Эпоха в лицах: Александр Солин, Лилия Паронян, Валерий Костылев
(Беседовала Ольга Иванова)
Рубрика в газете: Эпоха в лицах – XXI век , № 2026 / 12, 27.03.2026, автор: Александр СОЛИН, Лилия ПАРОНЯН, Валерий КОСТЫЛЕВ
Александр Солин
Финалист Московской литературной премии 2024 года, опытный прозаик из Санкт-Петербурга, Александр Солин уверен: писать нужно по наитию, но затем – оттачивать каждое написанное слово. О том, как писатель рождается из читателя, а читатель становится соавтором смыслов – в нашей беседе.
– Александр, за вашими плечами уже восемь романов, повести, рассказы, переводы – солидный творческий багаж. Как вы впервые поняли, что хотите не просто читать, а писать сами?
– Поначалу я читал книги взахлёб, пока не пришёл день, когда из этого потока начали выкристаллизовываться предпочтения. Появилась недоверчивость: я стал морщиться, мысленно спорить с авторами, находить шероховатости. А потом я вчитался в Набокова – и меня накрыло желанием писать как он.
Был период слепого подражания, пока я не понял простую вещь: Набоков неподражаем. Но из этого опыта я вынес главное: в литературе важно не о чем писать, а как. Тема может быть самой обыденной, но если она увидена сквозь уникальную оптику, если найден точный язык и ритм – рождается проза. Когда мы в школе писали сочинения, я всегда выбирал свободную тему. Ту, где можно дать волю воображению, а не пересказывать заученные мысли. А ведь именно наличие воображения Набоков считал главным качеством писателя.
– В вашем активе сразу три жанровых направления: крупная, средняя и малая проза. В каком из них вы чувствуете себя наиболее свободно?
– Как ни странно, моё писательство началось именно с романа. Я писал его чисто интуитивно, без малейшего представления о том, чем он должен закончиться. Потом были другие романы, но к первому я вернулся спустя несколько лет и стал править уже осмысленно. В итоге текст увеличился на треть. С тех пор я часто возвращаюсь к своим романам и повестям – что-то шлифую, меняю. А вот рассказы никогда не трогаю. Потому что рассказ – это высшая форма прозы. Он требует особого вдохновения, почти поэтической точности. У романа в этом смысле больше простора: главой больше, главой меньше – не велика разница, содержательное пространство позволяет дышать свободнее. И если учесть, что я пишу без всякого плана, по наитию, по голосу, то в сочинении романа или повести я чувствую себя вольготнее. Рассказ же рождается в тех самых творческих муках, о которых так любят говорить. Тем ценнее для меня попадание в финал Московской литературной премии именно со сборником рассказов «Вся эта жизнь». Это наглядное доказательство того, что мои старания были не напрасны!
– Каковы главные темы вашей прозы и какой посыл вы направляете читателям?
– Тема одна – жизнь. В моих произведениях читатель найдёт широчайший спектр ситуаций, положений, характеров, взаимоотношений. А если добавить сюда ретроспективы, сны, второстепенных персонажей – картина становится ещё объемнее. Но я никогда не сажусь за стол с мыслью: «А напишу-ка я сегодня о войне и мире или о любви и ненависти».
Помню, как родился один из романов. Всё закрутилось вокруг игры слов: «неон, она и не он». Из этого звукового и смыслового мерцания вдруг возникла история об отношениях, в который он долго её добивался, но для неё он всегда был «не он». А неон в этом названии – среда их обитания, Россия конца XX – начала XXI века. Никакой предварительной темы не было, был только импульс.
Также общим лейтмотивом я бы назвал любовь. Роман без любовной линии представить трудно, да и рассказ часто держится на том же стержне.
Что же касается посыла… Тут каждый читатель понимает его по-своему. Иногда совершенно не так, как мне виделось. Но я давно усвоил: читатель всегда прав. Если текст начинает жить своей жизнью в чужом сознании – это и есть чудо литературы.
– Поделитесь творческими планами на ближайшее будущее?
– Сейчас в работе новый роман. Я называю его «умозрительным», или «гносеологическим». Он о природе познания, о том, как мы понимаем мир и друг друга. В нём задействована вся моя записная книжка: мысли, наблюдения, обрывки диалогов. Возникающие идеи тут же подхватываются пером, и кто на самом деле водит этим пером, мне до конца неведомо. Это похоже на расшифровку некоего внутреннего сигнала.
С учётом растущей популярности аудиокниг, я также пытаюсь перевести свои тексты в аудиоформат. И вот что интересно: чтение про себя – занятие глубоко личное, вне морали, а воспринимая текст на слух, чувствуешь себя словно под присмотром десяти Моисеевых заповедей. Но зато по реакции слушателей начинаешь лучше понимать, кто твой читатель. И я рад, что мой читатель образован, разборчив и продвинут.
Лилия Паронян
Основоположница собственного метода терапевтической поэзии, детский психолог, арт-терапевт и автор четырёх книг, Лилия Паронян уверена: литературное творчество способно не только волновать сердца, но и исцелять души. В нашем интервью Лилия поделилась секретами стихотерапии и рассказала, как стихи становятся ключом к подсознанию.
– Лилия, вы член Ассоциации профессиональных бухгалтеров России с многолетним стажем и одновременно – литератор и арт-терапевт. Как рождаются такие неожиданные сочетания?
– Мой путь в арт-терапию начался задолго до первого опубликованного стихотворения. В детстве математика была для меня не просто наукой, а настоящим полем для творчества. В цифрах и формулах я видела структуру, порядок и даже красоту – почти музыкальную. Позже, когда я стала бухгалтером, способность видеть систему пригодилась как никогда, но душа всегда просила большего.
– При этом в семье ваши творческие порывы не всегда встречали поддержку. Как вы с этим справлялись?
– Да, мои школьные стихи родители восприняли критически. После первых же замечаний во что-то мне сломалось, появился страх публичных выступлений, неуверенность. Я отдалилась от творчества и сосредоточилась на том, что получало одобрение – на точных науках.
Выбор профессии бухгалтера во многом был отцовским решением. Он хотел обеспечить мне стабильность и надёжный кусок хлеба. Я же мечтала о физико-математическом факультете и другой научной стезе. Но, оглядываясь назад, понимаю: всё было не случайно!
– А как в этой стройной системе появилась психология?
– Это произошло позже, когда я уже состоялась как профессионал в финансах. Мне стало интересно заглянуть внутрь себя, понять механизмы, которые управляют нашими эмоциями, поступками, страхами. Психология стала для меня ключом. И когда я получила второе образование детского психолога, все кусочки пазла вдруг сложились. Я поняла, что стихи способны стать не просто украшением жизни, а настоящим терапевтическим инструментом. Так родилась идея терапевтической поэзии.
– В чём её суть?
– Терапевтическая поэзия – это метод, который позволяет через стихотворные метафоры и, ритмы заглянуть вглубь себя, понять свои чувства, справиться с болью или тревогой. Это не просто красивые строки – это ключи к нашему подсознанию.
В своей практике детского психолога я использую ассоциативные метафорические карты, арт-терапию и стихотерапию. И я вижу, как и взрослые, и дети раскрываются через творчество, начинают лучше понимать себя.
– Ваш путь в литературу начался довольно поздно – в 35 лет. Не боялись начинать?
– Конечно, страхи были. Но к тому моменту во мне уже накопилось столько опыта и впечатлений от жизни в разных культурах… Я родилась в Грузии, в армянской семье, выросла в России, жила в Испании, а сейчас живу в США. Это даёт удивительную оптику: ты видишь в людях прежде всего личность, а не национальность или социальный ярлык. И когда я начала писать по-настоящему, я поняла: за моими плечами – огромный багаж. Не только профессиональный, но и жизненный, эмоциональный. Мне есть что сказать.
– Вы готовите к выходу четвёртую книгу, причём двуязычную – на русском и английском. О чём она?
– Книга называется «Терапевтическая поэзия» и полностью посвящена этому уникальному методу. В ней я подробно описываю, как применять этот метод в психологической практике, как использовать стихи для самопомощи и как создавать по-настоящему терапевтические тексты.
В книгу войдёт подборка моих стихов, а двуязычный формат – это мост между культурами. Я работаю с русскоязычными и англоязычными клиентами, и мне важно, чтобы метод был доступен как можно большему числу людей. Поэзия не должна замыкаться в языковых границах.
– Как вы думаете, почему тема психологического здоровья и самопомощи через творчество так востребована сегодня?
– Мир стал слишком быстрым, требовательным и жёстким. Мы разучились останавливаться и слушать себя. А поэзия – это способ замедлиться. Когда мы читаем или пишем стихи, мы вступаем в диалог с собственной душой.
Моя миссия – донести идею, что мы сами несём ответственность за своё психологическое здоровье, поэзия может быть действенным инструментом самопознания и исцеления.
– Что бы вы посоветовали тем, кто хочет попробовать терапию стихами, но не знает, с чего начать?
-Выберите стихотворение, которое откликается – не умом, а сердцем. Прочитайте его медленно, вслух. Прислушайтесь к своим ощущениям: где в теле отзывается каждая строка? Какие воспоминания, образы, чувства приходят? А потом попробуйте написать несколько строчек сами – не думая о качестве, не оценивая. Просто позвольте словам течь. И помните: в поэзии нет неправильных ответов. Есть только ваш путь к себе.
Валерий Костылев
Основное направление работы Валерия Костылева – сатирическая и юмористическая литература. Тем самым он высказывает и собственную жизненную позицию, и собственные убеждения. Мыслями о современности и о себе талантливый писатель поделился в нашем интервью.
– Хотелось бы начать с вопроса о вашей биографии. Как так получилось, что вы живёте в США и пишете по-русски?
