РУССКИЕ ЛЮДИ и МЫСЛИ от Рюрика до Николая II

Рубрика в газете: История русского мышления, № 2026 / 11, 20.03.2026, автор: Евгений МИЛЮТИН

Евгений Владимирович Милютин (род. в 1965 г.) – российский историк, востоковед, получивший образование в Институте стран Азии и Африки при МГУ, Дипломатической академии МИД России, Академии народного хозяйства при Правительстве РФ. Имел опыт дипломатической работы в ранге второго секретаря российской дипломатической службы. Преподавал в Азиатско-тихоокеанском центре проблем безопасности в США. Писатель, автор книги «Психоистория. Экспедиции в неведомое известное», изданной в 2017 г. в Германии.

 

 

Почему была написана эта книга

 

В науке обычно видят источник точных знаний, способных предсказать результат некой практики. Практическая ценность физики состоит в том, что мы, прежде чем сунуть пальцы в электрическую розетку, из физической теории знаем, что там живёт электричество, которое можно измерить при помощи чисел.

Измеряя электричество, мы затем приходим к ожидаемым результатам. Электрики не погибают при каждом контакте с проводами, потребители электроэнергии в норме не разоряются в конце месяца.

Теория позволяет предсказывать будущее. Маленькое будущее электрической розетки или большое будущее человечества, пользующегося электричеством.

Но когда дело касается поступков людей, наука, которая пытается их описывать, то есть история, или производные от неё экономические и политические дисциплины ничего измерить и предсказать не могут.

Я оказался в сложной «научно-практической» ситуации в 1995 году, когда был направлен на дипломатическую службу в Бирму. Каждый день в Москве ждали десяток обоснованных предсказаний о том, что случится в Бирме завтра. Тогда я и задумался о теории.

Дипломаты чаще всего получают историческое образование, так это было и в моём случае. Однако в моём багаже не оказалось ключей к объяснению процессов в бирманской «электрической розетке»: удержат ли военные власть, освободят ли они лидеров оппозиции из заключения, договорятся ли о мире с Западом и с повстанческими армиями, и что, в связи с этим, станется с нашими контрактами на сотни миллионов долларов?

Я мог давать ответы как человек, проживший несколько лет в Азии, как приятель китайского дипломата, как читатель официальной газеты, как партнёр по теннису бирманского военного, но только не как историк. Вот почему я заново занялся изучением азов истории.

 

Физики знают, из чего состоит электричество. А из чего состоит история?

 

Нельзя вернуться во вчерашний день. Физического прошлого не существует. Оно существует лишь как психическая реальность (избирательная память о прошлом, интерпретация опыта сознанием), но в таком качестве оказывает огромное влияние на действия людей в настоящем.

Однажды мне попалось на глаза высказывание Шарля Бодлера: «Бог – единственное существо, которому для того, чтобы править, даже не нужно существовать». Я задумался над тем, какое огромное влияние на нашу картину мира оказывают вещи, существующие лишь в нашем воображении.

Взять хотя бы наши ежедневные занятия. Мы служим «институтам», работаем в «учреждениях», покупаем товары и услуги в «акционерных обществах», мало задумываясь над тем, что эти боги повседневности лишь явления нашей психики, всего лишь «просто слова».

Недавно для нас в этом мире не было электричества, хотя вообще то в мире оно было всегда. Только слова не было. Но стоило понять, то есть выразить словами явление «электричества», как вслед за словом появилась электрическая лампочка и все другие электроприборы – видимые материальные выражения психической идеи.

Ещё одно такое событие произошло в конце октября 1917 года в России, в городе Петрограде. С февраля по октябрь 1917-го российская пресса, депутаты Петросовета, министры Временного правительства, центральные органы многочисленных партий и простые обыватели обсуждали один единственный вопрос: о революции.

Этот главный вопрос распадался на множество подвопросов. Что офицеры хотят отобрать завоевания революции, что большевики подговорили матросов сдать Петроград немцам, что немцам Петроград отдадут члены Временного правительства, что восстание одних или других сил, «наших» или «не наших» назначено на 10, 15, 20 или иное число октября, что немцы вот-вот войдут в город. Невидимая часть айсберга мыслей уходила в глубины российской психики, где в ледяной темноте коллективной памяти скрывались пять повешенных, а также жертвы 9 января, где дрейфовали «мрии» самостийности, и медузой покачивалась мысль «Россия погибла».

Заклинатели революции на разные лады призывали дух истории: «Явись, явись!»

Произносились миллионы слов, но их материальные выражения оставались без движения или двигались наперекор планам, надеждам и опасениям. Тихо было в немецких окопах и, напротив, бесцельно шумели прожигатели жизни в ресторанах на Невском. Парочки шли в кино на Веру Холодную. Те «революционные» полки, которые отказались «выводиться» из Петрограда на фронт, не вышли и на революцию. Из 12 – 14 тысяч рабочих Красной гвардии в «восстании» приняли участие 400 человек. Несколько тысяч матросов, приведённых анархистами, разбрелись громить винные склады. И, вдруг, поразившее всех известие: «Зимний взят»! 

Историки не умеют описывать события психики, и потому вместо прошлого нам предлагаются догадки наших современников о прошлом, которые невозможно сличить с оригиналом – ведь этого оригинала, повторюсь, просто нет.

Была война, люди не хотели воевать, и потому случилось восстание. – Но война вспыхнула с новой силой и продолжалась ещё три года.

Был голод, люди голодали, и случилось восстание. – Но «на Невском гулял весь город», по воспоминанию американского журналиста Джона Рида.

У крестьян не было земли, вот и случилось восстание. – Но крестьяне в нём не принимали участия, а землю у них принялись отбирать как раз те, кто обещал «землю – крестьянам».

На каждое мнение можно выдвинуть возражение, а на это возражение – контраргумент, исторические журналы забиты спорами по поводу мнений их авторов, но практической пользы от полемики о несуществующем прошлом нет, и быть не может. Это то же самое, что дискутировать о точном количестве ангелов на конце иглы.

«Научность» своей науки историки видят ещё и в том, что изучают так называемые «свидетельства прошлого»: черепки сосудов, кости людей и животных, древние руины, надписи, документы в архивах. Хорошо, «эти вещи не из мира живых», как писал Толкиен. Но между такими свидетельствами о прошлом и самим прошлым никогда не стоит знак равенства. Наоборот, чаще всего от научной истины нас отделяют фильтры, которые невозможно снять, сигналы, которые невозможно интерпретировать. Допустим, мегалитическое сооружение построено из материала, имеющего возраст местной вулканической породы. Так, когда его построили? Высказываются предположения в диапазоне нескольких миллионов лет, и ни одно из них невозможно проверить. Допустим, вы даже нашли на одной из стен надписи на современном языке кечуа. Это ещё не доказывает принадлежность руин к соответствующей культуре. Надпись в «доме бога» могли нанести значительно позже времени его создания. На таких находках строятся увлекательные конспирологические теории, но основой науки должна стать какая-то более точная методика. Или ещё один животрепещущий вопрос: врали ли представители НАТО о том, что не будут расширяться на восток? Или потом «просто передумали»? Запись беседы есть, но другая сторона утверждает, что её «не так поняли». Как с этим быть? 

Когда я осознал, что таким образом понять прошлое нельзя, я увлёкся попытками связать историю с чем-то, что не уходит полностью в прошлое. В естественных науках изучают прошлые состояния наличных объектов. Солнце существует в настоящем времени, доступно для непосредственного наблюдения. Мы можем наблюдать и другие звёзды разных возрастов, похожие на нашу. Изучая свойства наличных звёзд старше или моложе Солнца, учёные изучают прошлое в настоящем. Они не судят об истории Солнца по черепкам или рукописям. Но с какими современными объектами историк мог бы сравнить человеческое прошлое? Лев Гумилёв предложил отнестись к прошлому как к состоянию этноса – явлению в настоящем. Даже мёртвые этносы можно изучать на примерах ныне живущих объектов того же рода. Хотя теория Гумилёва ближе к науке, чем большинство других концепций историографии, она всё же имеет крупный недостаток: ставит во главу угла некую туманную силу, «пассионарность», в которую можно только верить, а наука ничто не должна принимать на веру.

