Вероятно, массовый читатель сложных текстов исчезнет…
(Беседу вёл Борис Эхтин)
Рубрика в газете: Интервью, № 2026 / 12, 27.03.2026, автор: Владимир СПЕКТОР (г. Луганск)
Он хотел стать писателем с детства, но более двадцати лет проработал на заводе, мечтал писать книги, но сначала стал автором более двух десятков изобретений. Потом появились и книги, была работа журналистом, главным редактором телекомпании и редактором журнала, он возглавлял писательский союз и заводскую пресс-службу… Сегодня писатель и журналист Владимир Спектор отвечает на вопросы о родном Луганске, литературе и культуре, прошлом и даже о будущем…
– Ваше детство и юность прошли в Луганске. Это было во времена «Настоящего СССР». Удивительные времена, которые едва ли когда-нибудь повторятся! Но вот прошло приблизительно шестьдесят лет, и Луганск уже российский город, оказавшийся в зоне проведения СВО. Что вы скажете по этому поводу?
– Я жил на улице Франко,
и время называлось «Детство»,
С 20-й школой по соседству.
Всё остальное – далеко.
Взлетал Гагарин, пел Муслим,
«Заря» с Бразилией играла,
и, словно ручка из пенала,
вползал на Ленинскую «ЗИМ».
В «Луганской правде» Бугорков
писал про жатву и про битву.
Конёк Пахомовой, как бритва,
вскрывал резную суть годов.
Я был товарищ, друг и брат
всем положительным героям,
и лучшего не ведал строя.
Но был ли в этом виноват?
Хотя наивность и весна
шагали майскою колонной,
воспоминаньям свет зелёный
дают другие времена…
Я действительно жил на улице Франко, бывшей в 50-е годы почти окраиной провинциального Луганска. На глазах моего поколения он превращался в современный, стильный областной центр со своим «лица необщим выраженьем». Оно проявлялось в широких, просторных улицах в центре города, в парках, скверах, фонтанах. А также в новых сооружениях стадиона, театров и кинотеатров, цирка и вокзалов, школ, библиотек, филармонии, дома творческой интеллигенции… (Обратите внимание – не банков, офисов и магазинов секонд-хэнда). Постоянно строились жилые дома, кварталы, микрорайоны, бесплатные квартиры получили не десятки, а сотни тысяч горожан… Всё это происходило у нас на виду, вселяя уверенность в завтрашнем дне и рождая ощущение стабильности, о дефиците которой скажет потом герой замечательного фильма.
Я прекрасно понимаю, что идеальных времён не бывает. И рядом с благополучием – несправедливость, порок, корысть, зависть, самодурство и равнодушие… Так было всегда, и то время – не исключение. Но ведь сейчас, говоря о тех годах, делают упор только на недостатках (они, безусловно, были), однако хорошего, светлого было намного больше. И за один лозунг «Человек человеку – друг, товарищ и брат» я готов простить многое. Сегодня такое даже произнести не получится. Язык поломается.
Романтика бардовских песен, здоровый азарт спортплощадок, ироничное отношение к себе и начитанное остроумие, как главный козырь в общении – это опознавательные маяки поколений тех лет. Они, на мой взгляд, были явным достижением советской идеологии, с годами утратившей способность воспитывать такие цельные, не унывающие и верные идеалам личности.
Верх взяло лицемерие, двуличие, равнодушие плюс эгоизм и жадность… И когда всё это окончательно завладело умами новых поколений, система рухнула… Нас, рождённых в 50-е, тоже воспитывали по тем же лекалам. Но с годами они теряли привычные очертания, патриотизма было всё меньше, эгоизма и корыстолюбия всё больше. И вместе с сознанием менялась атмосфера в обществе, всё более туманными становились перспективы личностного роста. Жаль, что всё так получилось. Ибо теоретически это была, возможно, лучшая в истории система власти. Но «суха теория, мой друг, а древо жизни пышно зеленеет». Впрочем, и засыхает тоже.
А я из ушедшей эпохи,
где бродят забытые сны.
Где делятся крохи, как вдохи,
на эхо огромной страны.
Я помню и не забываю,
откуда, зачем и куда.