– В США я живу, потому что меня вынудили это сделать непорядочные люди в ТАСС, где я работал почти двадцать лет. Последнее время я был корреспондентом ТАСС в Марокко, и там мой шеф вынудил нас просить убежища в посольстве США. Это было в марте 1991 года, почти за полгода до августовских событий.
– В целом следите ли вы за событиями в России, как литературными, так и иного рода? Не хочется побывать в России, не возникает ли мысли вернуться?
– За происходящим в России слежу каждый день – читаю всё в Интернете. В Россию приехать нет денег. Не все здесь миллионеры, как думают у нас. Сейчас работаю почасовиком в колледже. А бывало, работал на трёх работах сразу. Без выходных.
– Общаетесь ли вы с американскими авторами? Как вы считаете, литературный процесс в России и США – это глобально разные явления, или они так или иначе похожи?
– В Америке читают всё меньше и меньше книг, особенно художественных. Как и у нас, наверное. Всех интересуют только деньги. И немедленно!
– Какие книги вы читаете? Кто ваши любимые писатели, кто повлиял на ваше творчество?
– Мои любимые писатели – вся русская литература! Слежу и за нынешней!
– Как бы вы охарактеризовали ваши собственные произведения? Что это: сатира, юмор, мистика, что-то ещё?
– Мои произведения сейчас, думаю, это сатира и юмор вместе с фантазией.
– В каких ещё жанрах вы пишете или писали, обращаетесь ли, например, к поэзии? Как и когда начали писать, в какую сторону развивались как автор?
– Раньше я писал то, что видел. Есть и стихи.
– Поделитесь, пожалуйста, вашими творческими планами. Что вы пишете сейчас?
– Сейчас написал юмористическую поэму в прозе «Я – тоже английский король». Кажется, читателям нравится!
– Как вы считаете, какое качество для писателя главное?
– Самое главное для писателя, по-моему, видеть правду в любой ситуации и любить Россию! Хоть и плохой там климат!
Беседовала Ольга ИВАНОВА
Александр СОЛИН
Бабочка, таракан, пчела
Причём тут душа? Память, знаете ли, вещь неодушевлённая! Иначе бы она давно уж устыдилась тех рвотных масс, которыми её выворачивало. Днём с высоких, голубовато-бледных, как щёки Пьеро, небес на потемневший мартовский снег осыпалась серебряная пудра и, дождавшись фонарей, осветила мглистую ночь тихим, задумчивым светом. Царёв лежал на кровати, подложив под затылок сплетённые пальцы закинутых рук, и пялился в потолок, откуда на него, словно с тёмного экрана, лился мутный поток взбунтовавшихся воспоминаний. Как с цепи сорвались. Кто выманил, кто натравил, кто посулил им индульгенцию? Или это он сам неосторожно скормил им несвежую приманку, отчего их теперь рвало цветными подробностями?
Человеческая память – не то склад, не то музей, не то кунсткамера, где воспоминания хранятся согласно назначенной ценности. Есть те, что на виду, – что-то вроде избранных экспонатов созерцающего чувства, а есть такие, до которых не докопаешься. Одни свалены в запасники, другие рассованы по подсобкам или спрятаны в самые тёмные подвалы сознания, а на иных и описи не найдёшь. Охотно вспоминается нечто безобидное и приятное, с трудом то, что прочно забыто, но не по причине малости, а из-за способности бередить душу. Бывает, что малозначащий эпизод отпечатывается с каменноугольной отчётливостью, а судьбоносный апофеоз выглядит туманным пятном. Не всякому воспоминанию суждено остаться явственной голограммой – по большей части это нестойкие мыльные пузыри, лопающиеся при попытке к ним прикоснуться. Самолюбие и настроение – вот истинные оценщики и сортировщики впечатлений. Становясь воспоминаниями, они приманивают цвет, запах, звук, вкус, свет. Впитав их, окружают себя ореолом, очертаниями схожим с неким образом. Этот их пульсирующий, тающий образ являет собой квинтэссенцию их содержимого, их видовой признак, свидетельство их сословной принадлежности. От иных морщатся, от других добреют, от третьих суровеют, от четвёртых впадают в задумчивость. Всякий человек интересен своими прошлыми поступками, и память о них – это мост в будущее. В каждый момент мир описывается нами комбинацией пяти чувств, плюс текущим настроением, которое есть суммарный итог дежурных проблем. Добавьте к этому эксцесс возраста, и вам останется только покорно наблюдать, как память превращается в «зловещую, бессмысленную роскошь».
Что-то с его прошлыми переживаниями не так. Давно сублимированные, они стали мифом, печатным словом и, как ему казалось, были вытеснены во внешний мир идей и понятий. Ан нет: не сгорели и не витают в воздухе, а на время притихнув, как притихает боль, по-прежнему обитают в голове угрюмого субъекта далеко за сорок. Несётся вперемешку одно за другим: он, лобзик и негласный мальчишеский уговор – кто лучше сделает. Мельтешат смазанные лица друзей: трус, добряк, друг, вредина, а этот ни то ни сё. Он выпиливает из куска фанеры узорчатую часть будущей полочки, на которую впору только коробок спичек пристроить, да ещё какую-то мелочь. Повисит-повисит в уголке узорчатой подделкой рукотворной красоты, да и сгинет незаметно. И вслед за этим укол: у его закадычного друга всегда получалось лучше. Вроде бы и лобзик, и фанера такие же, но не было в поделках Царёва шика. Одно безликое старание. Оттолкнулся от детства, и вот он уже на солнечной полянке с четырёхлетней дочкой на руках. Она ему важно говорит: «Я умею лазить по деревьям, но ещё не пробовала». Потом они показывают друг другу сбитые коленки, и лицо её взрослеет, а его молодеет. Дымка мимолётного умиления, и вслед ему грустное сожаление: как давно это было. Что поделаешь: дети взрослеют, мы стареем, дети стареют, мы дряхлеем. Теперь вот он одинок. Нет-нет, все, слава богу, живы-здоровы, просто так получилось. Сюда переехал недавно, покинув район из тех, где первые этажи затопила коммерция. На новом месте протоптал тропинки в банк, магазин, кофейню, парикмахерскую, кинотеатр и зажил прежней рутинной жизнью. Дерево растёт там, где его посадили, а человек там, где хочет. Про него за глаза говорят: не человек, а перекати-поле. А всё потому, что он не любит места и компании, где попирается его свобода, хотя имей он возможность – сам бы стал её душителем. В остальном он как все. Гениальность его таланту не грозит, как и алкоголизм, от которого менее всего защищены люди творческие. Есть мир и наше представление о нём. Одни следуют за событиями, другие их создают, одни объясняют мир, другие его изменяют. Он из числа первых, но среди них не первый. И даже не второй. Тем не менее он знает о людях то, что они от себя скрывают. Слух у него, как у слепого – слышит, как муха ползёт. Его ли в том вина, что другие этого не слышат? Он говорил им: «Я не могу вложить в вас мой творческий слух, я могу лишь сказать: предположим, у вас есть слух – слушайте». Слушают, но не слышат. А всё потому, что живут в цифровом зазеркалье. Набор человеческих амплуа ограничен. Так и живут, покачивая ярлыками. Они смотрят на него из прошлого, он на них – из будущего, и его не устраивает подмена красоты узаконенным безобразием. Он носитель высокого стиля, а высокий стиль, как высокая гора – с него всё кажется плоским. Чтобы тебя помнили через две тысячи лет, необязательно быть Иисусом Христом. Достаточно зваться Марком Аврелием или Спинозой. Между прочим, голубая кесарева кровь – признак не породы, а патологии. От неё не краснеют, а синеют. А между тем, чем ближе к закату, тем чётче и тревожнее контуры того неизбежного, что ждёт каждого, кто решился родиться. Всё больше разрыв между любопытной, бессмертной душой и начинающим сдавать телом. Время вытесняет погруженные в него объекты. Что поделаешь, такова жизнь: прими её, как она есть, или проходи мимо. Придёт пора, и седой венчик волос окружит жёлтый валун его лысины, а через пятьдесят лет кто-то пройдёт, не взглянув на замшелый камень с его именем и эпитафией: «Прожил, не заметив мира, а мир не заметил его». Вспомнил, как умирала от кошачьей онкологии его любимая кошка. Вечером, накануне смертельного укола, он с мокрыми ресницами держал её, безнадёжно худую, на коленях и гладил, а она звучно и признательно рокотала на свой кошачий манер. В её урчании не было покоя и сытости здорового животного. «Будь мудрее, будь добрее, будь терпимее…» – пела она. Он записал её последнее напутствие на диктофон и теперь слушает его в особые минуты душевного воспарения. После укола она лежала на боку с открытыми, хрустально-ясными, укоризненными глазами. Он с застрявшим в горле комом попросил врача закрыть ей глаза, и врач сказала, что у кошек глаза не закрываются. Он повернулся и унёс слёзы с собой. И тут же озеро с кругами рыбьего любопытства, похожими на кошачьи глаза. Рядом с ним молодая женщина. Над ними гаснущая голубизна неба в мазках золотистых облаков. Сирень, зная, что умирает, дышала глубоко и взволнованно, а женщина удивлённо приподнимала брови и спрашивала: «Нет, правда? В самом деле? Вы серьёзно? Неужели?» Наивная, она искала человека с душой и сердцем, как у неё. Способ размножения у людей есть одновременно источник одного из самых острых наслаждений. Призрачная темнота растворила обстановку спальни, сделала её невесомой, нереальной, и в этой сказочной темноте они, одержимые обоюдным желанием, предавались