Всё делается для людей
№ 2023 / 33, 25.08.2023, автор: Александр ТУРЧИН (г. Владивосток)
Две цитаты. Они и сами по себе хороши:
I.
«Рассказ начат так:
С утра моросило.
По небу – осень, по лицу Гришки – весна.
…чёрные глаза блестели, точно выпуклые носки новеньких, купленных на прошлой неделе галош.
Очевидно, это не первый рассказ; автор, должно быть, уже печатался, и похоже, что его хвалили. Если так – похвала оказалась вредной для автора, вызвав в нём самонадеянность и склонность к щегольству словами, не вдумываясь в их смысл.
«По небу – осень», – что значат эти слова, какую картину могут вызвать они у читателя? Картину неба в облаках? Таким оно бывает и весной и летом. Осень, как известно, очень резко перекрашивает, изменяет пейзаж на земле, а не над землёй.
«По лицу Гришки – весна». Что же, позеленело лицо или на нём, как почки на дереве, вздулись прыщи? Блеск глаз сравнивается с блеском галош. Продолжая в этом духе, автор мог бы сравнить Гришкины щёки с крышей, только что окрашенной краской. Автор, видимо, считает себя мастером и – форсит».
II.
«Вы начинаете рассказ фразой:
Вечер не блистал красотой.
Читатель вправе ждать, что автор объяснит ему смысл этой странной фразы, расскажет: почему же «вечер не блистал»? Но вы, ничего не сказав о вечере, в нескольких строчках говорите о посёлке, которому «не досталось своей невеликой части кудрявой весны». Каждая фраза, каждое слово должно иметь точный и ясный читателю смысл. Но я, читатель, не понимаю: почему посёлку «не досталось невеликой части весны»? Что же – весну-то другие посёлки разобрали? И – разве весна делится по посёлкам Иваново-Вознесенской области не на равные части?
Далее – через шесть строк вы пишете:
Нестерпимая тишина была прижата сине-чёрным небом и задыхалась в тесноте.
Почему и для кого тишина «нестерпима»? Это вы забыли сказать. Что значит: «тишина задыхалась в тесноте»? Может быть, так допустимо сказать о тишине в складе товаров, но ведь вы описываете улицу посёлка, вокруг его, вероятно, – поля, а над ним «сине-чёрное» небо. В этих условиях достаточно простора и «задыхаться» тишине – нет оснований».
– Но я так вижу! – Могли бы сказать критикуемые М. Горьким авторы (в «Письмах начинающим литераторам»). – Разве это не основание!?
Читая этот стилистический разбор классика, я понимаю, как глупы те сочинители, что упорствуют в праве на индивидуальное вИдение, понимаю, что во всякой литературе главное место занимает читатель, а не писатель, до конца осознаю смысл фразы, брошенной В. Высоцким: «В конце концов, всё делается для людей… а не для того, как замечательно проорал…»! – Картина! – Вот чем удовлетворяется читатель, вот что художник, мастер слова, обязан предоставить в его распоряжение: воображение, представление того, что описывает сочинитель, является работой читателя – а задача автора состоит в том, чтобы не ставить ему палок в колёса этого процесса.
Что значит «словам должно быть тесно, а мыслям просторно»? Если от сочинителей требуются краткость и точность подбираемых слов? А где тогда мысли, если сочинение экономно в средствах выражения? – У читателя! У читателя, для которого и существует литература. У писателя – слова, словесное изображение, а у читателя, чем яснее изображённая картина, тем больше мыслей.
Ибо литература, словесность, – это вещь всеобщая, а не индивидуальная: художественностью является объективное воспроизведение действительности, а не субъективное; не обладая соответствующей способностью, в художники лучше не лезть.
«Правда всегда одна, – это сказал фараон» – из стихотворения И. Кормильцева, суждение, вводящее людей в заблуждение. – Это истина всегда одна, одна на всех, а правда в классовом обществе у каждого своя: у начальника – одна, у подчинённого – другая. По свидетельству Валентина Толстых, «послушав в течение часа песни и баллады “хрипуна” Высоцкого (у меня дома, на магнитофоне), не скрывая волнения, Михаил Александрович Лифшиц сказал фразу-мысль, которую я запомнил: “Это очень объективно и потому высокохудожественно”» («Новый мир», 2009, № 10, с. 232).