Мечты о несбывшемся рае,
сгорая, не гасит звезда…
Рая не было. Но воспоминания остались светлые, невзирая на скромность быта, на все сложности, дефициты, блаты, страхи…
Живя, как говорили, «на дальнем востоке Украины», мы изучали украинский язык со второго класса, и к концу школы говорили и писали свободно. Хотя, в повседневной жизни общающихся «на мове» в Луганске в те годы я не встречал. Да и учительницы языка после уроков разговаривали с нами на русском. А вот чтение на украинском не было редкостью. Литературы на украинском языке, и художественной, и общественно-политической, было очень много. Те, кто сегодня говорят, что украинский язык, украинская литература при советской власти не развивались и не поддерживались, врут нагло и беззастенчиво. Зарубежные книжные новинки публиковались в журнале «Всесвит», причем, часто переводы бестселлеров там появлялись раньше, чем в «Иностранной литературе». И вот это как раз играло в пользу украинского языка. Журнал читали.
Вообще, представить конфликт между русскими и украинцами на национальной почве было тогда просто невозможно. Братские народы, и этим всё сказано. Донбасс (и Луганск в том числе) исторически славился национальной терпимостью. Здесь живут представители более ста национальностей, наверное, поэтому ценят людей, прежде всего, по их человеческим качествам, умениям, профессионализму, а не по принадлежности к той или иной нации.
Да и в первые десять лет после развала Союза ничто не предвещало вооружённых конфликтов. От слова «совсем». Наоборот, Украина казалась территорией мира и терпимости. Даже в самые жуткие годы, когда не стало зарплаты, в ужасе замерли мощные заводы, а заводчане пошли торговать и челночить, не было обвинений представителей иных национальностей в общей беде. Все видели и понимали, кто виноват. Как-то выживали. О возможной войне даже мыслей не было (да и повода тоже). Вернее, были воспоминания о той страшной войне, которую политкорректно называть Второй мировой (но для наших отцов, да и для нас она была Великой Отечественной). Ещё живы были ветераны, и они были живым ответом на легендарный вопрос: «В чем сила, брат?» Конечно, в правде.
Но уже тогда многие политики, журналисты, активисты начинали её искажать, сначала лукаво и вполголоса, а потом громко, нахально и бесстыдно. С начала двухтысячных пришла пора пересмотра итогов войны. Их просто перевирали, унижая солдат-победителей, превознося полицаев, тех, кто воевал в войсках ваффен-СС, стрелял в безоружных, старых, голых, больных… Это было уму непостижимо. Но ведь это было. И воспринималось с болью и изумлением стариками-фронтовиками. Это потом аукнулось трагически и разрушительно.
Ну, что с того, что не был там,
где часть моей родни осталась.
Я вовсе «не давлю на жалость»…
Что жалость – звёздам и крестам
на тех могилах, где война
в обнимку с бывшими живыми,
где время растворяет имя,
хоть, кажется, ещё видна
тень правды, что пока жива
(а кто-то думал, что убита),
но память крови и гранита
всегда надёжней, чем слова.
Ну, что с того, что не был там,
во мне их боль, надежды, даты…
Назло врагам там – сорок пятый!
Забрать хотите? Не отдам.
Нельзя отдавать на откуп память, правду, искажая историю страны и семьи. Нельзя воевать с памятниками, книгами, верой. Нельзя запрещать говорить на языке, на котором тебя воспитывала мать. Нельзя поклоняться тем, кто предавал, убивал, давал присягу извергам рода человеческого… На мой взгляд, врать, чествовать предателей, мучителей, насильников, убийц – это грех. И он отзовётся в судьбе тех, кто этого не понимает. Это касается всех. Ибо это – жизнь и смерть, мир и война…
– Давайте сменим тему. Скажите, на ваш взгляд, внедрение очищенной от какой-либо политической идеологии цензуры могло бы способствовать сегодня качественному изменению в развитии современной литературы в России?
– Ну, я не писатель-фантаст, поэтому мне трудно это представить. Цензура, на мой взгляд, не может быть такой «дистиллированной», очищенной от пристрастий цензора, от субъективности и вкусовщины. В принципе, цензура – это уже ограничение. О возрождении института цензуры не так давно писал Михаил Швыдкой, были обсуждения его статьи. Я думаю, что цензура, возможно, в каком-то обновлённом виде неизбежно появится. В условиях жёсткого противостояния государств, в условиях войны, вероятно, она необходима и оправдана. Какой она будет? Время, как говорится, покажет. Как это отразится на качестве литературы? Бог весть. Главное – чтобы не мешала её развитию.