удовольствию, от которого по телу провиливало невыразимо резкое, ознобистое содрогание. Утром он, среди прочего, украсил стол сковородкой, и два непрожаренных желтка качнулись, словно маленькие груди. Ей так и не удалось облагородить его мужиковатость, а он до сих пор не уверен, была ли она ему верна. Когда же через несколько месяцев они расстались, он с облегчением сказал себе: нет худа без добра ни на земле, ни выше. Ему тогда впервые открылась пугающая правда: в отличие от других людей, его поступки направлялись не рассудком, а неким подкожным интриганом, что живёт у него в крови и диктует правила ему и его героям с единственной целью осложнить им существование. Промелькнула его короткая семейная жизнь. Бессвязный монтаж, размытые эпизоды – всё знакомое, сотни раз виденное и с тем же ощущением непрочности и грядущее беды. И следом та, которая всё разрушила. Осень, изобилие, гниющие плоды и женщина вызывающей, прищуренной красоты, способная вдохновить и на убийство, и на великий роман. Ни того, ни другого он не сотворил. Роковая, разрушительная страсть не обернулась великим назиданием. Нет, нет, снова копаться в этом нет сил: всё давно прожито, пережито, отринуто. Остались только редкие товарищи по цеху, с которыми, чтобы понять друг друга, не нужно много слов. Все прочие – бездарные, завистливые, злые – продолжают бесчинствовать на полях великой литературы, понемногу превращая её в невразумительный черновик. Где есть табу, там есть желание их нарушить. Читатель отличается от животного тем, что у него между пищей и ртом – рука, а у писателя – издательства. Ему никогда не приходилось им угождать, и потому, наверное, на его хлебе нет икры. Ничего, жить можно. Касательно припадка реминисценций, то впору воскликнуть: что за комиссия, создатель, со страхом заглядывать в омут памяти и ждать, что оттуда выплывет! А оттуда что только не выплывает! Воспоминания бывают разные. Есть светлые, лёгкие, трепетные, воздушные. Есть омерзительные, которые хочется раздавить с мстительным панцирным хрустом. Есть ещё те, в которых притаилась угроза, которые жалят и от которых следует держаться подальше. Нежданный набег фантомов прошлого не открыл ему ни новых сантиментов, ни сентенций. И всё же что за причина, по которой они гудящим роем набросились на него? Ах, да какая разница! В конце концов, снежной лавине всё равно, отчего она сходит. Значит, накопилось, значит, не удержалось, и самое важное здесь, чтобы грохочущая самоистязательная масса не завалила долину его необременительного отшельничества.
Воспоминания всколыхнули душу, но не время. Оно не вскипело и не обратилось вспять, и телом он остался там, где был. Во сне у него не складывались цифры, терялась логика и возникало беспомощное недоумение. Под утро ему приснился сон, в котором он, приоткрыв скрипучие дверцы старомодного шкафа, заглядывал в его тёмное, пустое нутро. Оттуда пахнуло затхлостью, и он шагнул к занавешенному лёгкой кисеёй окну, чтобы его открыть. В глаза бросились сидевшие на занавеске, словно броши, бабочка, таракан и пчела. Он протянул к ним руку – они не шелохнулись. И тогда он подумал: вот бы смахнуть их в банку и посмотреть, смогут ли они там ужиться!
Лилия ПАРОНЯН
ЗМЕЙ-ИСКУСИТЕЛЬ
С позициями гибкими скользит грациозно
Змей искуситель с изящными формами.
Двигается его тело с идеальными изгибами,
Магнетизируя взгляды своими сверхспособностями.
Человек трепещет перед его загадочной силой,
Преклоняясь ментально предвещающим событиям.
Живые существа чувствуют всеми своими фибрами,
Что перед ловкостью змея противостоять бессильны.
Но прошли времена, когда безответственность
Рисовалось иллюзиями религиозных учений.
И сотворённое Богом отчуждённое существо
Раскрыло нам истину сомнений человеческих.
Так куда же мне теперь бежать от вожделений,
Суматошных идей и детских мечтаний.
Докуда приведут меня внутренние трансформации,
Ограниченные фактами чужих грехопадений.
Я лишь надеюсь на собственное одобрение
Того выбора в душе, что сделано изначально.
Змей-искуситель – часть Божественного моего плана,
Направляющий мой разум разрушить чары самообмана.
КОГДА СЕРДЦЕ ПОДСКАЗЫВАЕТ ОДНО, А Я ВЫБРАЛА СЕБЯ…
Внешне идеальна, но внутри изранена,
Женщина-картинка с безупречной осанкой.
Она без эмоций продолжает на краю стоять,
Демонстрируя миру боль свою через стойкость.
Соответствие стандартам и чужим ожиданиям
Привели мою сущность к непоколебимой личности.
Я продолжаю неосознанно свою мантру повторять:
«Чтобы достичь желаемого, нужно свой страх преодолевать!»
Я более не могу управлять своими чувствами,
Связывающими меня невидимыми нитями.
Я обездвижена плотностью своими же руками,
Ограничивая свои действия на минимальные расстояния.
Но я с трепетом проявляю к себе сочувствие,
Обнимая своё тело согревающими словами.
Я люблю безусловно моего взрослого ребёнка,
Без причитаний «Правильно!» и без всяких «Должен!»
В новой форме контакта на разных основаниях
Я создаю свой стиль абсолютно равных отношений.
Я чувствую притяжение, словно любовь совсем рядом,
За пеленой иллюзий мнимого дистанцирования.
Я знаю, всё возможно даже за тысячи километров,
И годы упущенные покроют все сомнения!
Лишь стоит мне взглянуть в желанном направлении,
Как выйдет на свет тень задолго до исчезновения!
УРОДСТВО
При каждом взгляде в зеркальное отражение
Я недовольна собою и своей внешностью.
Я пристально вглядываюсь в свои детские травмы,
Ища в них изъяны в любой трансформации.
Моё тело устало от лжи и самокритики,
Запаковывая страхи в формы идеальные.
Моя психика отказывается быть в позиции жертвы,
Заложенная идеями социального соответствия.
Худобезна человека – показатель его желания
Быть в мире незаметным, формируя удобства.
Излишний вес трактуется в каждом килограмме,
Как потребность души заглушить свою значимость.
Влияние любой матери с её личным восприятием
Создаёт внутри ребёнка сосуд его характера.
Отец воспитывает своим поведением чадо,
Закладывая отношение установленного фундамента.
Мне очень сложно сломать в себе закоренелую структуру
Искажённого взгляда во мне жизни, как чудо.
Я продолжаю искать в себе пути решения,
Объединяя постепенно во мне разделённое время.
Нам всем нужна мать и также отец,
Чтобы восполнить меж нами образовавшуюся трещину.
Я готова рассказать миру о своих проблемах,
Вытекающих по накатанной из множества поколений.
Это началось не с меня и не с моих родителей!
Тут нет виноватых, или что мы все ошиблись!
Мы едины с этим миром и людьми как общество!
Ведь разделение в нас создателя дело самого Бога!
Так получается, в итоге, не найти концов
Начала конечности всей бесконечности.
Но можно признать в себе своё недалёкое прошлое,
Полюбив свою красоту, даже если кажется, это уродство!
СЛАВА
За всё в этом мире приходится платить,
И значимость в моём сердце повышает цену.
В любом случае существует в мире баланс,
Выкрадывающий по кусочкам комфортную в нём часть.
Как и все без исключений, я подчиняюсь закону,
Уравнивающему перед Богом человека любого.
Я вынуждена отдать во мне амбивалентную близость
За мой выбор уйти от привитой привычки.
Я снова иду за врождённой интуицией,
Доверяя ей чувствами абсолютно слепо.
Я надеюсь прийти к осознанным идеям,
Навеянным мне душою с самого детства.
Но моя слава оказалась для меня драгоценной,
Забрав без промедлений мою незрелость.
Я вновь заплатила непомерную мне цену
За возможность однажды сиять повсеместно!
Оказавшись ни с чем и полностью свободной,
Я перешагнула рубеж мнимой привязанности.
Я снова собственноручно пережила свою травму,
Перелетев континент, как уникальная птица!
ДОЖДЬ
Каждая капля, падающая с небес,
Очищает пространство от грязных идей.
И душа, слезами омывая свои чувства,
Освобождает разум от мнимого идеала.
Ливневые дожди и нескончаемые осадки
Предназначены вычистить сомнений остатки.
Слёзы человека от чувственной безысходности
Сужают окружение до комфортного минимума.
Мне сложно перейти через мост зрелости,
Ведь независимой окажусь я от своих близких.
Я дрожу от страха перед будущими изменениями,
Предназначенными подарить мне желаемую свободу.
Я томлюсь в душе детскими ожиданиями
В надежде на крыльях проскочить перемены.
Я всё ещё летаю в выдуманных облаках,
Доверяя чуду в моих прожитых годах.
Но я готова раскрыть к себе свои объятия,
Вытирая от слёз в моих глазах ненастье.
Я готова посмотреть на себя сквозь славу.
Кем же я окажусь, окунувшись в признание?
Да, я по-прежнему доверяю слепо людям,
Перешагивая уверенно сквозь свою жертвенность.
Я иду до конца на пути к самопознанию,
Раскрывая в моих выборах Лилию-Шушанну.
Валерий КОСТЫЛЕВ
Я – ТОЖЕ АНГЛИЙСКИЙ КОРОЛЬ
(Поэма, фрагмент)
Катрин Мидлтон и Троцкий
Ресторан, куда нас пригласил Троцкий-Брунштейн, был частный и располагался недалеко от усадьбы Юсуповых (того, кто пришил Распутина), с коммунистических времён музея. Надо было проехать ещё километров десять, свернуть налево, и по узкой дороге попадаешь на стоянку, где были одни «Мерсы» и несколько «Роллс-ройсов».