Другой вопрос: почему так плоха текущая художественная литература? Потому что отсутствует редактура, почти всё издаётся сейчас в авторской редакции – нет редактуры, нет и литературы («достижение» свободного рынка – издаваться-то без редактора дешевле! – «Завоевание», вносящее и свои пять копеек в духовную деградацию общества).
Читаю Романа Сенчина:
«Наверное, и до этого у Гордея была жизнь. Наверное, он плакал, смеялся, смотрел телевизор, играл в игрушки, рыл пещерки в песочнице, знакомился, дружил и ссорился с мальчиками и девочками. Но теперь он ничего не помнил о том времени. Ещё совсем недавнем, вчерашнем. Оно забылось, как сон утром. Лишь пёстрые блики, ощущения, что там было важное – хорошее и плохое, – а что именно, пропало. Стёрлось, испарилось, исчезло» («Роман-газета», 2023, № 10)
Что значит «наверное»?! Когда ясно, что и до этого у Гордея была жизнь, не могла не быть. Лишнее слово, искажающее представляемую мной, читателем, картину; да ещё и используемое два раза.
Теперь он ничего не помнил, что именно было – пропало. Понятно. К чему тогда это «стёрлось, испарилось, исчезло»? Пропало уже, всё. Всё ясно. Тем более что, если вчитываться, возникает вопрос: так исчезло всё-таки или стёрлось? Исчезнуть-то может и в одно мгновение, а стирается-то на протяжении времени. «Автор, видимо, считает себя мастером и – форсит». – И это один из лучших сегодняшних реалистов, не какая-нибудь О. Славникова, у которой вообще чёрт ногу сломит.
Вспоминаются слова Николая Гавриловича Чернышевского. Этими словами он встречал писателя П. Боборыкина всякий раз, когда тот приносил в редакцию «Современника» свой очередной роман: – Ну-ка, ну-ка… что вы, там, набоборыкали?
Факт, что в наше повально писательское время мало кому приходит в голову почитать письма литераторам Максима Горького. Прискорбный факт.
Не мешает, по-моему, современным сочинителям иметь в своём духовном багаже и произведение М. Горького «О том, как я учился писать» – вещь посильнее «Как делать стихи» В. Маяковского.
По поводу объективности Высоцкого — она давалась ему нелегко, после многократного исполнения перед разными слушателями, которые и были его редакторами. Видимо, поэтому он обычно старался больше петь и меньше говорить — чтобы успеть что-то подправить.
Интересно подмечено, Олег, по поводу редактуры.
Довольно наивные рассуждения. Кроме того, Горького часто “несло по бездорожью” от собственной значимости и его разборы, это не оценка художественной мысли, а скорее школярскии штудии (сейчас всякие литинститутки тем же занимаются за деньги). Кстати, о деньгах, как хорошо известно, Горький-Пешков был на них помешан и конкурентов старался скашивать на корню, оттуда и его “разносные” разборы чужих текстов. Горькая правда в том, что он был больше Пешком, чем мастер литературного анализа. Если же кому-то необходима фактическая точность (это к слову о нелепой претензии к Роману Сенчину), то добро пожаловать изучать официальные документы статистических институтов.
Но за “Конармию” Бабеля Горький заступался.
Горький был сложным человеком и довольно путанным, мог менять свои предпочтения от смены настроения. Но он был способен на благородные поступки. Да, он пытался защитить Бабеля от нападок Будённого, он мчался к Ленину, чтобы спасти великих князей (крупных учёных и меценатов в сфере культуры) от арестов ЧК, он срочно написал статью в защиту Корнея Чуковского и отправил её с Капри в редакцию “Правды” (Крупская Чуковского чуть ли не врагом назвала). Не судите Горького, да не судимы будете сами!
По поводу денег. В его доме на Капри всегда собиралось много народа, и среди них был Ходасевич. В этом Горький продолжал традиции Чехова, назвавшего его “Фому Гордеева” “оглоблей”.
Мне часто приходится высказывать сожаление о том, что комментаторы много пишут об окололитературных проблемах, но очень мало о проблемах (тонкостях) самой литературы. Редким исключением является Александр Турчин. С ним можно соглашаться или, напротив, не соглашаться, но он пишет о ЛИТЕРАТУРЕ. В юности у меня было много книг о литературном творчестве. Был толстенный том “Горький о литературе” (Турчин упоминает некоторые тексты из этого сборника). Были книги Виктора Шкловского, Юрия Тынянова, критика 20-х годов Медведева, сборники из серии”Как мы пишем”, книга статей Юрия Нагибина… Большая статья Нагибина “О сказках и сказочниках” мне помогла гораздо больше, чем умные книги профессоров-литературоведов. Абзац из статьи Алексея Толстого о жесте объяснил тоже очень многое. Значение знаков препинания, тире и многоточия – огромное для меня было открытие! Турчин прав, статьи Горького полезны и сейчас молодым авторам. Учитесь писать сами, на редакторов не надейтесь!
Вот уж точно чего делать не стОит, так это перечислять через запятую с Максимом Горьким-Пешковым таких серьёзных специалистов как Тынянов и Шкловский. Само такое перечисление уже говорит о том, что вам, при всём уважении, надо бы разобраться со своим пониманием литературного анализа.
Лингвист и филолог анализируют художественный текст с помощью конкретной методологии, тогда как писатель только интерпретирует чужие сочинения на совершенно произвольных основаниях. Эти два метода никоим образом не могут являться одинаково уместными при обучении школьников/студентов. Фантазии Горького если и полезны, то лишь в качестве характеристики к его биографии, но уж точно не как пример для формирования у молодёжи умения читать художественную литературу.
Кстати, все заблуждения в материале товарища Турчинова происходят из того, что он, как и вы, не понимает такой разницы и валит в одну кучу и мух, и котлеты. У него даже пример из Романа Сенчина совершенно безоснователен, а говорит скорее о склонности автора статьи к огульной демагогии.
Михаил, дорогой, вы могли бы и не сообщать нам, что “в юности у вас было много книг о литературном творчестве”, – это хорошо заметно по великолепному (когда не торопитесь отозваться, ха-ха-ха…) слогу ваших комментариев.
Здоровья нам, пацанам 60-х ХХ века!
Ха-аха-ха-ха-ха…
“Я ещё хлебнул кваску
И сказал: “Согласный!””
Ха-ха-ха-ха-ха-ха…
Меня раздражают упрёки “безфамильных писателей”. Я не лингвист и даже не литературовед! Я только написал о том, что в молодости в 60-е и 70-е годы у меня, жителя районного городка, было много книг: художественных и прикладного характера (о литературном творчестве, о театре, о кино, мемуары писателей…) Читая эти книги с большим интересом, я учился литературному мастерству. Я оттачивал свой стиль, а не готовился к поступлению в аспирантуру (я не хотел быть “мастером анализа чужих текстов”, но я хотел стать создателем своих текстов). Эта моя мысль, наверное, трудна для понимания некоторых “писателей”? Кстати, вы правы по поводу моих “ляпов” в комментариях. Я щёлкаю по клавишам и не правлю текст, и он “улетает” в редакцию. Свои произведения я вычитываю и правлю до отправки в издательство.
Чтобы не раздражаться, Михаил, просто не замечайте, не обращайте внимания: мало ли что можно “крикнуть из ветвей”, всё что угодно, даже матерщину, проклятие, – инда похвальбу: “Жираф – большо-о-о-о-й, ему видней!” , – в любом случае это провокация (вид психологической манипуляции, осуществляемой с целью побуждения оппонента к определённым действиям, влекущим для него негативные последствия!)
Можно понять писателя, выступающего под псевдонимом, – публикующего свои сочинения под вымышленным именем или под аббревиатурой “Л.Н.Т.” (как Лев Толстой), – ну, сомневается человек, что его труд может иметь значение, стесняется от излишка гордости, боится опозориться… – Сугубо личное дело!
Но представить Льва Николаевича анонимно общающимся с лицами, заинтересованными в российской словесности, будь то читатель или писатель, – чтобы он вдруг отправил послание, скажем, Дружинину, по тому или иному вопросу, литературному или жизненному, но так, чтобы тот не понял (!): письмо именно от него, Толстого, – предположить сие невозможно.
Всех этих здешних “писателей”, “профессоров…”, “…в штанах” и без штанов, “крестьян”, “оптимистов” и “наблюдателей” я лично спокойно отношу к лишнему свидетельству того, как тяжело больно наше общество, – какую отвратительную степень деградации переживаем. – Спокойно! Ибо ничего с этим не поделаешь – это историческая полоса.
Мы огорчаться не должны, должны понимать – вслед за нашим последним великим поэтом:
“Живет больное все бодрей,
Все злей и бесполезней –
И наслаждается своей
Историей болезни…”! –
Мы должны видеть это, Михаил, и вести себя соответственно.
То есть, если бы они публиковали свои сочинения, подписываясь этими никами, и мы тогда имели бы представление о них как о литераторах в собственном смысле этого слова, – это другое дело. А так… Никем, кроме провокаторов по отношению к нам, они не являются.
Человек, не сознающий сего обстоятельства, ничтожен как личность – хорошего писателя собой не представляет… Так, графоман – описывающий предмет на пяти-десяти страницах (по словам Н. Чернышевского), а то и описать ничего не способный, пустозвон и враль.
Для тех, кого заинтересовала тема этой заметки – отношение языка к возникающей в воображении читателя картине! – привожу классические мнения следующих “комментаторов”:
А. Пушкин:
“Точность и краткость – вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей – без них блестящие выражения ни к чему не служат” (с. 85).
Точность! Точность в подборе слова, надо полагать: можно сказать трусость, а можно – осторожность, но в каждом отдельно взятом случае обязано иметь место именно то понятие, что необходимо, что отвечает идейной направленности (пафосу) изображаемой картины – объективной гармонии (достоверности) воспроизводимого образа.
В. Белинский:
“Людей и свет изведал он
И знал неверной жизни цену.
В сердцах друзей нашед измену,
В мечтах любви безумный сон,
Наскуча жертвой быть привычной
Давно презренной суеты,
И неприязни двуязычной,
И простодушной клеветы,
Отступник света, друг природы,
Покинул он родной предел
И в край далёкий полетел
С весёлым призраком свободы.
В этих немногих стихах ( Стихи “нашего всего”, Пушкина, – А.Т.) слишком много сказано. Это краткая, но резко характеристическая картина пробудившегося сознания общества в лице одного из его представителей. Проснулось сознание – и всё, что люди почитают хорошим по привычке, тяжело пало на душу человека, и он в явной вражде с окружающею его действительностию, в борьбе с самим собою; недовольный ничем, во всём видя призраки, он летит вдаль за новым призраком, за новым разочарованием… Сколько мысли в выражении: “быть жертвою простодушной клеветы”! Ведь клевета не всегда бывает действием злобы: чаще всего она бывает плодом невинного желания рассеяться занимательным разговором, а иногда и плодом доброжелательства и участия столь же искреннего, сколько и неловкого. И всё это поэт умел выразить одним смелым эпитетом!” (с. 230).
Одним эпитетом – “простодушной”. Простодушной клеветы!
Вот вам пример, когда словам тесно, а мыслям просторно. Демонстрация того, что “всё делается для людей”, что у писателя – слово, а у читателя – мысли! Правда, чтобы произвести приведённое выше рассуждение, чтобы прочувствовать этот самый эпитет в действительности его отражения объективной реальности, надо быть таким читателем, как Белинский, надо иметь такой читательский талант. “Всякий понимает мои песни в меру своей образованности”, – говаривал В. Высоцкий; когда я цитирую эти слова своим ученикам по жизни, всегда уточняю от себя: в меру своего развития, – ведь все люди разные, прежде всего, по степени своего духовного становления.
Н. Чернышевский:
“Художественность состоит в том, чтобы каждое слово было не только у места, – чтобы оно было необходимо, неизбежно и чтоб как можно меньше слов. Без сжатости нет художественности… На пяти или десяти страницах описать лицо так, чтобы можно было знать все его приметы, – это сумеет сделать самый бездарный прозаик. Нет, вы художник только тогда, когда вам нужно всего пять строк, чтобы возбудить в воображении читателя такое же полное представление о предмете. Пустословие может быть очень милым, изящным пустословием, но с художественностью не имеет оно ничего общего” (с. 413).
“Русские писатели о языке (ХУIII – ХХ вв.). Под редакцией Б.В. Томашевского и Ю.Д. Левина. Л.: Советский писатель, 1954 г.
Эка вас разобрало-то, и главное, ни слова по существу, одна сплошная демагогия и поиск врагов народа.
В продолжение темы. Не далеко отсюда и до вопроса о графоманстве.
Алексей Курганов утверждал на этом форуме неоднократно, что между писателем и графоманом нет и не может быть никакой разницы.
Конечно, трудно спорить с этим суждением, потому, наверное, кажется, никто и не спорил…
Однако эти слова Николая Гавриловича –
“На пяти или десяти страницах описать лицо так, чтобы можно было знать все его приметы, – это сумеет сделать самый бездарный прозаик” – бросают яркий луч света, по-моему, и на эту тёмную проблему.