно дал жизнь городской и деревенской прозе, был близок к кругу шестидесятников и почвенников. И он таинственным образом оказался в эпицентре истории. Я об этом не догадывался, пока не взялся за его биографию. Чем меня привлекает Казаков? На мой взгляд, это лучший автор рассказов второй половины XX века на русском языке. При этом никто о нём ничего толком не знает. Что о нём знают? Что у него акварельные рассказы, что он пил – точка. А сколько всего открылось! Удалось прочитать тысячи его неизвестных страниц: его проза, его дневники… Удалось найти множество неизвестных аудио- и видеозаписей. И, кстати, недавно в «Юности» вышел его неизвестный рассказ – такая пародия на Никиту Хрущёва. Было важно напечатать его в «Юности», потому что в своё время Катаев Казакова, увы, отверг.

 

 

– В книге вы пишете о вечере памяти Платонова, на котором Казаков блестяще выступил. Очень энергетически насыщенный эпизод.

– Удалось получить эту запись, которая нигде никогда не расшифровывалась. И сам вечер памяти Платонова – важнейшая веха в истории отечественной литературы.

– Эта запись будет доступна широкой публике?

– Да, обязательно выложу.

– Понятно, что источники были обширными. Вы упомянули тысячу страниц текстов, аудио- и видеозаписи. Что вы считаете жемчужиной, поднятой со дна?

– Хотелось бы надеяться, что на каждой странице этой многосотстраничной книги рассыпаны такие жемчужины. Мне хотелось, чтобы буквально в каждом абзаце было какое-нибудь открытие. Я хотел открыть Казакова широкому читателю – его имя, к сожалению, полузабыто, но и дать уникальный материал историкам, и, конечно, открыть Юрия Павловича для самого себя: понять характер человека, его личность, его судьбу.

Казаков относился к тому типу великолепных писателей, кто пишет не главами, не отдельными произведениями и не абзацами, а словами. У него каждое слово неслучайно. Более того, даже сочетание букв в слове неслучайно. Это самая высокая поэзия.

Случилась такая история: Казаков, Евтушенко и прозаик Георгий Семёнов путешествовали по Вологодской области. Местная старушка сказала нечто о старике, что Казаков запамятовал. И вот Казаков позвонил Семёнову и попросил приехать в ЦДЛ. Там Казаков сидел за столом, заставленном напитками, и, казалось, был полностью увлечён трапезой с другими бражниками. Тут он наклонился к Семёнову и задал ему этот вопрос. Как только он услышал непонятное, странное «влазит в него, и он кричит», вскочил, покинул всех, несмотря на застолье, бросился к себе домой, чтобы срочно печатать. «Влазит»! Вот отношение к слову! И оно во всём у него.

– В Википедии, которая, конечно, славится недостоверностью информации, написано, что Казаков выгнал свою жену и сына. Какой версии придерживаетесь вы?

– Он очень любил Алёшу, очень много для него делал. Они разошлись с Тамарой, но при этом Алёша проводил немало времени в Абрамцеве у отца. Отец делал ему подарки, писал трогательнейшие письма, которые мне удалось найти. Отец непрестанно присутствовал в жизни сына.

Это просто шальная фраза Юрия Нагибина: разумеется, изгнания сына не происходило. Наоборот, он очень переживал, что пыльным летом Алёша находится у бабушки в Минске. Он всё время просил жену привезти Алёшу. Я это говорю не адвокатствуя, но для создания объективной картины. Что не отменяет того, что Юрий Павлович был человеком совсем не простым для жизни с ним рядом.

– Вы общались с Алексеем? Есть информация, что он пишет. Как сложилось ваше общение?

– Мы постоянно общаемся. Он очень трогательный человек, работает при больничном храме. Одно воспоминание он записал: про то, как они ездили в один подмосковный храм вместе с мамой и папой. Он мне рассказал много интересного, постоянно что-то вспоминает. Вообще, удалось пообщаться с очень многими. Не так давно жизнь свела с женщиной, которая была с Казаковым в самое последнее время. Именно ей из реанимации умирающий Казаков отправил свою записку.

– Все эти материалы сформируют некий фонд?

– Я думаю, что передам их либо в Государственный литературный музей, либо в Российский государственный архив литературы и искусства. Я сторонник того, чтобы всё это хранилось в серьёзных институциях. Мне не нравится, когда люди заводят закрытые коллекции, которые потом находятся под угрозой исчезновения, попадают на помойку или идут по рукам. Вообще моя мечта – создание какого-то нефейкового, реально работающего института национальной памяти.

Например, Алексей Мельников из Калуги пишет очень важные заметки о Казакове. Мы с ним вместе поехали в Марфино, где находится тот самый деревянный дом, в котором Казаков жил с Мариной Литвиновой. Тот период жизни нашёл отражение в замечательном рассказе Казакова «Осень в дубовых лесах».

Людей-подвижников, конечно, нужно поддерживать, выделять гранты на исследования, чтобы люди могли работать в архивах, издавать книги, чтобы они чувствовали ценность своего труда.