«Промучившись» некоторое время с пассионарностью, я обратился к книгам Карла Юнга, открывшего психологические типы, Джерома Брунера, провозгласившего неотделимость рассказа от рассказчика, и к философии Георга Гегеля, предложившего понимание развития как становления вселенского мышления, и, наконец, пришёл к выводу, что только психика, положенная в основу исторических исследований, способна придать истории статус науки.

Сейчас мне 59 лет, а в прошлом году было 58. А ещё раньше мне было сорок. А на других фотографиях мне 20, 15, 5 лет. Вот я младенец. Это и есть моя история. Рассказывая о себе, я невольно демонстрирую особенности моей психики и, одновременно, формирую её. Анализируя неким образом свой рассказ, я не ухожу в область несуществующего, поскольку моя психика – не прошлое.

Мой рассказ неотделим от рассказчика и главная польза от него внутренняя: повторяя самые простые слова, я создаю картину мира.

Чтобы я мог спросить у продавца садовый шланг длиной пять метров, я должен задействовать сложный комплекс понятий. Моё мышление должно знать, что вещи могут иметь протяжённость, что по своей протяжённости вещи бывают равными или неравными, что их неравенство можно выразить идеей числа, и лишь от числа я способен прийти к самой элементарной теории о том, что в мире встречаются садовые шланги длиной пять метров.

Я с детства запомнил много слов, рассказал себе много историй, и вот результат! Я без проблем покупаю шланги, вижу дерево, нахожу в лабиринте понятий автобусную остановку, к которой подъезжает автобус.

Эти наблюдения почти самоочевидны, но на удивление долго гуманитарное знание никак не связывало психические и исторические явления.

Это продолжалось до тех пор, пока мне не удалось обнаружить проявляющую себя в мировой истории последовательность в работе 8 программ мышления, о которых известно из теории Юнга.

Оказалось, что, рассказывая свою и только свою историю, я невольно строю свой рассказ в более широком контексте общества, рассматриваемого как совокупность мыслей.

Этот контекст, как я выяснил, меняется во времени, подчиняясь циклическому процессу.

История всё время переключается между 8 программами и 2 волнами с разными знаками. Так возникла психоистория, история волн, образованных последовательным включением и выключением программ мышления, о которых рассказано в моей первой книге Е. Милютин, Психоистория. Экспедиции в неведомое известное.

В ней я пытался показать, как психологические типы формировали экономику, политику и культуру Запада. Многие другие мои публикации на темы психоистории появлялись в газете «Литературная Россия», ВКонтакте, Живом Журнале, Boosty и Телеграме. Мою аудиторию я оцениваю в 4 тысячи читателей.

Наконец, до сих пор не публиковавшиеся лекции русского цикла были собраны, проверены, стилистически доработаны и объединены в новую книгу.

 

Структура книги:

Основной текст книги предваряет статья:

 

О пользе истории

 

Философ Гегель однажды сказал, что в минувшем нет истины. Оно минуло, закончилось, там больше никого нет. Зачем же об этом рассказывать?

Американский психолог Джером Брунер обнаружил, что мы большую часть наших мыслей посвящаем тому, чтобы не забыть, кто мы такие. Мы постоянно сочиняем и пересочиняем своё прошлое. Брунер назвал такие сочинения «нарративами».

И даже те люди, которые говорят о бесполезности истории, которая их не касается, тоже эгоистично сочиняют нарративы о своём прошлом!

Смыслом нарратива является рассказ не о жизни вообще, а о том, что я жив. Как предположил Брунер, мы, по-видимому, не имеем иных способов ощущения себя живыми, кроме как в форме переосмысления и пересказа прошлого – нарратива.

Как и люди, общества постоянно сочиняют и пересочиняют своё прошлое. Если Россия – это нарратив, в который мы верим, как верим, например, в «Газпром» – другой нарратив поменьше, то приходится проводить неудобную и даже абсурдную аналогию. Про «Газпром» рассказывает сама эта компания, а про «Россию» – сама эта Россия? Как же этот рассказ поддерживается в непрерывности на протяжении 1164 лет – возраста жизни России?

«Материальный» историк должен предположить и материальный механизм рассказа. Например, какое-то тайное общество из года в года записывает во все исторические сочинения одно и то же о России, чтобы Россия не исчезла.

Я придерживаюсь другой теории.

Мыслящие кирпичики веками прилаживаются друг к другу, формируя ментальные образования, которые я назвал «психоисторическими аттракторами». Это не кривые, не поверхности, не геометрические фигуры иного рода, а множества отдельных разумов, которые не рассыпаются… благодаря тому, что рассказывают свою историю себе и друг другу. Совокупность этих историй и формирует Россию, совпадающую саму с собой как рассказчик с рассказом. В далёком прошлом герой-рассказчик носил кольчугу и брал в ладью секиру на всякий случай. Сегодня он мчится по МКАД не в ладье, а в «Ладе».

Но это один и тот же рассказ.

 

Часть 1. Древняя Русь – земля будущего

 

В начале явления спрятана его суть: неиспытанная реальность, непроявленная фотография.

Например, тайной ребёнка является он сам, только взрослый. Тайной узника является то, что он свободный человек. Взрослость ребёнка и свобода узника даны им как начальные условия.

В начале нашей истории даны корабли, море и люди-оборотни. Эти характеристики не являются для нас чем-то внешним или прошедшим, подобно тому, как ребёнок в нашем прошлом не является прошлым или другим.

 

Глава 1. Психические функции в Древней Руси

 

Чтобы родилось новое индивидуальное мышление, должно произойти соитие мужчины и женщины, соединение генетических структур, должно сформироваться физическое тело, затем младенец должен появиться на свет, получить навыки речи, и, вместе с ними, усвоить правила мышления, стереотипы, а затем приобрести критический взгляд на них, выработать собственное мнение, и так далее, и так далее.

На уровне больших масштабов бытия также происходят соития, но не мужчин и женщин, а различных психических функций, создающих новые структуры.

Соответственно, началом истории является складывание одной из таких структур.

В нашей древней истории это произошло после вторжения буйных сенсорных выходцев из региона балтийской Руси, с многочисленными пиратскими городскими центрами в окрестностях острова Рюген, в мир этической крестьянской ментальности, которая тысячелетиями процветала в самодостаточных хозяйствах, расположенных на опушке бескрайнего леса, и в результате подчинения этики сенсорикой.

После слияния психических функций в новом аттракторе славянская крестьянская округа получила вооружённую защиту, центры религии, письменности и законодательства, а русский город, переместившийся в новый регион, нашёл здесь лучший источник продовольствия. Так возникла Древняя Русь как психическое явление, а затем и как культура, и как государство.

 

Глава 2. Вещее «Слово о полку Игореве»

 

О близости «Слова о полку Игореве» и «Песни о Роланде» писали многие учёные: повесть автора «Слова» сродни повествованиям о военных деяниях (chansons de geste). А плач Ярославны не уступит песням о разлуке (chansons de toile).

Если «Слово» – это зеркало эпохи, то в нём не отразилось ни христианство, набиравшее в ту пору силу, ни варяжский элемент, ещё актуальный. Возможно, это уникальный взгляд автора, создавшего собственный воображаемый мир.

Но можно предположить и другое: это «слово» позабытой практики, культивировавшей вещую способность встать на точку зрения, трансцендентную человеческому взгляду, обернуться кукушкой, волком, горностаем, возвыситься над физической природой, обрести панорамное видение всей структуры мира.

 

Глава 3. Русская военно-торговая корпорация

 

Русская власть, издалека и изредка (раз в год) касавшаяся местного населения, не шла ни в какое сравнение с опустошительными пробегами кочевников по засеянным полям.

