Эпоха в лицах: Валерий Трофимов

Рубрика в газете: Эпоха в лицах – XXI век, № 2026 / 3, 23.01.2026, автор: Валерий ТРОФИМОВ (г. Санкт-Петербург)

Яркий и самобытный автор из Санкт-Петербурга Валерий Трофимов – личность незаурядной духовной глубины и синтеза. Врач-психиатр, способный слушать не только сухой голос науки, но и вслушиваться в трансцендентные послания Вселенной, недоступные рациональному изучению; высокопрофессиональный психоаналитик, видящий в поэзии принципиально новую ступень человеческого восприятия; тонкий поэт-визионер, чьи стихи рождаются на грани сна и откровения, привнося в обычную повседневную жизнь целостность и смысл. Стихотворчество Валерия Трофимова – уникальное художественное пространство, где многолетний опыт юнгианского анализа соединяется с чистым вдохновением и диалогом с высшими небесными сферами.

 

 

– Валерий, вы совмещаете в себе сразу три ипостаси: психиатр, юнгианский аналитик и поэт. Как эти роли влияют друг на друга? Может ли клинический взгляд объяснить механизмы вдохновения, или поэзия – священная территория иррационального, куда анализу нет доступа?

– Так называемый «нормальный» человек даст не только хорошие результаты клинических анализов и психологических тестов, но и усреднённые показатели в любом деле, чем бы он ни занимался. Талант, а уж тем более гениальность – это не норма, а скорее паранорма или сочетание отклонения со сверхнормой. Это всегда что-то новое, небанальное, непредсказуемое.

Я выбрал психиатрию, оказавшись на одной из студенческих конференций, где делали доклад о творчестве и психопатологии гениального Винсента ван Гога, проводя любопытные параллели между творчеством и работой бессознательного. Это порождало ощущение загадки, волшебства – но не легкомысленного, детского, а смешанного с человеческой трагедией. И тогда меня словно осенило. Вот что может привлекать как предмет для изучения: соотнесённость особенностей человеческой психики с творчеством!

Я с первых классов сладко замирал, впадая в лёгкий транс, когда надо было правильно вписать буквы или расставить знаки препинания в обычном упражнении, где часто примерами служили цитаты из Паустовского, Толстого, Пушкина, Чехова, Тургенева. Меня словно втягивало в те пространства и образы, в ту музыку, которую несли эти сочетания слов.

Объяснить с помощью психиатрии или аналитической психологии чудо божественного дара слова невозможно. Но знание этих предметов сообщает много интересного об авторе как о человеке. Тогда и его тексты воспринимаются объемнее, многомернее. В каком-то смысле, изучая биографии наших классиков, я стал воспринимать их, как близких людей, почти родственников. Помню, как-то отдыхая на Рижском взморье, я прочитал основательный труд Владимира Орлова «Гамаюн. Жизнь Александра Блока». Мне не нужно было прикладывать усилий для того, чтобы погружаться в такие тексты, даже в восемнадцать лет. Я в молодости ходил в библиотеку имени Лобачевского в Казани и выписывал в тетради стихи поэтов, книги которых в конце 1970-х прибрести было практически невозможно. На показе фильма Андрея Тарковского «Зеркало» я услышал закадровый голос Арсения Тарковского, и в меня вошло что-то чрезвычайно важное – через его интонацию, глуховатый напевный баритон, через потрясающе точные образы, чеканные рифмы. Строчки «Когда судьба по следу шла за нами, как сумасшедший с бритвою в руках» меня буквально оглушили. Старший и младший Тарковские, радикально преобразили мой мир студента-медика. Встреча с Андреем Тарковским на показе «Сталкера» врезалась в память навсегда, как и надрывно-драматическая интонация гениального Александра Кайдановского, читавшего «Вот и лето прошло, словно и не бывало…» Это стало для меня олицетворением глубины, духовности, доступной в те агрессивно-атеистические годы советскому юноше.

– Вы прошли специализацию по психотерапии в начале 1990-х, а затем погрузились в аналитическую психологию Юнга. Был ли это осознанный поиск инструментов для понимания глубинных основ творчества?

– Психиатрия изучает патологию, мало что зная, или вообще ничего не зная о сверхнорме. Она призвана заниматься адаптацией, нормализацией, подгонкой человека под конъюнктурные требования общества. А Карл Густав Юнг использовал иную оптику для понимания душевного мира человека. Он видел его через многогранную призму коллективного бессознательного, через мир архетипов, через вечные символы, образы, сквозные сюжеты, мифы… Психика человека, по Юнгу, исторически обусловленное явление, уходящее корнями в глубочайшее прошлое. Это перекличка тысячелетий, арена борьбы могущественных сил. Целью этой борьбы является индивидуация, то есть максимальное раскрытие потенциала, данного человеку Богом. Юнг не был догматиком, ортодоксом, при этом он чрезвычайно серьёзно относился к многообразию проявлений духовного, религиозного опыта. И я тоже всегда думал, что ранние формы поэзии берут начало в заклинаниях, молитвах, плачах, гимнах духам и божествам, зарождаются в архаических верованиях и ритуалах, постепенно поднимаясь из психоидных глубин к высотам исповедальной, пророческой лирики. И тогда истинный поэт становится проводником неких духовных сил, которые отрицаются суетным прагматическим миром, но от этого не перестают существовать и оказывать влияние на него. Их можно не признавать, не ощущать, не слышать – в итоге обкрадывая самого себя. Но я как врач неоднократно сталкивался с тем, что в острые кризисные моменты, на пороге смерти даже у скептиков зачастую открывается иное видение реальности, к которому настоящий поэт бывает подключён волею Бога в те моменты, когда к нему приходит вдохновение. Вспомним пушкинского «Пророка», «Последнюю смерть» Боратынского, «День и ночь» Тютчева, «Балладу» Ходасевича… Из авторов XX века я бы назвал таких чутких к визионерскому опыту поэтов, как Юрий Кузнецов и Иосиф Бродский. «Повернувшись на запад спиной» Кузнецова отдаётся таким эхом в душе, будто стихи надиктованы тем самым пушкинским Серафимом. «Большая элегия Джону Донну» Иосифа Бродского втягивает в трансовое пространство, и оно начинает центробежно расширяться, детализироваться, раскручиваться, захватывая как простые предметы обихода, так и дотягиваясь до небесных сфер. Когда слушаешь музыку Баха или читаешь такие стихи, жизнь обретает иной смысл, открывается в области трансцендентного, объединяющего все противоречия краткого и несовершенного человеческого бытия.

– Исходя из приведённых примеров, вы, как автор, также чувствуете эту связь с трансцендентым и считаете себя проводником архетипов?

– Даже если бы кто-то и отрицал влияние архетипов на поэтическое творчество, опытный глаз юнгианского аналитика сразу обнаружил бы его. Спонтанные поэтические тексты в чём-то подобны снам. Кто является их режиссёром? Как формируются сюжеты, логика снов? