Леонов и Сталин: последние долги

№ 2009 / 38, 23.02.2015

Опуб­ли­ко­ван­ную 23 ян­ва­ря 1946 го­да в га­зе­те «Прав­да» ста­тью Ле­о­но­ва «Сло­во о пер­вом де­пу­та­те» вспо­ми­на­ют ча­с­то. Па­не­ги­рик Ста­ли­ну, на­пи­сан­ный в по­ру пер­вых вы­бо­ров Ле­о­но­ва в Вер­хов­ный Со­вет





Опубликованную 23 января 1946 года в газете «Правда» статью Леонова «Слово о первом депутате» вспоминают часто. Панегирик Сталину, написанный в пору первых выборов Леонова в Верховный Совет, порой трактуют как проявление чуть ли не слабости писателя.


Сам Леонов уже в «новые времена» немного поработал на эту версию, написав в газету «Завтра» письмо о том, что на него надавил крупный партийный работник Дмитрий Поликарпов, в то время ответственный секретарь Правления Союза писателей СССР (позже – член ЦК КПСС).


Разговор продолжался два часа! «Вы обязаны это сделать!» – повышал голос Поликарпов.


Ну, конечно: такой чести удостоили – выдвинули в депутаты: жалко, что ли, одну статью написать.


Внук Леонова Николай Макаров утверждает: обо всём, что сопровождало написание статьи, Леонид Максимович «вспоминал с ненавистью».


Одновременно литератор Дмитрий Быков находит, что «Слово о первом депутате» – текст осмысленно пародийный, издевательский.



Леонов действительно, как мы уже заметили, много, по самой тонкой грани проходя, забавлялся со своим жутким временем: подобных забав в те годы не позволял себе, пожалуй, никто.



Однако в данном случае мы рискнём не согласиться ни с близкими писателя, ни с Дмитрием Быковым.


Ничего пародийного в этой статье нет.


Писал он её наверняка не с самым лёгким сердцем: но Леонов вообще ничего по заказу делать никогда не желал. Однако выводить из нежелания писать статью о Сталине ненависть и презрение к Сталину – путь слишком простой.


Там, да, есть неудачные фрагменты, самый тон её сплошь и рядом выхолощенный, но есть и вдохновенные места; и нужно либо не понимать Леонова, либо истово желать видеть его не тем, каким он был на самом деле, чтобы отрицать это.


И ещё есть в этом тексте знаковые, такие уже привычные для нас каверзы.


Леонов пишет:


«…Останови своих коней, возница! Хотим сойти и постоять в молчании минутку на самом важном перегоне нашей жизни! Хотим оглянуться на дорогу, которую на чортовых скоростях мы проскакали в четверть века».


Леонид Максимович, надо сказать, в 1946 году возобновил активную работу над первой редакцией «Пирамиды» – там как раз самый главный «чорт», тогда ещё носивший фамилию Сатанинский, живёт в Москве в ранге большого советского начальника.


Далее следует не очень, признаем, удачный зачин главной темы:


«…Народ мой и совесть велят мне сказать слово о товарище Сталине, первом депутате нашей земли.


Не море я, даже не ласковое солнышко, чтоб отразить хоть в малой доле величие светила, видимого ныне со всех краёв вселенной».


Но нам всё-таки стоит обратить внимание на очевидное созвучие этих слов с другим, чуть более поздним упоминанием Сталина у Леонова.


В 1952 году он напишет либретто оперы «Нашествие», где главный герой, Фёдор Таланов, поднимается в лучах солнца, символизирующего Сталина, и говорит: «Приветствую тебя, большое солнце, / Великий друг друзей и враг врагов…»





Генеалогию Сталина Леонов возводит в своей статье к Петру Первому:


«Не вчера мой народ поселился на своей великой равнине. Мы обращаем взор назад, в первозданную петровскую метель».


Леонов пишет про «свирепое пламя этого чернорабочего царя, на целый век разодравшее» темноту над Россией.


Петровский свирепый жар, как мы видим, напрямую ассоциирован с тем огненным светом, которым современный вождь с не меньшей свирепостью «раздирал» новую тьму над Родиной.


И чем дальше пишется статья, тем серьёзней и уверенней становится леоновский тон, и вот уже, думается нам, голос его правдив предельно:


«Когда на Нюрнбергском процессе переводчик шептал мне в микрофон о подробностях зверского фашистского изуверства, казалось мне – это совесть шепчет мне в ухо:


– Что, понял теперь, миленький, почему уголь, нефть и сталь полтора десятка лет не сходили с наших газетных столбцов? Потому что из этих первородных грубых стихий, с прибавкой человеческого творчества, создаётся таинственный сплав свободы и счастья. Ими заряжаются пушки, они текут в крови державы… Теперь полностью дошло до твоего сердца вещее капитанское слово, сказанное в начале нашего похода к праведной земле: «Либо мы сделаем это, либо нас сомнут»? <…> И если завтра снова повелит капитан удвоить засыпку хлеба в пазуху государства, утроить скорость станков, учетверить приплод твоих домен и мартенов – станешь ли ты теперь желать времени на перекурку да пряничка к светлому дню? Гляди внимательней на этих призраков фашисткой ночи, пока не развеял их в прах приговор Трибунала. Тебя даже не засекли бы, из тебя выцедили бы твою жизнь, как из тюбика, по мере надобности для германского хозяйства…».