Русь – знать и дружинники – не расселялась в сельской зоне, оставаясь городской общностью, что стало ярким отличием от рисунка западноевропейского феодализма, где города, созданные прежней высокоразвитой цивилизацией, не были понятны или потребны пришельцам франкам.

В свою очередь, пришлая городская Русь не была понятна местному населению Поднепровья, формой самозащиты которого на протяжении тысячелетий была выплата дани кому придётся.

Русь охотно этим и удовлетворялась, оставаясь по отношению к богатым зерновым хозяйствам чем-то вроде «пеших степняков», которые высаживались на берег с «круглых» судов, забирали некоторое количество провизии и некоторое количество женщин, чтобы снова отправиться в неведомый кощеев мир, куда, вероятно, остальным славянам или запрещалось, или незачем было стремиться.

Оставаясь военно-торговой корпорацией, Русь не становилась вещью одного хозяина. Не распадалась Русь и на множество отдельных вещей-княжеств. Князья-родичи не были постоянными, неподвижными владельцами городских «столов», достававшихся им по разделу: с каждой переменой в наличном составе княжеской семьи шла передвижка, младшие родичи, следовавшие за умершим, передвигались из волости в волость, с младшего стола на старший.

 

Глава 4. Иван-царевич на сером волке

 

Потомок балтийского пирата и торговца уже начинал забывать о своём прежнем отечестве, а его мать была славянкой. Сначала он знакомился со славянской песнью матери, и лишь поднявшись на отцовский корабль, мог услышать отголоски европейских мифов в шутках и наставлениях буйной команды.

Мужское наставление ориентировало на приобретение качеств Локи: догадливости, быстроты ума, хитрости, ловкости, хватательного инстинкта, молодцеватости. Качества, чуждые славянской домовитости, были в то же время пропуском в мир варяжского богатства и ключом к девичьему сердцу.

По мере вымывания варяжских компонентов из русского сознания, хитрость и лукавство становятся часто поминаемыми качествами чёрта, но время русского смирения ещё не пришло.

Русское сознание конца XII века провозглашало вечность души воина, а загробную жизнь витязи понимали иначе, чем в христианском мифе. Убивая болезненных кощеев одного за другим, герой прокладывал себе путь в Валгаллу, где его ожидал апофеоз всех доблестных убийств.

 

Часть 2. Московская Русь

 

После отказа ростовчанина Андрея Боголюбского занять киевский стол, что сломало всю систему княжеских передвижек, а затем и после установления владычества монголов, история Южной (Киевской) Руси постепенно прекратилась. После 1300 г. «Русью» уместно называть лишь княжества Северо-Восточной Руси и республики Новгорода и Пскова, сохранившие автономию как от Орды, так и от наступавшей с запада на прежние русские земли Литвы.

В отличие от времён исторического пролога, на первый план русской жизни выдвигаются вопросы внутреннего обустройства, разбои и захваты в практике власти сменяются терпеливым накопительством, русские люди впервые находят время для рефлексии: кто мы, откуда пришли, и куда идём? Интроверсия Московской Руси не так славна битвами, как шахматными партиями, духовными грамотами и дипломатическими интригами.

 

Глава 5. Москва – новое начало Руси

 

Как городок новый и далёкий от властных центров – Ростова и Владимира, Москва менее других городов Владимиро-Суздальской земли могла рассчитывать на роль «собирательницы земель».

Поначалу Москва выглядела столько незначительным местом, что у неё даже не было своего князя. Князья наезжали в Москву лишь на короткое время, и всё это были младшие сыновья своих отцов.

Возвышению Москвы помогли четыре причины: скопление русских беженцев, которым некуда было идти, волшебный экономический ресурс – «русское масло», дерзкая хищническая политика москвичей по отношению к своим соседям и, одновременно, их верное служение Орде. Из такого неблагородного начала постепенно выросли условия победы Москвы на Куликовом поле.

В ряду своих хитроватых родственников Дмитрий Донской мог считаться «белой вороной», но всё же В. О. Ключевский был прав, сказав, что «российское государство родилось на Куликовом поле, а не в скопидомном сундуке Ивана Калиты».

 

Глава 6. Московская пощёчина Орде

 

Ханы Золотой Орды Узбек и Джанибек во главу угла ставили товарные потоки в Великой Степи, а пришедшие им на смену Мамай и Тохтамыш видели своё величие в возможности вырезать русский город – организатор этих потоков.

В этом вся разница между логикой и сенсорикой – дело только в степени развитости обеих функций.

Новое процветание нуждалось в новой логике, а пока её не было, людям приходилось воевать.

Из московской тишины вдруг вывалились в Степь полки, о которые расшибли себе лоб конники Мамая. Наверно, так бывает, когда что-то слишком долго откладывают. Хотя битве на Куликовом поле было далеко до окончательной победы, отношения Руси с Ордой стали возвращаться к «заводским настройкам».

 

Глава 7. Московская усобица 1425 – 1453 гг. Рождение второго русского аттрактора

 

На протяжении всей русской истории, вместо решения проблем по мере их поступления с книгой в руках, мы будем наблюдать накопление нерешённых вопросов, приводящее к взрывным усобицам, включая ссоры по мелочам, увещевания людей церкви, апелляции к мировому опыту и, наконец, переход в новую эпоху кровавым путём.

Первым таким эпизодом стала московская усобица 1425 – 1453 гг. Москвичи были последними, кому можно было вручить знамя антиордынской борьбы. Не блистали они на поле брани и в остальных случаях. Не превосходили хитростью греков и латинян. Наконец, неочевидно, что интересы Москвы были милее русскому сердцу, чем устремления Твери или Галича.

Но в Москве впервые на Руси люди стали говорить о себе «мы». Победу Василия Тёмного 25 декабря 1446 г. можно считать условной датой второго рождения русского народа. Символично, что законный порядок был водворён в Москве на копьях тверских отрядов – давних врагов, и, впервые, союзников москвичей. Так родившийся заново аттрактор стал, подобно снежному кому, окутывать себя другими русскими траекториями.

 

Часть 3. Особый русский путь

 

Родоначальник нашей научной исторической школы С. М. Соловьёв отметил, что «природа для Западной Европы, для её народов была мать; для Восточной, для народов, которым суждено было здесь действовать, – мачеха».

Русский критический ум не мог понять, что заставило его предков создать своё царство в совершенно не подходящих для жизни условиях.

Кому, в частности, пришло в голову заняться земледелием в стране со среднегодовыми температурами как на Аляске и с едва ли не самым коротким в мире сезоном полевых работ?

Объяснение следует искать не только на просторах Русской равнины, для которой мы не имеем достоверной хозяйственной картины ранее XVIII века. Будучи востоковедом, автор не мог пройти мимо кризиса русской внешней торговли, вызванной завоеваниями Тимура, перекрывшего русским купцам путь на Восток.

Не этим ли внешним обстоятельством следует объяснить, что русское вольное, урбанизированное, торговое и лесопромышленное общество совершенно изменилось: стало крепостным, военным и сельским?  

Ответ на этот вопрос ведёт не только к пониманию происхождения русской монархии и крепостного права – эти уже ушедшие в прошлое явления не так важны, как определяющее влияние особого русского пути на наши умы, на то, чем мы стали сейчас.

 

Глава 8. Особенности русского развития

 

Исчезновение рынка сбыта русских лесопромышленных товаров, прежде всего дёгтя – подлинного природного богатства небогатой природы средней полосы России, вынудило русских изменить тип своего хозяйства. С XV – XVI вв. Россия вынужденно становится земледельческой страной.

В экстремальных условиях России эта перемена поставила всё общество на грань выживания. До 70% процентов хлеборобов Центральной России не могли обеспечить себя хлебом.

