Поэтическое пространство Константина Паскаля

Рубрика в газете: Страна поэтов, № 2026 / 10, 13.03.2026, автор: Александр БАЛТИН

Точное определение тонкости, вероятно, невозможно, но именно ощущение тонкости, ювелирного сплетения строк – серебряных нитей, остающееся послевкусием после прочтения стихотворений Константина Паскаля, несомненно:

 

Пора признанья горьких истин –

Октябрь… Скопленье сонных мух.

Дыханье полумёртвых листьев

Ещё тревожит чуткий слух.

 

Здесь одиноко и печально,

Здесь ходит смерть в холодных снах,

И чей-то образ неслучайный

Застыл в озябших зеркалах.

 

Звук, работающий на усиление впечатления. И приглушённые, чуть грустные «п», и округлые шары глубоких «о», словно суммируясь, сами рисуют божественные осенние картины, где листья одушевлены, как и всё… в поэзии Паскаля.

 

 

Быт и бытие сплетаются волокнами, не разорвать, и путь человека, идущего в гости, предвкушающего приятное времяпрепровождение, вместе – не испытывающего иллюзий – ярко выплеснут краткостью строк:

 

Тихий стук. Тихий шаг.

Тихий вечерок.

Я иду не спеша

В гости на пирог.

 

Будут петь, будут пить

Из обеих рук.

Будут чушь молотить

И ругаться вслух.

 

Тут стакан, там стакан –

Вот тебе и мир.

Расскажу мужикам,

Кто такой Шекспир.

 

Минимум слов гарантирует простор мысли, и даже печальная необходимость рассказывать мужикам о Шекспире не отменит торжества бытия, в котором быт – лишь один, хотя и важный, элемент.

Поэт как будто выводит формулу бытования человека на земле, в недрах этого вечного вращения юлы юдоли: точно, компактно компонуя строки:

 

Извечная болезнь у человека:

Стремится к свету и вовсю грешит.

И даже время, пресловутый лекарь,

Ему диагноз ставить не спешит.

 

Полюсная двойственность человека сложна для самого человека: и, в сущности трагедийную начинку вида Homo поэт живописует спокойно, без пафоса и аффектации, вообще чуждых лире Паскаля.

Или гитаре – поскольку он и бард, он исполняет свои песни душевно. И, проникновенно звуча, входят они в сознание и душу слушателей, в чём-то улучшая их. Осветляя.

Ибо поэт работает на высокой волне. Или – устремлён ввысь, по световой вертикали, которая не может подвести. Не говоря – обмануть:

 

Я сегодня проснулся рано,

Чтоб умыться лесной росой.

Помолился на купол храма

И пошёл по земле босой.

 

По разбитой дождём дороге

Под весёлые трели птиц

Хорошо рассуждать о Боге

Вдалеке от знакомых лиц.

 

Всеприемство жизни славно наполняет строфы. И очевидное одиночество – и поэта, и его рассуждений – не мешает его любви: к миру и Богу, к родным – росе, храму, земле.

Всякая росинка вспыхивает многоцветно. Многие строфы и стихотворения Паскаля зажигаются ассоциативно: за пейзажем прочитывается история, а за нею – мерцает код России.

Вот и образ истории проступает, и поэт, обращаясь к ней, такой путаной, лабиринты сплошные, да ещё и жертвы обожающей, необычным эпитетом «лукавая» её определяя, точно выделяет художника, который, будучи своеобразным сейсмографом бытия, созидает отчёт – в грядущее, в бесконечность вечности. Отчёт о пребывании здесь, на земле, в определённом отрезке времени:

 

Молчи, лукавая история!

Куда б тебя ни заносило,

Здесь – на запретной территории –

Умерь свою шальную силу.

И богоносца, и безбожника

Она в преданьях возвышает,

Но я-то знаю – лишь к художнику

И Бог, и дьявол вопрошают.

 

Какая словесная живопись!

 

Где Ока лежит косою девичьей

На подушках заливных лугов,

Спят в лесной глуши Иван-царевичи,

Сторонясь Иванов-дураков.

 

Сколько нежности! Она бархатится она, словно переливаясь просторной окской водою. Метафизическим золотом сияют луга, ощущается небо… Привкус небесности характерен для многих произведений поэта.

А вот – контрастно – русское бедовое (ах, как же без него обойтись!):

 

На безымянном пустыре,

С бутылкой водки под полою,

Стою с поникшей головою

И не с кем выпить, как на грех.

 

Скатилось солнце, словно мяч,

По склонам пищевых отбросов.

И нет ни мыслей, ни вопросов,

И никого – хоть пей, хоть плачь.

 

Возникает бутылка прозрачного ядовитого счастья, в котором растворяют у нас и беды, и горести, и радость спрыскивают обильно, но здесь собрано букетом: онтологическое одиночество, перевитое тонкими ленточками иронии, уродство безымянного пейзажа, и… тоска по высоте… Да, как ни странно, ведь водка даёт иллюзию полёта.

Густо сплетаются разные чувства и их оттенки. Поэт расшифровывает собственное «я», исследуя свою душу, и кислоты сует, разъедающие её, отвергает – ради чистоты поиска:

 

Суетимся, как мыши,

Всё куда-то спешим.

Что-то пишем и пишем

И не слышим души.

 

А душе-то неймётся,

Ей бы слово сказать.

И куда она рвётся –

Не мешало бы знать.

 

Не узнать сего никогда.

Но энергия, рождаемая на тропах и тропинках, улицах и переулках сложного поиска, и запускает стихи; и поэтическое небо Константина Паскаля светит глубокой высотой чистоты, правды, дара…