Забыл сказать, что и в этот раз за нами прислали машину – тоже «Мерс»! Конечно, я в «Мерсах» не большой специалист, да и зачем Королю в «Мерсах» разбираться: вон, Принц Чарльз в пестицидах разбирается, а в «Мерсах» – ни в зуб ногой, едет и едет; а «Мерс» это или «Роллс-ройс» – Принца совершенно не колышет! Вот в политике или в гастрономии он – гигант научного капитализма; и то, что Шотландия – это принадлежность Великой Британии, он выучил с королевской колыбели, и то, что Новороссия – ещё не Россия, он понял, копаясь в пестицидах! И, конечно, он совершенно точно знает: моллюски по-британски совершенно не похожи на гусячью печёнку по-французски! А если ещё ударить клюшкой для гольфа по Аргентине, то аргентинцы напрочь забудут про Фолклендские острова! Ведь политика и гольф – это просто одно великое целое! И Обама играет почти каждый день, а если не играет, то, значит, у него болит голова или затруднение с желудком! А проблем с желудком у их высочеств не должно быть! И нашего Горбачёва возили в гольф играть, но он не врубился, а если не умеешь в гольф играть – какой из тебя мыслитель международного уровня! Вот и осталась Россия за линией влияния гольфа на умы человеческие.
Я было отвлёкся со своими королевскими мыслями, когда получил толчок в бок от моей прекрасной Катрин Мидлтон – Евгении Гранде – Евгении Дивид:
– Ты много там не распространяйся! Уверена, что всё записывается, будь осторожен со своими королевскими идеями! Троцкие не любят королей, им подавай райскую жизнь для себя, а пролетариат должен стоять за решёткой и охранять режим жёсткой экономии!
– Я за свободу фантазии и за олигархический коммунизм!
– Прекрати фиглярничать! Это серьёзнее, чем ты думаешь!
– А почему это Троцкий пригласил тебя в ресторан? – спросил я.
– Потому что Троцкие всегда приглашают красивых женщин в ресторан! – засмеялась моя Катрин-Евгения. – Троцкие очень любят красивых женщин!
– Да уж, Троцкий Первый был большой бабник, даже Ленина опередил по этой части! За это Сталин и грохнул его ледорубом – не лезь к мексиканским художницам, – и хвать этого Троцкого по башке! Мексиканские художницы должны заниматься художеством и рисовать Сикейросов, а не любовью с предателями Советской власти заниматься!
– Да ну тебя! С твоими королевскими мыслями на гильотину попадёшь!
В этот момент наша машина остановилась перед крылатым входом в ресторан, который, как оказалось, назывался «Русская мысль».
«Странное название для ресторана, очень странное! С большим намёком! – шепнул мне внутренний голос. – Почему это русская мысль в ресторане, а не в Думе? Прямой саботаж русскому пищеварению! Самая настоящая провокация!»
«Никакая не провокация, и желудок даже лучше работает, когда следует за русской мыслью! – воскликнул Вильям Шекспир сверху. – Русская мысль должна быть везде, и на кухне – тоже! А не гоняться за американскими Макдональдсами! Я ненавижу эти Маки – они действуют на мой английский желудок. Долой американские Макдональдсы и Голливуд! Что сделал Голливуд с моими пьесами? Превратил в какой-то дешёвый балет на льду! Мои пьесы – это же классика, а не балет на льду! И не Макдональдсы! А русские очень трепетно относятся к моим творениям, и поэтому я очень уважаю русских и их русскую мысль, даже в ресторане! Дорожите своей кухней и мыслью, как англичане! Зайдите в лондонский паб – там только английское пиво – и не разбавленное!»
«Шекспир, замолчи, нам сейчас не до твоих произведений! У нас свидание с Троцким, Вторым!»
Ресторан оказался таким, каким и должен быть ресторан для олигархов в моём представлении – на входе мердота… а чёрт его знает, как произносится (Король не обязан знать должности в ресторане!). Словом, человек на входе, в смокинге и при бабочке, склонился перед нами и произнёс: – Прошу сюда! – И ввёл нас в зал.
Зал был, как положено у олигархов, полон света, мрамора и хрусталя, и, разумеется, серебра на столе и искусно завитых подсвечников.
«Интересно, а Генералиссимус здесь бывает?» – поинтересовался сверху Вильям Шекспир.
«Заткнись… Генералиссимус сейчас обдумывает положение на фронте! Там началось однодневное замирение! Надо понять: зачем это вдруг понадобилось американцам?..»
Мы подошли к столу, за которым сидел одинокий Лев Троцкий Второй, он же – Бронштейн. Видимо, он ожидал увидеть одну Катрин Мидлтон, а тут какой-то Генри-сопляк возник, поэтому на его лице проявилось несколько непатриотическое выражение, но он тут же взял себя в руки и сказал:
– Я ожидал вас одну! – Он даже поднялся и протянул руку Катрин. На меня он даже не взглянул.
Я не обиделся – на олигархов не обижаются даже Короли. Такое время – XXI век!
– А я решила, что с представителем «Муму» вам будет удобнее говорить откровенно. Про нынешнюю ситуацию на Украине, – добавила моя Катрин Мидлтон и улыбнулась олигарху, как улыбается Принцесса Кембриджская.
– Так вы из «Муму»? – Это олигарх спросил у меня. – Значит, это официальная встреча!