Это должно стать престижно – быть помнящими родство и внимательными к лучшим из русских людей. Безусловно, Казаков относится к лучшим.

– Как вы считаете, почему память о Казакове стёрлась?

– Мы не умеем по-настоящему беречь своё наследие. Часто не умеем быть благодарными за дар.

– Как возникла идея написать книгу о Казакове?

– Будучи совсем юным, я прочитал его рассказ «На полустанке», и подумал: «О, как талантливо!» Стал читать другие его рассказы, что-то искать о нём, смотреть. Это были отрывочные сведения с большими пробелами.

И однажды я вдруг узнал, что есть заколоченный дом Казакова, где лежат его рукописи, что-то разграблено в разные годы. Я подумал: «Надо туда прибежать скорее, найти их, опубликовать». Вот такой юношеский порыв.

Я стал советоваться со знакомыми. Одна умная женщина мне сказала: «Знаешь, это будет скучно. У него прекрасная проза, но что о нём можно рассказать?»

Потом дом сгорел, но сколькие бумаги разошлись по свету… С годами я стал больше доверять себе. Когда-то Лимонов из Лефортова мне написал: «Не верьте никому, доверяйте себе». В конечном итоге финальное решение принимать самому. И в моём сознании возникла некая строчка, которая переросла в итоге в подзаголовок: «Юрий Казаков: недописанная жизнь». Думалось о том, что он не до конца сбывшийся, что он мог написать больше, что его жизнь оборвалась страшно рано. И я стал собирать материалы, ловить разлетевшиеся листы…

 

 

– Тяжело было находить материалы?

– Много ездил. Например, в Орле на квартире у одного замечательного старика обрёл семь двухсторонних кассет с рассказами Казакова о своей жизни, с такими устными мемуарами, представляете?! Иначе бы это сгинуло! Побывал и в поморской деревне Лопшеньга, куда прилетел на старом допотопном кукурузнике, ночевал в доме, где он жил, общался с местными…

– Вы не раз упоминаете в книге, что «Казаков не играл». Возможно, на контрасте с Евтушенко, которому была не чужда эстрадность, театральность. Должен ли быть исследователь по духу близким своему герою?

– Я имел в виду то, что ему была чужда эстрадность в слове. Юрий Павлович шёл вглубь, в потаённый тишайший полумрак.

Но Казаков был по-своему артистичен. Он был увлечён, он был вдохновлён. Вдохновение – это ведь тоже полёт, игра своего рода. Как он мог не играть, если он был настоящим музыкантом? Он играл на виолончели и контрабасе. Он обожал петь. И прекрасно пел. Он мог увлекательнейшим образом рассказывать, пропадало его заикание, особенно, когда он пел. И я думаю, что и сама литература была для него исцелением заикания, потому что он раскрывался именно в своём писании, он мог набарабанить шедевр за несколько часов на пишущей машинке.

Исследователь не обязан всё принимать в своём герое, но важно его понимать.

– Вы будете продолжать работать над биографиями?

– Буду продолжать. Но я не готов поставить этот труд на поток. Выбираю тех, кто мне важен, дорог и интересен. Но при этом важно показать ещё и время. Чтобы книга была мировоззренческая и историческая. Важно понять мотивацию разных, несогласных друг с другом людей, в том числе, наследующих западникам и славянофилам, попробовать исследовать логику поступков.

Казаков бывал разным: мог бушевать, мог плюнуть в лицо любимой женщине, рушить отношения, быть грубым и резким. Но честное исследование не уменьшает твоего героя, не делает даже его хуже. Честное исследование позволяет лучше почувствовать того, о ком ты пишешь. Утаивать что-то – это олдскульная глупость. Почему началось время биографий? Потому что в какие-то периоды они были слишком канонические. Нужно не жития стряпать, а постараться честно и объёмно увидеть человека, руководствуясь любовью к написанному и к людям. Но и не извет, поклёп наводить.

Если мне не интересно творчество человека, то у меня не возникнет желания о нём писать. Понимание, что твой герой обладает талантом, мотивирует разобраться в его судьбе. Дар таинственным образом освещает судьбу. Мне кажется, что жизнь оказывается интересной и даже приключенческой, когда у человека есть дар.

– Какие у вас творческие планы? Работать над биографией Рубцова?

– Казаков продолжается, рукопись пока не сдана. Да, думаю о Рубцове, толком ещё не взялся, собираю материал.

– Жертвовали ли вы самолюбием, когда писали «Поповича»?

– Настоящее самоутверждение состоит в готовности к самоотречению. Когда писатель относится к своему делу всерьёз, он не должен оборачиваться на конъюнктуру, на мнение тех, кто держит нос по ветру и стремится к каким-то карьерно-светским отношениям. Мне кажется, что дороже всего не слава, не почести, не деньги, а возможность не зарывать свои литературные способности, если они вдруг есть.

 

Беседу вела Наталья ШУНИНА