Русский народ, в спешке выгрузившись с исторического «Челюскина» на лёд, на века оказался в плену экстремальной зимовки. Формой удержания земледельца на неплодородной земле в неблагоприятном климате стало такое противоречивое явление, как крепостное право.

К другим «нематериальным» жертвам «зимовщиков» можно отнести неразвитость навыков самостоятельного мышления, политическую инфантильность, слабый интерес к отвлечённому знанию.

Русская история представляет собой не движение проекта, для чего потребовалась бы постоянная его критика, а удержание чувства, чему более способствует отказ от всякой критики и даже простого осмысления того, что именно мы чувствуем.

Русский народ не построил никакой теории своего общежития, но выковал по этому поводу немало метких и крепких выражений. В самой лаконичной форме наш особый путь описывается фразой публициста Максима Осипова: «За пять лет в России меняется многое, за двести – ничего».

Ни щелчки снаружи, ни стуки по переборкам изнутри не способны изменить движение огромного тела России. Ведома ли она непосредственно Богом, как предположил петровский сподвижник Миних? Неизвестно. Историки только мешают в этом разобраться. За чередой лиц в их сочинениях теряется самое важное: вечные вопросы.

Этим вечным вопросам автор уделит особое внимание в дальнейших главах книги.

 

Глава 9. Сравнительные критерии ценности кадров. Московское местничество

 

Особенности русского государства будут лучше поняты в сравнении со старой московской системой местничества. Между местничеством и открытой системой кадрового набора умещается вся или почти вся проблематика русской власти, поскольку каждый новый правитель страны делал выбор в пользу одной из этих двух альтернатив.

Обе системы откликались на внешние или внутренние угрозы или неотложные потребности, но по-разному.

Обеспечивая высокую ответственность элиты, местничество, с другой стороны, тормозило поток въезжающих в Москву русских и нерусских знатных особ, за счёт которых государство в основном и расширялось.

При каждом политическом повороте русская власть должна была делать выбор между качеством управления без расширения системы и ростом системы при снижении её качества.

Во многих военных и политических случаях сам великий князь должен был принимать «волюнтаристские», как мы сказали бы, решения, не считаясь с разрядными книгами. Именно такая ситуация сложилась при царях Иване III и Иване IV Грозном.

Формирование самодержавной системы с более свободным набором на службу стало выходом из кадрового тупика местничества, поставило главу государства над генеалогией, расширило численный состав власти и нанесло непоправимый ущерб её качеству.

 

Глава 10. Рождение царства

 

Никколо Макиавелли предложил европейцам теорию государства в 1532 году, за год до того, как трёхлетний Иван IV формально взошёл на царство, но это царство ещё оставалось царством ближних родственников, семейным предприятием, «асабией», по терминологии арабского мыслителя Ибн Хальдуна.

В «Государе» изложены те идеи, которые вызревали и при московском дворе: лишь государю принадлежит публичная власть – право командовать страной по своему усмотрению. Государь не должен допускать того, чтобы политическая власть в стране находилась ещё в чьих-то руках; он обязан концентрировать её всю только у себя.

Но в первую очередь, такое обширное государство, каким стала Москва, нуждалось в численном росте управленческих кадров. Это новое состояние было достигнуто в течение царствования Ивана Грозного, сделавшего ставку на средние слои городов и «детей боярских», у которых прежде не было никакого правового статуса. Но каждое приобретение есть потеря.

С XVI века после ликвидации боярских «кормлений», масштабного перераспределения государством земельных ресурсов и установления поместной системы, возник новый порядок отношений русской элиты с государством. Прежние «слуги вольные» потеряли свою волю и стали прикреплёнными к земле помещиками, обязанными пожизненно воевать за царя. А это значит, что даже элита в такой новой России больше не имела ничего своего.

 

Глава 11. Смущающая историков Смута и расколдование царства

 

Вовлечённое в Смуту общество играло в игру со священными предметами: русские трогали то, что ранее не дозволялось трогать, тащили различных персон на трон, и тут же сбрасывали с трона царей одного за другим. Эти события отразили выход на поверхность психической установки, отличной от той, что господствовала в Средние века.

Русские люди отвернулись от прежнего мистического царства, восторжествовало право московских чинов творить политику по произволу простолюдинов в противовес потомству римских кесарей. Расколдование случилось в какой-то момент между «Государем» Макиавелли и телескопом царя Алексея Михайловича – отца Петра.

 

Глава 12. Чиновный царь Михаил Романов и потеря чести

 

Фамильная боярская честь гарантировала определённое качество управления численно небольшими городами, где все от мала до велика вступали в места своих отцов и знали друг друга в лицо, пока эта древняя, принесённая ещё с Балтики система управления, не пришла к своему кризису вследствие численного и территориального укрупнения Московского государства.

Чтобы биться с западными соседями, чтобы осваивать плодородные, но небезопасные земли далеко на юге, вокруг Орла и Курска, понадобилось создание поместной системы с прикреплением всех крестьян к земле, а всего свободного населения – к государственной службе. Рудименты варяжской команды должны были уступить место более многочисленному и более разнообразному обществу.

В Западной Европе создание бюрократических монархий происходило относительно безболезненным образом. По крайней мере, там находили средства, чтобы покупать греческие и арабские книги, переводить их и приписывать чужие социальные идеи себе.

Что же касается России, то в нашем холодном климате, при хронической нехватке продовольствия и такой же хронической военной опасности, не могло оказаться ни избытка труда, ни избытка мысли.

Подобно тому, как русский крестьянин, имея избыток свободной земли, наспех в три мало-мальски тёплых месяца запахивал низкоурожайные сорта злаков в то количество десятин, которые он еле-еле успевал пройти, а всё прочее поле оставлял «на потом», получая на выходе не избыток, а недостачу, так же и государственные дельцы выходили на дело наспех подготовленными и недобросовестными, поскольку добросовестный деятель, то есть не бросающий на полпути начатое, не успевал бы в России вообще ничего.

В правление Ивана Грозного и Годунова при царе Фёдоре, наспех «запахивая проблемы» и переходя от одной недоделанной реформы к другой, русское государство запуталось во всём, что сделало плохо или вообще не сделало, а «надо было вчера», и впало в Смуту.

В течение 15 лет, последовавших за смертью царя Фёдора, произошли четыре неудачные попытки основать новую династию, и каждый раз ради этого призывали «государство». Этим словом Иван Грозный назвал представителей «каждого чина» со всей Русской земли.

Когда избрать чиновного царя наконец удалось, царь оказался оторван от Земли, которую он прежде «ведал», от волка, в которого прежде князь оборачивался, и от Бога, коим ранее был назначен, но слился с «государством», захватившим все бразды правления. Однако из вторжения в русскую систему власти людей без родословной и без знаний, как управлять, так и не возникла новая власть, которая в качественном отношении превосходила бы боярскую.

Чиновная корпорация стремится избегать кризисов, когда бы её части имели разные мнения по одному и тому же поводу. Двигателем развития в России стало иное противоречие: чины, с одной стороны, игнорируют общество, особенно, в трудные времена, сокращая общественный пирог, а с другой, как любая социобиологическая система, стремятся занять всё им доступное в обществе пространство, вовлекая в себя новые группы населения, изобретая для них и присваивая им новые чины. Если это удаётся, тогда новая группа населения становится частью корпорации. Но бывает и так, что часть народа слишком упорно сопротивляется своему поглощению. Тогда эта группа становится изгоем с точки зрения государства. Именно к такому результату привела безрассудная попытка «чинов» исправить веру.

 

Глава 13. Раскол XVII века

 

«Церковный», как его называют, раскол XVII века стал началом серии чиновных интервенций в культуру. Чины крестились тремя перстами, а русские – двумя. Чины знали, как брить бороду, а дремучий народ не знал. Чины познали Маркса, а русские не познали… Выбрав себе чиновного царя, чины обнаружили, что можно залезть ещё и в культуру, подчинив и её чинам.