«…Не станем перечислять всех этапов этого беспримерного поединка со смертью, – продолжает Леонов, вспоминая недавнюю войну. – Были горестные дни вначале; помнится, чёрный иней свисал с деревьев в эту самую пору, и хлебушко был черствей камня, и самая водка отзывала пригарью. Не меньше, чем добытую радость, береги эту светлую скорбь по родимой земле, попираемой ногами завоевателя!.. Со сжатыми зубами дралась родина, и всё дралось в ней – воины и старухи, даже пылающие леса, даже самый воздух, раскалённый русским морозом досиня <…> Вспомни, как качался маятник победы меж двух враждебных лагерей, и тогда стало необходимо в каждого вложить частицу капитанской воли, чтоб укрепить решимость к преодолению гибели: так от щепотки благородного вольфрама крепчает и становится несокрушимой сталь. И вот он роздал нам себя… Так сколько же нужно было иметь внутри, чтоб не иссякнуть, чтоб хватило на всех».


«…История планеты выглядела бы в е с ь м а и н а ч е, если бы Сталин не возглавил величавого освободительного порыва народов России: нам было бы любопытно понаблюдать смелые цирковые кульбиты и флик-фляки инакомыслящих мудрецов в их попытках хотя бы частично доказать обратное. Перед человечеством стоял мрак небытия, чернее копотного зева бельзенского крематория, который в своё время превратил бы оных мудрецов (если только сами они не фашисты!) в легковесный аспириноподбный порошок для удобрения немецкой капусты. Этою простейшею из аксиом мог бы овладеть при усилии даже не очень дряхлый колхозный конь…».


«Он научил нас не щадить мелкого для достижения большого, и таким путём узнали мы нечто дороже жизни.


Мы честно прожили эти годы творчества и борьбы, в которые тащили лемеха новой цивилизации по застарелой целине. Мы впрягли в тот плуг всё, что имели – свою раскованную силу и природные дарования, и этот Человек шёл первым, шёл там, где не виднелось ни следа, ни борозды. <…> И опять глядим мы в его лицо, – не коснулись ли тяжёлые заботы его душевной молодости. И хотя мы помним, когда прочертилась там каждая морщинка и при каких условиях побелела каждая прядь его волос, мы спокойны за будущее своей страны…».


И что бы Леонов ни говорил о самом факте создания именно этой статьи, многие её постулаты напрямую связаны с тем, что писал он о Сталине впоследствии.



Вот таким дан Сталин в романе «Русский лес»: «Он легко поднимался по внутренней лестнице мавзолея, чуть впереди своих соратников, из которых каждого Поля узнавала по мелькнувшему сквозь снег силуэту с расстояния. На нём была солдатская шинель без петлиц и отличий, фуражка с общеармейской звездой <…> Поля услышала голос, ложившийся в душу с естественностью зерна в распахнутую почву <…> Радиоэхо ярусами и вперекличку разносило эти слова по затихшему городу; казалось, старый камень площади повторяет их строка за строкой, впитывая на века…».



Много ли тут интонационных различий со статьёю?


После смерти Сталина упоминания его в художественных текстах стали убирать (по прямым, кстати, рекомендациям, идущим теперь уже от настырных хрущёвских соколов). В новом варианте «Русского леса» сказано лишь о «всех тех, кто нёс тогда бремя ответственности за страну и возглавленные ею идеи», само имя Сталина отсутствует.


Но заметьте, насколько созвучно описание Сталина в «Пирамиде» с описанием в «Русском лесе» и даже со «Словом о первом депутате»: «В отмену легендарных описаний был он вполне обыкновенной внешности, в полувоенном кителе и чуть постарше себя на портретах, но, значит, благодаря жуткой славе ночной была в самой его заурядности какая-то пристальная значительность, подавляющая воображение <…> Каждая мысль, выраженная этим негромким и чуть глуховатым голосом, с заметным кавказским акцентом и несвойственным русской речи кучным произнесением слов, немедленно подчиняла себе самое рассеянное внимание и приобретала всемирное эхо».


Вид Сталина, как мы видим, приобретает в «Пирамиде» почти инфернальные приметы – но ощущение немыслимого масштаба этой фигуры остаётся всё равно.