– Учитывая ваш поэтический опыт, скажите, как бы вы охарактеризовали понятие «настоящая поэзия»?
– Я ведь большую часть жизни проработал на заводе, а луганские машиностроители не менее суровы, чем легендарные челябинские. И потому сказать о себе: «Я поэт» можно было только в юмористическом контексте. Но писать-то начал ещё в школе. Всё развивалось очень медленно, как говорится, ступенчато. Был счастливый момент, когда на заседании МСПС в Москве ко мне подошёл незабвенный Сергей Михалков, приобнял и сказал: «Прочитал твою книгу. Ты хороший поэт, настоящий». Это, конечно, добавило уверенности в себе.
Главное – жить и писать под девизом «Невзирая ни на что». Ну, и, само собой, настоящая поэзия невозможна без искренности, образности, метафоричности, глубины размышлений, пронзительности, виртуозности владения словом и рифмой, доброты, милосердия. «И милость к падшим призывал…» Это и о поэзии.
Насколько я знаю, во все времена поэзией интересовались 1-2 процента читающей аудитории. Хотя бывали взлёты популярности, как в середине прошлого века в СССР, когда выступления поэтов собирали стадионы, когда Евтушенко, Вознесенский, Ахмадуллина, Рождественский, Окуджава – были рупором поколения «оттепели». Их фамилии были как пароль, книги их раскупались мгновенно. Читать и обсуждать их было модно. Правда, рядом с ними жили и писали Тарковский и Левитанский, Межиров и Самойлов, Слуцкий, Соколов, Винокуров… Можно назвать ещё десятки фамилий замечательных поэтов, которые тоже определяли уровень поэзии, были большими мастерами, но не столь громко знаменитыми, как их более молодые коллеги. Хотя, всё расставляет по местам время. Вот сегодня, кого можно назвать знаменитым, известным поэтом?
Не помню, кто так точно сформулировал: «Талант – это всегда волшебство, когда сделано очень хорошо, но непонятно, как». То же самое можно сказать и о настоящей поэзии.
– Хочу спросить: «Верлибр, на ваш взгляд, это искусство или искусства заменитель»?
– Вопрос с предсказуемым ответом. И свободный, и белый стих – общепризнанные формы стихосложения со своей историей, традициями, со своими весьма известными представителями, среди которых – Лафорг, Рембо, Уитмен, Элиот… По своей структуре верлибр ближе к англоязычной поэзии. Но и среди русских приверженцев этого стиля есть звонкие фамилии – Ксения Некрасова, Николай Рыленков, Константин Кедров… Да и у Александра Блока есть хрестоматийное стихотворение о девушке, пришедшей с мороза. Оно написано в форме верлибра.
Мне повезло в начале 80-х годов пообщаться с одним из лучших авторов из тех, кто писал верлибры, Арвидом Метсом. Я тогда был в командировке на коломенском тепловозостроительном заводе и освободился на два дня раньше запланированного срока. Их я посвятил визитам в редакции московских журналов. В «Новом мире» литературным сотрудником, к которому меня направили, и оказался Арвид Антонович. Остались в памяти его доброжелательность и приветливость. Он показал полуметровую пирамиду папок на своём столе. Это были стихи, которые авторы присылали с надеждой на публикацию. То есть, это была моя компания – как говорят, «авторы с улицы» или «самотёк». Я, в общем-то, и не надеялся. Но пообщаться было очень интересно. Он прочитал с десяток моих стихотворений, что-то похвалил, что-то ему не пришлось по душе. Но в целом приговор не был смертельным. «Пишите, работайте, читайте, и удача всё равно придёт». Эти его слова, при всей банальной традиционности, были восприняты мною, как руководство к действию.
А он, перед тем, как распрощаться, вдруг заговорил о себе. Что ему тоже не просто публиковаться, даже при том, что работает – в «святая святых», в редакции знаменитого журнала. Видимо, недоверие скрыть мне не удалось, и он немного рассказал о себе, о верлибре и даже прочитал несколько произведений. Одно, о девушках с ладонями, в которых туфельки, словно капельки счастья, мне запомнилось. Вот был бы тогда… Не банк, а интернет, было бы проще, как сейчас. Найти это стихотворение нынче не трудно.
– Я часто размышляю о том, что сегодня представляет из себя так называемый «маленький человек». Парадокс заключается в том, что когда сам народ с характерной ему последовательностью выбирает что полегче, используя интернет, а элита поддерживает его в этом, то всеобщая деградация через несколько десятилетий может привести к необратимым последствиям. Как вы считаете, что сегодня можно сделать для улучшения сложившейся ситуации?
– Разговоры о том, что каждое последующее поколение менее культурно и образованно, и при этом отдаёт предпочтение совершенно недостойным увлечениям, известны со времён древнего Рима. Но, как говорится, «всё так и всё не так». Люди внушаемы и ведомы. Они впитывают то, что витает в атмосфере общества, прежде всего семьи. И понятия о том, что такое хорошо и плохо, получают из тех же источников, плюс кино, музыка, телевидение, интернет, литература, средства массовой информации…
Из этого следует, что роль культуры и искусства в становлении личности переоценить невозможно. И что сейчас с этой ролью? Если признать, что кино – отражение жизни, и повторить вслед за классиком, что оно «важнейшее их искусств», то что же отражает это зеркало? Безусловно, полностью охарактеризовать мы это не сможем. Лишь то, что на виду и на слуху. И что же вспоминается сходу? Бесконечные вариации на тему богатырей и сказочных персонажей (в первый раз смотришь с любопытством, потом – с недоумением). Наверное, это нужно, но неужели должно быть главной, магистральной темой кинопроцесса? Что дальше? Столь же бесчисленные детективные сериалы с проницательными женщинами, которые пришли на смену Жегловым и Гоцманам и возглавили убойные отделы. Следующие по теме сериалы «У богатых свои проблемы». Это именно то, что принято называть «мылом» и «жвачкой». Далее – переделки советской киноклассики, которые вызывают один вопрос «Зачем»? Ни одного фильма, снятого лучше оригинала, я не припомню. Особняком стоят якобы развлекательные фильмы, пародирующие (зачем???) талантливые советские комедии. Думаю, что великие режиссёры, снимавшие прекрасное кино, на том свете уже заказали абонементы в ад для всех, кто калечит их прославленные и до сих пор любимые произведения. Ну, и как не вспомнить удивительные по безвкусию постановки литературной классики, снятые, словно, с главной целью – разочаровать, отбить охоту к дальнейшему чтению произведений великих писателей.
И параллельно ещё одно наблюдение. Очень часто доводится слышать с разных сторон пренебрежительные, брезгливо-насмешливые определения «совок, отстой, тоталитаризм, творческая несвобода»… Это всё о прошедшем времени. Я не собираюсь ни спорить, ни доказывать обратное. Просто хочу спросить: «Если всё так, то почему львиную долю всех праздничных телевизионных программ составляют фильмы, снятые именно в эпоху этого самого «совка»? Почему тогда создавали не стареющие шедевры, а сейчас подобных по уровню киноработ очень мало»? Ответа пока нет. В годы Великой Отечественной войны снимали востребованные временем фильмы, героями которых были современники зрителей – солдаты, офицеры Красной Армии. И те, кто ждал их возвращения с победой. Вот только несколько названий: «Два бойца», «Небесный тихоход», «Жди меня», «Воздушный извозчик», «Парень из нашего города», «В 6 часов вечера после войны»…
Это качественное кино, которое помогало людям преодолевать тяготы жизни, побеждать. Да, шедевры появились спустя годы, но и эти фильмы смотрятся и сегодня с интересом. Сейчас много ли снято о военных действиях? Документального кино – немало. А художественного? Риторический вопрос. Почему? Тоже нет ответа. Есть ли государственный заказ на эти фильмы? Справедливости ради, должен сказать, что совсем недавно в сетевых кинотеатрах вышли два фильма, в которых происходящие события показаны, на мой взгляд, очень достойно. Это сериал «Новая земля» и фильм «Малыш». Думаю, что таких кинокартин должно быть больше, да и внимание к ним нужно привлекать более активно.