Поведение серого в науках, но зато строгого в дисциплине школьного учителя лежит в основе всей проблематики «церковного» раскола XVII века.

Для общества, имевшего сердце в старой вере, не имело значения, третий ли Рим теперь Москва или вообще никакой, так как русские обладали чувством религиозной чести «в отцев место» и в силу записей их заслуг в Разрядных книгах.

Но лишённым чести «чинам» первым царём Романовым было запрещено накапливать заслуги совести, вот почему 1) за неимением богословского знания и 2) за неимением совести, «чины» стали искать свой авторитет в возможности нагнуть и поставить на колени общество, которое, возможно, и верило (но чувство не подвластно проверке со стороны лишённой чувств государственной машины), но верило по формальным признакам неправильно. А вот это последнее обстоятельство машина любит и умеет проверять.

В недрах аппарата было принято глупое и самодурственное решение, и во исполнение этого решения дураками и невеждами в России были объявлены все, кроме начальства.

С формальной точки зрения, а иной чиновное государство не признаёт, очередная реформа завершилась полной победой. Право подписи у нас легко позволяет обходиться без совести, религии и знаний. Видя, как пастырский посох выпадает из рук, «чины» принялись с той же «лёгкостью необыкновенной» учить русское общество другой, западной мудрости.

 

Глава 14. У истоков критики русского развития. Юрий Крижанич

 

В XVII веке не было более крупной фигуры в славянской, в том числе, и в русской мысли, чем хорват Юрий Крижанич. Католическое образование, которое он получил, сделало его политическим философом и визионером, причём, основоположником панславизма.

В стремительно онемечивающейся России Крижанич не нашёл поддержки своим взглядам и был отправлен в ссылку в Сибирь, где за 16 лет написал несколько замечательных сочинений о славянских языках и о России, среди которых особенно выделяется трактат «Политика».

В этом труде Крижанич пытался предупредить будущее, как он думал, объединённое славянское царство от заведения иноземных царей, особенно немцев, настаивал на ведущей роли в русской экономике не крепостного земледельца, а национального купечества, призвал смотреть на восток в Китай и на юг в Персию. Говорил о важности национальной гуманитарной науки для самопознания.

Страниц «Политики» касались пальцы царей Алексея Михайловича и Фёдора Алексеевича, её могли бы найти в знаменитой библиотеке клана князей Голицыных, и тем самым она повторила судьбу «Русской правды», которую читали, находили даже занимательной, но которой нисколько не руководствовались практически.

Русское государство совершило все ошибки, о которых предупреждал Крижанич. А именно, доверило власть, экономику, науки, искусство и образование влиянию иностранцев или их агентов. Можно ли было таким способом не то, что славянское царство построить, а хоть какую-то национальную идею завести?

Спор Крижанича с московскими чинами для внимательного читателя означает чрезвычайно важный поворотный момент русской жизни, когда русское государство начал покидать его здравый смысл, просто и ясно изложенный на страницах рукописи тобольского пленника.

 

Часть 4. Немецкая культурная гегемония в России

 

Выходцы из других стран говорят на своём языке, из-за чего смысл сказанного остаётся для местных жителей загадкой. Такой же загадкой, как если бы чужеземцы вообще не умели разговаривать. Отсюда родство понятий «немец» и «немой».

В Москве, где в XVI веке возникла Немецкая слобода, понятие немец распространяли на всех живших в ней иностранцев.

Будучи не вполне в ладу с географией, применение слова немец, например, к выходцу из Голландии могло быть справедливым с точки зрения проникновения немецкой культуры далеко за пределы Германии. Русские люди, замечая, что жители Немецкой слободы курят трубки и пьют пиво, могли распространять эти привычки затем и на чехов или венгров: «Ну, точно, как немцы!»

И на самом деле оказывались правы в том, что многие западные славяне, а также латыши, литовцы, эстонцы, галичане по своему поведению напоминали немцев.

Думаю, что на интуитивном уровне намерение автора называть немцами не только немцев, но и многих других западных людей, в том числе, и обрусевших иностранцев, или даже людей, родившихся  в России, но транслирующих своим поведением немецкую или напоминающую немецкую культуру, будет читателю понятным.

В истории России, начиная с правления Петра I, наступил период жестокого насаждения властью правил и явлений, немецких по своему происхождению. Этот длительный этап нашего исторического пути я называю немецкой культурной гегемонией.

Немецкое владычество было не столько владычеством немцев, сколько чрезвычайно кровавым и непонятным русским людям явлением онемечивания верховной власти.

 

Глава 15. Западный вопрос в русской политике до правления Петра I

 

Пространство между выходом на Балтику и выходом на Каспий с ключевым волжским торговым путём это и есть, собственно, Россия. Опираясь на эти территории, Россия была способна осуществлять территориальную экспансию, вести войны и накапливать экономические богатства.

От непосредственного соприкосновения с самой близко расположенной западной «планетой» – Польшей, Московскую Русь отделял «астероидный пояс» Украины, не имевшей своей коллективной истории и ставшей поэтому одновременно и добычей, и угрозой для других.

Русский и польский нарративы, в то же время, оказались слишком далёкими, чтобы урегулировать украинский вопрос мирными средствами – несмотря на неоднократные призывы к миру и даже союзу со стороны отдельных славянских и русских интеллектуалов.

В нашей сложной игре с Польшей были впервые опробованы многие инструменты русской внешней политики на западном направлении, включая ресурсную дипломатию, попытку создания коалиции, использование прокси-войск, и даже попытку создания протестантского интернационала из проживавших в России иностранцев.

 

Глава 16. Царь-логик Алексей Михайлович и его реформы

 

Первый царь-западник Алексей Михайлович бы искренне предан православию, любил пешие походы на богомолья, но также был восхищён и открывшейся русским людям после Смуты картиной технических чудес Запада. Он и ещё немного людей из его окружения, имели тот тип ума, который Юрий Крижанич хотел видеть у всех славян: ум, тянущийся не к Западу, а к западному знанию, дисциплинированный, серьёзный, устойчивый в принципах.

Алексей Михайлович не просто впечатлялся увиденным, ему было интересно разобраться, как всё устроено.

Будучи, вероятно, логиком по психотипу, он стремился составить доскональный чертёж каждого вопроса, к которому намерен был прикоснуться.

В церковных вопросах он составил неверную схему. Однако в военно-технической области он уравнял наши возможности и польские, а это было немалым достижением, учитывая, что Польша начала модернизацию армии раньше и больше имела иноземных немецких полков у себя на службе.

Люди, живущие чувствами, часто пугаются чужого влияния, несомненно, несущего в себе и чужие чувства. Или они, наоборот, кидаются в омут новых чувств без оглядки и пропадают там: таковы наркоманы, проститутки, алкоголики, садисты.

Царь Алексей Михайлович придумал способ избежать обеих крайностей: театр. И в этом случае тоже царь действовал обстоятельно, предварительно заказывая и изучая донесения своих дипломатических агентов о театральных событиях Европы.

Австрийский посол удивлялся, что русский царь ни разу не покусился на чьё-либо имущество. Зато Алексей Михайлович назначал специальные награды за то, что мы назвали бы «бизнес-планами» обустройства самых разнообразных доходных предприятий и сам платил деньги за идеи разработки руды, корабельных лесов, солеварен, лесопильных заводов. Это произвело широкий отклик в обществе. В Москву свои бизнес-планы стали слать все, кто умел писать, даже священники.

 

Глава 17. Царь-немец Пётр I

 

14-й ребёнок в семье, а, может быть, и вовсе не царя сын. Не за грехи ли попущена его власть? Ведь от бога, по мнению староверов, отпал ещё Алексей Михайлович.

Не будучи ни Рюриковичем, ни Гедиминовичем, ни даже касожичем, он мог лишь прятаться в стае таких же как он блестящих одинаковых рыб – пьяных, заражающих сифилисом друг друга и своих потаскунов и наложниц, переходивших из спальни в спальню, как красное знамя, скрывавших провалившиеся носы повязками, а низкое происхождение – казёнными мундирами, приехавших из Германии на телеге с горохом в дырявых кафтанах…

И вечный страх зверя, что он не Пётр, а лже-Пётр, что найдут подлинного царя, а его – самозванца, сбросят на стрелецкие бердыши, как бросали уже других Нарышкиных… В пьяном сознании родился замысел всем показать, всем им показать! Вот он всех на кол посадит!

С Петра I начинаются особенно поразительные и особенно близкие, и понятные нам ужасы русской истории. Из истории государственного хозяйства России в первой четверти XVIII столетия Павла Милюкова известно, что около 40 процентов русского народа были убиты, замучены, сгнили в болотах по берегам Невы, или бежали далеко в Сибирь.

Утверждают, что это «цена вопроса», уплаченная за создание более страшной военной машины, чем немецкая. Сторонники злого петровского гения не задают себе вопрос об альтернативах такого пути. Как получилось, что англичане, победившие и немцев, и нас, умудрились не погубить свой народ?

В любом случае, хотим ли мы ещё больше Петра Великого?

 

Глава 18. Выдуманная война за выход к морю

 

Крестьянину не хватало человеческих сил, чтобы обработать большой участок в течение экстремально короткого земледельческого сезона. Получая в итоге меньший продукт, чем теоретически могла дать земля, крестьянское хозяйство не могло численно вырасти. «Лишних» людей сами общины выталкивали в города, в солдаты, в разбойники, в нищие, в беглые.

1788 год! Уже 63 года, как сгинул в аду царь Пётр. В этом году Кант опубликовал «Критику практического разума», Бертолле установил состав сероводорода, и даже в России иностранный почётный член её Академии Наук и директор Ботанического сада опубликовал третий том своего труда «О плодах и семенах».

Но в центральном регионе России половина плодородной земли не используется, у крестьянина нет лошади и, следовательно, навоза, и он не может купить плуг за 30 – 120 рублей. Или крестьянина просто нет – он, вместо того чтобы кормить страну, сам умер от голода или сбежал в Сибирь.

Кому в такой стране был нужен пресловутый «выход к морю»? Что до возможных меркантильных интересов на Балтике, то наиболее доходным и почти единственным в ту пору заметным товаром русского экспорта были меха, которыми торговали по суше.

В попытке найти мотив для «выхода к морю», я прошерстил не только современные труды, но дошёл до Рассуждения, какие законные причины Пётр I, царь и повелитель всероссийский, к начатию войны против Карла XII, короля шведского, в 1700 году имел – сочинения канцлера П. П. Шафирова, которое правил сам Пётр. Но и там, применительно к причинам войны, о морях ничего не сказано!

Швеция была забиякой, но не против России. Не было бы ни войны с этой страной, ни доходящего до геноцида разорения собственной страны, не подтолкни яузского вояку его европейские визави, нашедшие лёгкую добычу в заносчивом и злопамятном правителе России.

Наши враги не шведы, а низкое плодородие почв и плохой климат.

Будь Петру действительно дорога Русская земля, стоило бы слушать не голландцев, а французов, которые рассматривали сельское хозяйство как единственно производительное – что недалеко от истины применительно к условиям России, где не вовремя наставшие заморозки способны уничтожить результат сколь угодно больших затрат труда или капитала.

А если уж невтерпёж Петру было воевать, то разумнее было проявить свою воинственность не на севере, а на юге, пробиваясь к тёплым, а не к холодным морям, заводить не корабли для вывоза неизвестно чего, а картофельные плантации на южных землях, отторгнутых у турок и Крымского ханства.

 

Глава 19. Русское междуцарствие

 

Русская публичная политика после Михаила Романова и по сию пору представляет собой странное явление. Долгие периоды единоличных диктаторских правлений прерываются короткими яркими междуцарствиями. Но эти глотки свободы нисколько не способствуют установлению других правил игры. Игроки знают, что диктатура отнюдь не идеальна, что за забором живут иначе. Что диктатора временно нет, что они временно свободны. Но… каждый раз опять выбирают диктатора именно как диктатора, а не по ошибке.

Склонность «решать вопросы» силой не является отличительной особенностью только русской истории. Это качество сенсорного психотипа должно было приводить и, действительно, приводило к многочисленным нарушениям легитимных процедур и в Европе, которая, подобно России, не раз оказывалась жертвой диктатур. Однако уже на заре европейской истории Римская республика смогла признать примат логики, поставив сенсорику под жёсткий контроль закона.

В дальнейшем европейцы, при всех сбоях их исторического пути, раз за разом находили способ вернуться к правлению по закону. В России, напротив, попытки изобретения законности натыкались на странную склонность властной элиты вручить всю власть царю, вождю, хозяину.

Вроде бы все у нас понимают, что добровольно надевать себе на голову полиэтиленовый пакет это тупость, предательство и маразм. Но не найдётся ни одного смельчака, кто сказал бы это вслух.

Низкая продуктивность российского земледелия могла быть ответственна за рождение фобии потерять всё, если править государством станут все.

Именно такое положение сложилось в середине XVIII века в России, когда схватка за наследство петровской корпорации столкнула лбами непосредственное окружение покойного царя во главе с Александром Меншиковым, желавшим возвести на царство мариенбургскую пленницу Екатерину Алексеевну Скавронскую, с одной стороны, и сторонников малолетнего Петра Алексеевича, сына убитого царевича Алексея, мечтавших покончить со всеми «птенцами гнезда Петрова».

Не умея различить, какая из хитрых затей приведёт их в застенок, а какая в парламент, дворяне пуще всего боялись правления фаворитов, и в итоге согласились быть рабами диктатуры, не виданной даже при Петре.

 

Глава 20. Век жестокого Эрота

 

Портрет нашей мысли XVIII века, если писать его с Екатерины Великой, не обойдётся без переписки с Вольтером, ревнителем свободы и естественных прав человека.

Однако за парадным фасадом екатерининской России историки давно открыли и продолжают открывать другую картину: ограбления, сексуального насилия и даже убийств, чинимых немцами и их русскими манкуртами.

Пронизанные холодной злобой оккупанта немыслимые помещичьи инструкции о домашнем насилии страшны своей будничностью, бесстрастной констатацией повседневного бытового бесчеловечия.

А что сказать о насильнике-рекордсмене Страшинском, о содержателе крепостного гарема государственном канцлере светлейшем князе А. А. Безбородко, о друзьях А. С. Пушкина, в чьих хлебосольных домах гостям предлагали кров, стол и постель с крепостной девкой на выбор?

Барские удовольствия не ограничивались изнасилованиями до «сильного истечения кровей». В ход шли арапник, розги, плеть, посажение на цепь, стрельбы по живым мишеням.

Разговаривать с Ганнибалом, Безбородко, Измайловым, Кошкарёвым или Страшинским о судьбах Отечества, и о наставлении их самих на праведный путь было делом совершенно безнадёжным. В этом убедилась сама Екатерина, когда обратилась к «чинам» за советом, какие дать России законы. Вопрос повис в воздухе.

Оказалось, что никто из них не знал, какие уже есть законы.   

Как же вышло, что мы до сих пор живы? Это ключевой вопрос, который нужно поставить к истории нашего XVIII века.

 

Глава 21. На невском пятачке великих реформ

 

От начала царствования императора Павла до кончины императора Николая I прошло 59 лет (1796 – 1855), и за это время не случилось заметных перемен в общественном устройстве России. Монархия, дворяне и крепостные крестьяне оставались на своих местах и в тех же между собой отношениях, что и прежде, а законы лишь подтверждались их поверхностными улучшениями, или издавались новые законы об исполнении старых законов.

Однако в то же самое время безотносительно к этим материальным основам в умах представителей знати числом не более нескольких сотен произошла коренная перемена, возник совершенно новый русский Дух, давший толчок великим реформам последнего полувека русской монархии и поставивший те коренные вопросы русской жизни, над которыми ум России бьётся до сих пор: о действительном равенстве русских людей, и о форме национального правления.

Психоистория интересуется самодвижением Духа, который, в свою очередь, затем приводит в движение материальные силы. Переход от духовного к материальным состояниям не всегда происходит в форме события. Мысли ведь не принято считать событиями. Вот и получается, что целой эпохи русской мысли, подготовившей судьбоносные перемены, мы не замечаем, маскируя этот разрыв ничего не значащей фразой, вроде «будущие декабристы увидели Европу и захотели жить, как в Европе».   

И до них многие русские люди видели Европу, некоторые заметные русские деятели даже там родились, но до Павла никто не хотел ограничить крестьянскую барщину, до декабристов никто не выходил на площадь с оружием и требованием Конституции, до императора Николая никто не освобождал собственных крестьян и не строил для них школы и больницы. Наконец, никто после Петра не ставил под сомнение внешние союзы с немцами и их господство в самой России.

В этом суть того нового Духа, который незримо вырастал на невском пятачке между Зимним дворцом и Михайловским замком. Это та суть, которая давно требует своего раскрытия – однако книга, которую вы держите в руках, является лишь первой попыткой такого рода.

 

Глава 22. Великие реформы

 

18 февраля 1855 года в малом кабинете Зимнего дворца в Петербурге на походной кровати скончался от пневмонии император Николай I.

Гоголевские шинели ликовали.

Наконец-то скончалась полицейская Россия… И правда, та Россия, которая, как им казалось, медленно нарастала слой за слоем, как дерево, а о полезности деревьев и вообще всяких живых систем в середине XIX века гоголевские шинели знали очень мало, и потому приписывали росту России самые страшные последствия, – эта Россия умерла вместе с ненавистным царём.

Заодно со столичными чиновниками так думали и так хотели думать буквально все не выезжавшие из Европы «властители дум» от Герцена до Тургенева.

Русская мысль XVIII-го и первой половины XIX веков (то есть, немецкая, польско-литовская, финская, татарская и кавказская мысль на русской службе) охотно впитывала в себя идеи о том, как одеваться, танцевать, пить и гулять по-европейски, пока не получила от души ружейным прикладом от «культурных наций».

От этого удара на невском пятачке пошли трещины, мысль стала распадаться на множество фракций, которые составили новую общественную ситуацию после Крымской войны. В русской мысли исчезло её прежнее простодушное единство, скакавшее на балах, рассуждавшее абы как в гостиных, и как бог на душу положит воевавшее с кем придётся.

Вместо всеобщего барства и гусарства – плохого или злого – на пятачке стали задавать тон секты реформаторов и революционеров: догматические и нетерпимые по отношению друг к другу фрагменты прежнего единства. Каждая из этих сект готовила, как минимум, революцию в одной отдельно взятой стране, а, если повезёт, то и полное переустройство всего человечества.

Наиболее просвещённой и дельной из этих сект был кружок великой княгини Елены Павловны. Пока гоголевские персонажи ждали прихода английских и французских «освободителей», великая княгиня и ещё буквально несколько человек, развившие в себе способность здраво рассуждать на уровне новейших политических и экономических теорий своего времени, работали над выходом из тупика иным способом – путём глубоких социальных реформ.

Неверно думать, будто реформаторами двигал только страх перед новыми декабристами, или что они опасались банкротства России, содержавшей большую часть поместий за счёт бюджета, или же они попросту готовили реванш за Крымскую войну, а для этого им были нужны новые железные дороги, новое оружие и солдаты.

Не отрицая этих побочных мотивов, пусть даже представляющихся кому-то грандиозными, сам я считаю фундаментальной характеристикой русского ума и самой сильной его стороной «способность нести страдания и жертвы во имя своей веры, какова бы она ни была».

Политические замыслы великой княгини были окрашены религиозным рвением, но, вполне в её духе, с важной добавкой философии: крепостная Россия после освобождения крестьян раскроет для себя лучшие стороны православия, а затем покорит новой русской духовностью Европу, пройдя три стадии развития в соответствии с новейшим учением, которые в Европе только-только начинали постигать. У Г. В. Ф. Гегеля понятия «вещь в себе», «для себя» и «для других» понимаются как базовые ступени движения Духа. Великий логик был бы поражён тем, что русская «безработная» княгиня так ловко приспособила его теорию под нужды враждебной России.

 

Глава 23. Военные реформы и внешняя политика России в 1861 – 1881 гг.

 

Дипломаты и военные имеют дело с объектами, очень медленно меняющимися во времени. Таковы ландшафты, очертания материков, моря или реки. И таковы, конечно, враждебные или дружественные народы, сроки жизни которых тоже исчисляются тысячелетиями. Вот почему и сегодня военно-дипломатическая мысль Россия продолжает искать ответы, казалось бы, давно найденные, разыгрывает игры, уже однажды сыгранные.

В рассуждениях русских политиков второй половины XIX века мы без труда узнали бы знакомый мотив: мы их освободили, и они нам этого никогда не простят.

Оценивая перспективы обороны от западных держав, которые по наиболее вероятному предположению поддержали бы Польшу против России, как они ранее встали на сторону Турции, военный министр Дмитрий Милютин констатировал, что мы с трудом могли бы довести наши силы на западной границе до 500 тыс. человек. Силы эти были бы недостаточны даже для борьбы с одною Пруссией, а тем более с коалицией нескольких держав.

Западное направление было не единственным предметом беспокойства. На Кавказе после пленения Шамиля горцы продолжали тут и там свои нападения на русское население. На среднеазиатских окраинах положение наше представлялось в каком-то неопределённом виде: не было у нас даже определённой государственной границы.

Внедрение окружной системы и переход с 1875 г. к всеобщей воинской повинности без различия сословий с сокращённым сроком службы (в сухопутных войсках 6 лет действительной службы + 9 лет в запасе; на флоте и в отдалённых районах восточной части страны общий срок службы не превышал 10 лет), оснащение армии нарезным оружием и создание парового флота, либерализация уставов и отмена телесных наказаний – все эти реформы создали Д. Милютину славу самого успешного военного администратора России. Дмитрий Алексеевич – последний из русских военачальников, получивших чин фельдмаршала.

 

Глава 24. Народовольцы

 

Если не прибегать к подтасовкам и лжи, рациональных причин для покушения на царя у народовольцев не было. Едва ли они могли всерьёз рассчитывать и на то, что успех цареубийства поднимет народ на восстание. Было ясно, что крестьяне не пойдут на баррикады за теми, на кого они «стучали» по относительно безобидным поводам.

Даже много позже, накануне конца России, на фоне распутинщины и войны царь оставался для крестьянина сакральной фигурой. Невозможно было родиться в России, жить в ней и не знать об этом. Нет, рациональный «борец с режимом» такую цель ставить перед собой не мог. На этом традиционный анализ обычно и останавливается, выдавая в заключение: ошибка.

И всё же, если движение «Народной воли» было исторической ошибкой, как объяснить, что оно не затихло после их казни, а превратилось в движение эсеров, а затем и в ленинское «мы пойдём другим путём»?

Провал традиционных аналитических попыток, отталкивающихся от рациональных мотивов, не оставляет мне иного пути, как обратиться к методу психоистории, который предполагает изучение рисунков психических функций и того, как они себя проявляют в истории.

Среди психических функций есть интуиция – самая иррациональная из них. Эта функция также и самая редкая. Интуитов настолько мало, что они становятся заметными лишь в самом конце истории, когда в гибнущем обществе максимально ослаблены все прочие функции.

Особенностью чистого интуита является полная индифферентность к происходящему вокруг него. И как раз эта черта – самая яркая у деятелей «Народной воли». Народ их не понимал. Ну и пусть! Нужны столетия, чтобы неграмотных крестьян загнать в социализм. Или, если продолжить эту мысль до Ленина и Троцкого: загоним штыками.