***


«Пирамида» начиналась с двух тем, остро обозначившихся в мировосприятии Леонова сразу после войны: Бог, Его присутствие в мире и Россия в пору великого социального эксперимента: как почти идеальное пространство, позволяющее разобраться во взаимоотношениях человека и Того, Кто выше его.



Позже, в 70-е, Леонов признался одному из собеседников, что изначально в «Пирамиде» хотел «махнуть по атеистам» – это первая тема; и объяснить 37-й год («…иначе нам его не простят», пояснил Леонов) – это тема вторая.



Но вместо атеистов Леонов, по его же словам, «махнул по Богу», да так, как того не случалось даже в предыдущих романах, – об этом мы ещё поговорим ниже.


Что до 37-го года, то объяснить и насколько возможно оправдать его ещё может историк, добровольно поместивший себя вне категорий добра и зла, а вот истинному русскому писателю это едва ли под силу.


О тюрьмах и лагерях в достаточно серьёзной и ощутимой полноте Леонов узнал, естественно, не только из книг Солженицына, но задолго до их прочтения, сразу после смерти Сталина. Тут не только пресловутый хрущёвский доклад сыграл своё дело или встреча с Фадеевым в больнице, но и общение с многими леоновскими знакомыми, вернувшимися из лагерей.


Средь них был близкий, ещё по архангельской истории, товарищ Леонова, – Зуев Александр Никанорович, которого забрали в 1938-м. Они встретились в 1954-м, много разговаривали, часто встречались…


И год от года желание разобраться с этим временем не ослабевало, но лишь усиливалось.


Навскидку несколько мемуарных фрагментов, записанных, заметим, людьми самых разных взглядов.


В 1966-м году Леонов говорит заведующему сектором художественной литературы Отдела культуры ЦК КПСС Альберту Беляеву: «Меня, к примеру, волнуют две проблемы: культ Сталина и его время. Сталин был великая личность шекспировского плана. Писать об этом времени и об этой личности нам не дают. А надо. А выступи я с трибуны об этом – мне же и по шее дадут».


В 1969-м году литературовед Александр Овчаренко записывает за Леоновым: «Сталин – часть нашей трудной, тяжкой, но исторически обусловленной судьбы. И писать о ней надо так, чтобы никому не дать повода ни для злорадства, ни для хихиканья, ни для плевков в нашу священную кровь. При всех наших ошибках, драмах, мы накопили такие психологические богатства, какими не располагает ни один народ в мире. Они, эти богатства, дают нам право на благодарное уважение человечества. И о наших трагедиях писать надо так, чтобы они вызывали благоговейный трепет, чтоб пред ними человечество снимало шляпу, памятуя, что это наша кровь, наши слёзы, наши горести, наша вера; наше уважение к ним должно быть тем сильнее, что, проходя через них, мы принесли победу миру всё-таки».


В дневнике за 1970 год литературоведа Натальи Грозновой есть ещё один пересказ слов Леонова: «Сейчас плевки и оплеухи в адрес Сталина. Это чушь. <…> Мы ещё не изучили и не поняли, на каких координатах прошло это очень серьёзное явление».


Она же записывает в мае 1971-го: «Сталин понимал, что «Братьев Карамазовых» нельзя печатать: в «Великом инквизиторе» – секрет того, как пользоваться, как управлять человечеством. Сталин – единственный, кто заслуживает большой литературы».


И, согласно Грозновой, в мае 1980-го Леонов вновь говорит: «Сталин не зря заказывал литературе параллели с Иваном IV и Петром I. Сталин понимал, что он чужой человек, сидит в Кремле… Но он не страдал от этого, а стремился преодолеть. Это единственная по-настоящему шекспировская фигура в нашей революции».


Разброс и лет, и усложнение характеристик говорит, что тема эта мучила его неотступно.



Леонов не хотел упрощения, презирал огульное издевательство над теми временами, но с каждым годом всё твёрже понимал, что никакого оправдания тоже не получится: отсюда озвученные Леоновым ещё в начале 70-х ассоциации способов правления Сталина с заветами Великого инквизитора.



В 1988 году Леонов скажет о Сталине: «Все эти слова «страшный», «жестокий» и т.п. по отношению к таким людям неприменимы. Шекспировские характеры не определяют отдельной доминантой. В древние времена изобретались более точные определения вроде – «бич божий».


Подобным образом, вне человеческих понятий, пытается осмыслить Сталина и Леонов в «Пирамиде».


И уже не важно, насколько образ реального Сталина соответствовал образу романному (а он, естественно, мало соответствовал). Леонову было нужно вычислить эту фигуру на координатах большого бытия – настолько большого, что оно перехлёстывает через собственно человеческую историю.