Кстати, книги о современной войне есть, и интересные. Они – как готовые основы для сценариев. Неужели такие фильмы востребованы меньше, чем похабные переделки советских шедевров? Уверен, что они нужны, и их есть кому снимать. Книги, как я уже сказал, появляются, как прозаические, так и поэтические. Среди поэтов выделил бы Елену Заславскую. Её стихи, пронзительно-искренние, трогательные, привлекают зрелым мастерством, лирической изысканностью. Запомнились романы Александра Можаева, Владимира Пронского, Даниила Туленкова, Игоря Черницкого, Анны Вислоух, Николая Манченко… Можно было бы порассуждать и об эстрадных песнях, среди которых стойкое лидерство удерживают старые, проверенные временем хиты (из той же «совковой» эпохи). И о рок-музыкантах, казавшихся когда-то истинными борцами за всё хорошее против всего плохого… Время показало, что борьба их имеет твёрдые коммерческие расценки, обаяние потускнело, а роковые ритмы застряли в компакт-дисках вещевых рынков. Что нужно делать? Жить и помнить правду. Рассказывать о ней, быть честным, по крайней мере, по отношению к прошлому.
– Нейробиолог Джаред Хорват назвал зумеров, то есть тех, кто родился с 1997 года, первым поглупевшим поколением людей в истории. Я не склонен драматизировать, но если рассматривать новое поколение более пристально, то можно и ужаснуться их легкомыслию и уходу от основополагающих принципов… Каков ваш прогноз на тему будущего, которое сегодня тревожит не только меня, но и миллионы наших с вами современников.
– Давать оценки целому поколению – на мой взгляд, занятие сомнительное. Каким стал средний уровень культуры – выше или ниже, вопрос спорный. Данте вряд ли был прочитан «всеми». Да и Шекспир, наверное, не был понят «большинством». Большая часть средневековых текстов сохранялась благодаря ничтожному проценту людей – монахам, переписчикам, позже филологам, архивистам, подвижникам. Культура всегда держалась на меньшинстве, а не на среднем уровне способностей общества. И сегодня мы наблюдаем, на мой взгляд, не «поглупение» как таковое, а некое внутреннее нежелание, неготовность к чтению сложных, длинных текстов («слишком много букав»). Зато есть желание задать вопрос «Алло, ГУГЛ», и получить понятный ответ. И ещё, любое усилие оценивается – что я буду за это иметь… Что-то сделать просто так, по дружбе – это уже исключение из правил… Но здесь возникает парадокс: среда, которая разрушает внимание большинства, усиливает меньшинство. И потому мне кажется, что будущее культуры – не демократическое и не массовое. Оно сетевое, архивное. Наследие Данте, Пушкина, Чехова, Цветаевой, Пастернака не исчезнет. Но оно будет читаться меньшим числом людей. В принципе, и сейчас – так же. При этом у молодых людей появилось то, чего не было у предыдущих поколений: демонстративная житейская и этическая прагматичность, подозрительность к авторитетам, умение и возможность мгновенно находить необходимые сведения, отсутствие иллюзий о «великом будущем». Выживанию культуры это никак не помешает. Но, вероятно, массовый читатель сложных текстов исчезнет. Элитарность культуры станет открытой, а не скрытой. Без стыда и без оправданий. При этом искусственный интеллект позволит тем, кто ищет глубину, заходить дальше и быстрее. Культура сохранится, но она будет личным подвигом. Впрочем, так было всегда в большей или меньшей степени.
Беседу вёл Борис ЭХТИН
Владимир Спектор родился в 1951 году в Луганске, где окончил транспортный факультет машиностроительного института и факультет журналистики университета общественных профессий. После службы в армии работал конструктором на заводе. Стал автором 25-ти изобретений. Начиная с 90-х годов, был заместителем директора ФМ-радио, главным редактором телекомпании «Эфир-1», редактором журнала «Трансмаш». С 1998 по 2015 годы избирался членом исполкома Международного сообщества писательских союзов, членом президиума Международного литфонда, председателем правления Межрегионального союза писателей. Редактор литературного альманаха «Свой вариант». Автор более двадцати книг стихотворений и очерковой прозы, изданных в Донецке, Луганске, Киеве, Москве. Лауреат литературных премий, в том числе имени Юрия Долгорукого, имени Арсения Тарковского, имени Сергея Михалкова, имени Николая Тихонова.
Познакомилась с глубоким и мудрым человеком. С его выводами о будущем культуры нельзя не согласиться. Спасибо, что публикуете интервью с такими интересными людьми.