Нужен ли такой социализм? Не важно! Это объективный закон!

Интуиция большевизма возвела в принцип любовь к дальнему, и ради этого обрекла на гибель миллионы ближних. Любить человечество, а не человека – вот идеальная позиция интуита.

 

Глава 25. Последний год монархии. Поражение власти на фоне военных успехов

 

События 1916 года дают повод ещё раз сказать о смысле знакомства с историей. История – это не собрание фактов.

Будучи продуктом многих «мыслящих вещей», история сама является мыслящей вещью. По отношению к индивиду история выступает в качестве высшего разума. Постижение этого разума и его уроков делает и нас разумными существами, понимающими своё происхождение и дальнейшую судьбу. Особенно важно знать и понимать историю тем людям, кому выпадает жить в переломные эпохи, когда темп изменений резко возрастает.

В такие моменты буквально каждое решение может стать спасительным или гибельным для личной судьбы. Николай II был отмечен одним из самых гибельных качеств всех обывателей – стремлением жить одним днём и принимать этот день таким, каким он выдался. Повелитель одной из самых могущественных стран мира не желал прислушиваться к шагам истории.

Между 1812 и 1914 гг. люди в Европе открыли новые физические силы: от электрического тока до динамита. Новые демографические силы проявили себя в беспрецедентном росте населения, который стал возможным благодаря вакцинации и ввозу дешёвого продовольствия в обмен на товары промышленных монополий. Новые социальные силы труда и капитала превратили политику в массовое явление. Охватившая ведущие промышленные страны тревожность по поводу развития их соседей заставила правительства поставить под ружьё миллионы солдат, создав политическую машину Страшного Суда, вооружённую всё более эффективными средствами разрушения. Наконец, возникла идеология коммунизма, благодаря которой оказалось возможным приобретать власть над событиями и людьми по всему свету.

В Европе стали одерживать верх политики, способные управлять этими новшествами. А в числе проигравших оказались ретрограды, отвергнувшие сложность специализированного управленческого знания.

Николай II, очевидно, не понимал, что рабочий вопрос, который он доверил делившим власть ведомствам – МВД и Минфину, настолько важен, что решит и его судьбу.

С Гапоном шло не менее 50 000 человек. Впереди шествия несли портреты царя и большой белый флаг с надписью: «Солдаты! Не стреляйте в народ!».

Кто отдал приказ стрелять, до сих пор не ясно. Император Николай II в этот день находился в Царском Селе и не отдавал прямого приказа о расстреле. В своём дневнике он записал: «Войска должны были стрелять в разных местах города, было много убитых и раненых». Это указывает на то, что он воспринимал события только как наблюдатель.

Царь 11 лет не мог услышать шаги истории, пока не наступил момент, когда он мог всего лишь уволить военного министра, но уже не мог контролировать ни Думу, ни ВПК, ни генералитет, не говоря уже о рабочих столовых, но не мог и обойтись без них и без всей созданной люто ненавидевшим его А. И. Гучковым и другими воротилами бизнеса системы управления, в которой монархии просто не было места.

Желая показать свою полезность России, царь сбежал от её истории на фронт. Весь 1916 г. прошёл в нескончаемых разъездах царя по позициям, где он воодушевлял войска и жил жизнью военных. Но не лучше ли ему было остаться в тылу, где он оставил большую проблему – Распутина?

 

Глава 26. 1918 г. Распад и вновь начало

 

Историков неизменно удивляет, что русская революция, произошла в стране, давшей миру Толстого и Достоевского, Менделеева и Сикорского, братьев Милютиных, Станиславского, Рериха…

Но удивляться тут нечему. Цельность аттрактора (общества, понятого как совокупность мыслей) зависит нет от развитости его отдельных функций, не от гениальности отдельных учёных, мудрости некоторых администраторов, ловкости известных коммерсантов, а от их способности сотрудничать между собой. В России задолго до революционного взрыва с единством возникли большие проблемы.

Уже в 1861 году, за полвека до революции, после осуществлённой им успешной реформы – крупнейшего в истории усилия русского ума, Николай Милютин заметил симптом болезни, проникшей глубже классовых или иных социальных отношений, и разрушающей уже основу народа – его представление о себе как о народе.

А что народ без этого представления? Только набор индивидов, тяготеющих к краю!

Вернадский утверждал, что образованные люди, те, кого сейчас называют «интеллигенцией», будто бы рвались помочь правительству, но их не пускали, били по рукам. Однако другой академик, нобелевский лауреат Иван Павлов, выступивший в 1918 году с лекцией о том, каким умом обладала русская интеллигенция сравнительно с идеальным научным умом, показал, что русская интеллигенция и не была способна, за редкими исключениями, к осмысленному существованию и развитию.

Вещая способность встать на иную точку зрения – даже трансцендентную человеческому взгляду, обернуться кукушкой, волком, горностаем, возвыситься над физической природой, обрести панорамное зрение всей структуры мира – это драгоценное качество в списке Павлова отсутствует. Вместо него – ослабленная интуиция, тяготеющая к тёмному, запутанному, к бессмыслице, в лучшем случае, к фантастике детской сказки. Не упомянута академиком и христианская способность нести страдания и жертвы во имя своей веры. Красными паучьими огоньками светятся бесплодная рассеянность (1) мысли, её неспособность считывать сигналы природы (2), рабское третирование свободы (3), глухота к инакомыслию (4), игнорирование меры, числа (5), равнодушие к сложному знанию (6), неумение применить к истине декартово сомнение (7), неуместная невежественная гордыня (8).

О чём же говорят наблюдения академика И. Павлова относительно русского ума? Об истощении такой исторической формы ума. Русский ум – одна из исторических форм вселенского ума, бывшего в какой-то из своих ипостасей ещё до рождения Вселенной. Ум никогда не исчезает. Но, чтобы развиваться, ум должен сбрасывать прежние оболочки и облачаться в новые одежды.

 

И вот уже что-то сияет пред нами,

Но что-то погасло вдали.

 

Подобно тому, как каждый человек в процессе взросления утрачивает интерес к уже освоенным истинам и переходит к другим предметам, так и вселенский исторический ум всё время меняет свои точки зрения. А коль скоро за каждую из них отвечает особая психическая функция – логика, сенсорика, этика, интуиция – то в любой момент времени доминирующим на поле битвы оказывается только один психологический тип. Эта победа на время обнуляет множество других истин и предпочтений; будучи всегда приобретением, она каждый раз оказывается и ошибкой, и поражением.

Но именно «на время». История циклична, она переключается между 8 программами и 2 волнами с разными знаками, а это значит, что однажды ей понадобятся её прежние одежды. Все новые приобретения на самом деле избитые истины, о которых за давностью лет забыли. Их внезапно обнаруживают на чердаке, любуются ими, а недавних кумиров убирают на чердак до лучших времён.

С каждым актом истории её рассказ о себе растёт в объёме, расширяется. В это трудно поверить, но ещё сравнительно недавно в мире не было электричества. Хотя вообще то в мире оно было всегда. Только слова такого не было. Но стоило понять, то есть выразить словами «явление электричества», как вслед за словом произошло гигантское взрывное расширение пространства истории: появилась электрическая лампочка и все другие электроприборы – видимые материальные выражения психической идеи. На данный момент вселенское мышление расширилось настолько, что охватывает область от размеров объектов микромира до размеров видимой Вселенной, или от бозона Хиггса с гипотетической областью расстояний ~ 10^(-19) m, до самых удалённых от нас объектов Вселенной, ~10^26m.

10^45 m – таков наш масштаб, доступный каждому. В таком масштабе можно выбирать из бесчисленного ряда идей, достать с чердака любую фантазию, надеть любой костюм. Можно стать Менделеевым, злодеем, глупцом или гением. Всё в наших силах.

 

---

От редакции

Кто из издателей готов по этому синопсису немедленно заключить с автором договор на будущую книгу?