***


Сцена беседы главного героя «Пирамиды» ангела Дымкова со Сталиным – одна из самых последних в книге, и такое её расположение многозначно.


Разговор со Сталиным будто венчает всё случившееся в романе – все те поиски и метания, что характеризуют всякого героя книги.


Кажется, что ощущение опустошённости и ужаса, бессмысленности человеческих попыток разгадать смыслы своего бытия должно как-то, как угодно разрешиться в той сцене, где разговаривают посланник неба и тиран (впрочем, Леонов именует Сталина Хозяином, с прописной буквы).


Сталин говорит Дымкову, что главной темой их разговора станет «древняя б о л ь з е м н а я», которую необходимо преодолеть. Но если христианство обещает окончательное преодоление этой боли за порогом жизни, то Сталин ставит пред собой задачу прижизненного освобождения от неё.


«Я обрёк себя на труд и проклятье ближайшего поколения», – понимает Сталин.


Размышляя о смысле Революции, Сталин приходит к выводу, что материальное равенство не способно принести человечеству удовлетворения.


Но что тогда?


«…Глядя сверху, – уверен леоновский Сталин, – человек гадок для самого себя как самоцель, а хорош как инструмент для некоего великого задания, для выполнения которого дана была ему жизнь, и нечего щадить г л и н у, не оправдавшую своего главного предназначения…».


«Штурм больших твердынь, – продолжает он, – удаётся лишь в случае, когда подвиг становится для участников единственным шансом возвращенья к жизни. Смерть не освобождает нас от исторической ответственности за выход из строя, разве только от трибунала. Рабочие сутки в двадцать четыре часа расценивать как злостный саботаж и дезертирство».


Согласно Сталину – человеку, достигшему небывалого могущества и возведшему империю, которая встала, как сказано в «Пирамиде», «превыше хребтов Гималайских», – последней твердыней, которую придётся штурмовать, является человеческий разум.


Именно разум не даёт достичь не только материального равенства, но равенства тотального, абсолютного, необходимого человечеству, дабы не взорваться по причине раздирающих его противоречий.


И Сталин решает призвать на помощь ангела Дымкова – о котором всё знает с самого начала прибытия того на землю.


Это и есть та самая з а п а д н я для посланца небес (именно так – «Западня» – называется третья, последняя часть «Пирамиды») – очеловечившийся, он и выполнить просьбу Сталина не может, и вернуться на небо не в силах!


Фактически Сталин пытается соблазнить ангела на ещё один бунт против Бога.


Первый бунт, по версии Леонова (ориентирующегося на Книгу Еноха и, в данном случае, Коран), случился, когда Бог создал людей и подчинил им ангелов. «Как мог Ты созданных из огня подчинить созданиям из глины?» – воскликнул тогда предводитель ангелов.


И если ангел Дымков, ведомый рукой Сталина, лишит людей разума – а в конечно итоге того божественного духа, что был в них вдохнут, – то человечество вновь превратиться в ничтожество. Из одухотворённой глины оно станет просто глиной!


Так Бог поймёт, что его вера в человека и любовь к человеку были напрасны, ненужны.



По сути, леоновская интерпретация сталинского замысла является метафорой не только социалистического эксперимента, а вообще любой масштабной всечеловеческой аферы, когда люди пытаются изменить не только мир вокруг себя, но и презреть собственное своё человеческое естество, в коем вера в божественную правоту является сутью и крепью.



По Леонову, Сталин становится строителем очередной Башни Калафата, о которой наш герой написал ещё в юношеском стихотворении 1916 года. Человек не вправе стать больше, чем он есть – вот в чём смысл леоновской притчи о Калафате. И чем выше пытается возвести человек свою Башню, тем страшней будет его ужас при виде тщетности приложенных усилий!


Сталин в «Пирамиде» не подвластен тёмным силам напрямую, но при всём наглядном величии его фигуры он невольно участвует в противостоянии Света и Тьмы на стороне Тьмы.


Леонов, впрочем, ещё раз оговаривается, что Сталин в «Пирамиде» и Сталин в реальности – не идентичны. «Но современники, – поясняет Леонов, – имеют священное право на собственное суждение о личности вождя, который столько безумных дней и ночей беспощадно распоряжался судьбой, жизнью, достоянием их отчизны, чтобы завести её в цейтнот истории».


И далее, завершая тему, Леонов пишет, что если провести «судебно-паталогический» анализ деятельности Сталина, «…ещё значительнее оказался бы мистический аспект этой незаурядной личности, как она представится однажды прозревшему современнику».


То есть самому Леонову – это он был последним реальным современником Сталина, смотревшим глаза в глаза вождю и тирану.

Захар ПРИЛЕПИН,
г. НИЖНИЙ НОВГОРОД

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *