Анаграммная поэзия Константина Комарова

Рубрика в газете: Страна поэтов, № 2026 / 7, 20.02.2026, автор: Александр БАЖЕНОВ (г. Екатеринбург)

 

Познакомившись с поэзией Константина Комарова, я вспомнил термин «анаграмма». На мой взгляд, именно анаграмма является коронным приёмом в творчестве Комарова. Думаю, что многие его стихи относятся к пласту «анаграмматической поэзии». Определение анаграммы из поэтического словаря А.П. Квятковского:

«АНАГРАММА – перестановка в слове или группе слов букв, в результате чего образуется новое слово или ряд слов иного значения. На анаграмматическом приёме Антиох Кантемир построил свой псевдоним – Харитон Макентин, в котором, кстати сказать, имеется лишнее «н». На анаграмме построено название стихотворения В. Маяковского «Схема смеха» (взаимоперестановка букв в обоих словах)».

Из поэзии Комарова:

«Наплевать, что слова наплывают…», «Двухцветной пешеходной зеброю прозрачный путь пересекло стекло…», «Картон. Кретины. Карантин.», «По амальгамной гулкой гальке…», «Утром утрирован, вычерчен вечером», «Пугливый дождь идёт по зданьям, по черепичным черепам…».

С первых строк мне пришлась по душе какая-то метафорическая концентрированность в каждом четверостишии поэта, которая при этом не является «накручиванием» или «наслоением» – излишним нагромождением образов. Взгляд чётко сформированного лирического героя, как правило, направлен не вовне, а внутрь себя самого. «Археология души», которую проводит Комаров в своих стихах, нацелена на исследование подземелий человеческой психики:

 

…исчёрканное рвётся полотно,

над ним не грех расплакаться для вида,

а где лицо и было ли оно

уже давно и прочно позабыто.

И ты напрасно смотришь на меня,

упрёшься лишь в картонные глазницы:

сильней любого страстного огня

той лжи жирок, что между слов лоснится.

Я – скопище раскрашенных пустот,

а пустоту ничем не покарябать:

ни быстрых рифм мерцающим хвостом,

ни зудом бесконечных покаяний.

 

В стихотворении «Пространство сумерек кромсая…» автор проводит увлекательную параллель между «здешними» и «нездешними» крестами:

 

Пространство сумерек кромсая,

сквозь плотную густую сталь

с небес идёт дождя косая

прозрачная диагональ.

 

И ей навстречу – световая –

из неопределённых мест

идёт диагональ другая

и образует с нею крест.

 

А ты гадаешь всё: при чём тут

подкожную гоняя ртуть –

не те, кто ими перечёркнут,

а Тот, кого не зачеркнуть.

 

И засыпаешь ненароком,

размалывая все мосты,

а тело чует за порогом

уже нездешние кресты.

 

Создаётся ощущение, что лирический герой – отдельная личность, живущая в поэте. Но это неплохо. Напротив, я считаю, что лирический герой должен быть живым и подлинным, а не вымышленным и бутафорным, чтобы читатель ему поверил. Более того, ему надлежит являться частью поэта, жить в нём. У кого-то голос героя является зовом совести, справедливости и сочувствия, например, как в стихотворении Александра Блока «Ангел-хранитель». У кого-то герой – мудрец и философ, говорящий: «Ты лучше голодай, чем что попало есть, и лучше будь один, чем вместе с кем попало» (Хайям). У кого-то в голосе героя слышны нотки протеста и конфликта с реальностью. Например, в Борисе Рыжем жил такой бунтарь, кричащий в лицо действительности: «Жизнь – падла в лиловом мундире…» У Комарова лирический герой мне видится неким словарным проектировщиком, «вворачивающим слова винт в чистую страницу». Но наиболее значимая строка в приведённом ниже стихотворении находится в конце, как подтверждение того, что автор идёт в «безглагольность», то есть в безмолвие, чтобы «расслышать голос – уже практически не свой». Таким образом, поэт чётко отделяет собственный голос от голоса лирического героя и в стихотворении показывает читателю межличностный контраст:

 

Когда ты в чистую страницу

вворачиваешь слова винт,

местоименья прячут лица

и делают глаголы вид

столь глупый и несовершенный,

что совершенней не найти,

и каждой строчки завершенье –

начало нового пути

туда, откуда нет возврата –

никак, ни под какой залог –

и это небольшая плата

за то, что ты сейчас замолк

и окунулся в безглагольность,

как будто в прорубь головой,

чтоб, наконец, расслышать голос –

уже практически не твой.

 

Думаю, что на поэзию Константина Комарова в немалой степени повлиял Юрий Казарин. Но если лирический герой Казарина – «созерцатель, линии и точки взгляда которого поддерживают стихотворные переносы», как сформулировано в статье Елены Зейферт, или, я бы сказал, наблюдатель (фотограф), в картинах которого каждая деталь предстаёт перед читателем отчётливо, как под увеличительным стеклом, то Комаров, как я уже подмечал – проектировщик. Он воспроизводит модель символистского стиля на новый лад. Его лирический герой берёт на себя функцию архитектора, требующую обращения к символу как к способу выражения, следуя которому, автор воздвигает словом новую реальность:

 

Среди равнин всё реже взгорья,

мне эта местность не нова,

беспечно зреют в подмозговье

провинциальные слова.

И мил мне, как резной наличник,

их тихоструйный перешёпт,

когда сижу я без наличных

и никуда не перешёл –

ни через Рубикон, ни через

ребристый времени порог,

и чёртовы скрипят качели

(раскачиванье – не порок,

нет, лишь невинная забава

для одинокого ума).

Мне жаль, что раньше я взаправду

считал, что мир – это тюрьма.

Нет, мир – это свердловский дворик,

его обычен колорит.

Здесь пьет палёнку алкоголик

и с небесами говорит,

здесь по заведомым дорожкам

идут неведомо куда

сплошные люди. И нарочно –

висит. Не падает звезда.

 

У каждого поэта есть свой метод стихосложения. Б. Пастернак в своё время вывел уникальную творческую формулу: «Чем случайней, тем вернее слагаются стихи навзрыд». Позже её повторили А. Вознесенский: «Стихи не пишутся – случаются» и А. Кушнер: «Стихи, написанные чем случайней, тем вернее, моментальные навек…». Цитата из книги «А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений в десяти томах»:

«Искать вдохновения всегда казалось мне смешной и нелепой причудой: вдохновения не сыщешь; оно само должно найти поэта».

Сам Константин Комаров в интервью Жанне Щукиной повторил вышеизложенную концепцию в своей интерпретации:

«Слово «вдохновение» я не очень люблю. Для меня стихи – более выдох, нежели вдох. Эмоции, мысли, впечатления накапливаются в тебе и, дойдя до какой-то критической массы, требуют выхода – выдоха в форме стихотворения. Формальный же повод для такого выдоха может быть очень разным: у кого-то стихи рождаются из «гула», у кого-то из картинки… У меня чаще всего из рифмы, из созвучия, вокруг которого “клубится и выклубливается” текст».

Созвучие, обрастающее текстом, подтверждает мою теорию о том, что лирический герой Комарова (а возможно, и он сам) является словарным проектировщиком. Мне, например, понятна и близка схема, при которой автор проделывает черновую работу не в голове, а на бумаге. У таких поэтов написание стиха состоит из трёх этапов. На первом этапе работает подсознание. Оно активируется, когда автор понимает, что волна поймана (вдохновение, озарение, подсознание). Далее поток направляется в русло, построенное из букв. Здесь начинается второй этап – черновое написание. Над формой работают и сознание, и подсознание. Сознание обрамляет чувства и мысли в определённую структуру текста. Подсознание же здесь играет второстепенную роль, проистекая потоком чувств, эмоций и мыслей-образов. На третьем, заключительном, этапе работает только сознание. Третий этап – переписывание текста с черновика, правка ошибок, возможно, работа со словарём, отсев лишнего. Но Комаров придерживается другого метода:

«Всю черновую работу обычно проделываю в голове, записываю уже чистовик, в который если и вношу правки, то “косметические”. Обычно происходит это, да, на “одном дыхании”, просто за таким мгновенным шквалом стоит огромная накопительная работа, во многом, бессознательная».

И эта бессознательность чувствуется в его стихах, что, конечно, хорошо для поэзии.

 

Александр БАЖЕНОВ,

поэт, писатель