Я подтвердил, что я из агентства «Московские Умники», – не будешь же говорить всякому встречному олигарху, что ты – Король.
Все устроились за столом с помощью официантов, которые подсунули под каждого стул.
– Что будем делать сначала: есть или говорить? – снисходительно спросил Троцкий Второй.
– А давайте все вместе – так мы скорее разрядим обстановку, – сказала моя Катрин Мидлтон – Евгения Гранде – Евгения Дивид.
Олигарх распорядился, метрдотель побежал, официанты засуетись, обед с моллюсками по-дальневосточному начался.
Не буду дословно приводить то, что высказал вслух Троцкий Второй, только некоторые фразы, достойные памяти потомков.
«Обожаю молодых, красивых женщин, мне уже 52…»
«Еврею в Москве всё напоминает Иерусалим, даже если он там не был…»
«Я очень уважаю Путина, но ведь и руководителей Европы тоже надо уважать… Как жить честному человеку без уважения…»
«Балет – мой любимый вид искусства, и там такие красивые барышни танцуют, но в Большой театр я не хожу, потому что туда ходил Берия…»
«Люблю также кино, и даже хотел дом купить в Калифорнии, но сейчас ввели санкции, и деньги могут отнять…»
«Я чувствую себя счастливым олигархом!»
«Порошенко – гад, хотя и еврей!»
«Скажу откровенно: я не знаю, куда я пойду после этого ужина…»
«Я, хоть и олигарх, но не знаю, что такое европейские ценности…»
«Путин, конечно, очень выдающаяся личность! Я бы очень хотел любить Россию, как он!»
«Надеюсь, что я оставлю след в истории, ведь у меня такие деньги…»
«Любить женщин можно до бесконечности!»
«Крым – разумеется, наш, не всё же отдавать американцам! Я, наверное, построю себе там дворец!..»
«Хотел бы я быть Людовиком Четырнадцатым, чтобы ни с кем не считаться!..»
Я мог бы записывать за Троцким Вторым до глубокой ночи, но моя Катрин толкнула меня ногой под столом, и я понял, что пора закругляться.
Завершающий вопрос был очень современным:
– А какую книгу вы читаете в настоящий момент? – Просто вопрос на засыпку, все журналисты так спрашивают, даже европейские, из «Общего рынка».
– М… – задумался Троцкий. – Я сейчас предпочитаю телевизор! Книг так много выпускается, и все авторы стремятся напечатать свой портрет! У меня от этих портретов голова кругом идёт! А один так вообще – за единицей спрятался! Свою физиономию в единицу засунул! Это же каким идиотом надо быть, чтобы самому себе единицу поставить! Просто-напросто дурак, хоть и еврей!..
– Действительно, – сказала моя Катрин. – Я знаю, о ком вы говорите!
Когда мы уже шли к машине, я спросил у Катрин, кого это Троцкий так поддел.
– Да Б…! Ты правильно делаешь, что за классика его не считаешь! В Америке за такую антиамериканскую писанину тебя бы без куска хлеба оставили, туалеты бы мыл до конца жизни, а у нас с такими возятся, их шедевры печатают! Деньги государственные платят!.. Меня хоть за еврейку все считают, а я за Россию! Вот!.. Россия – моя родина, я здесь родилась, я за неё болею… Не нравится Путин – пиши как есть, но писать про русских людей, что все пьяницы и работать не хотят, – это паскудство, а не литература! Он, видите ли, на скрипочке играет, а его российские алкоголики не слушают?! А американские алкоголики стали бы твою скрипочку слушать? Американские алкоголики только свой поп слушают и в телевизоре только свой конгресс видят, а об Украине они вообще ничего не знают!.. Они на карте-то её ни в жизнь не найдут!.. О! Я не права – американские алкоголики даже не знают, что такое карта! А кто музыку для его скрипочки написал – он забыл?! Чайковский с Рахманиновым – они что, не россияне?! Вот!.. Россия – превыше всего! Россия должна быть великой!.. Иначе и жить не стоит!..
«Твоя Катрин-Евгения – великая женщина! Какая умница, тебе учиться у неё нужно! – шепнул мне внутренний голос, когда мы сидели уже в машине. – Смотри, как бы олигархи не увели – им умные женщины очень нужны!»
«Да, ей самое место в Букингемском дворце! Только одна маленькая неувязка – она Стюарт, а не Виндзор, и в этом вся трагедия! Настоящего шекспировского масштаба! – выпалил сверху Вильям Шекспир. – Была бы возможность, я бы написал! Лучше любого тома моего собрания сочинений!»
«Заткнитесь, я и сам понимаю, что вокруг – одни олигархи! Это какой же нужно иметь характер, чтобы заметить меня, а не олигархов? – Я посмотрел на сидящую рядом мою Евгению, но она отвернулась к окну, где скользили ночные огни. – А тут ещё думай о войне на Украине!.. Моя Евгения и война – два мира, несовместимые!..
Добавить комментарий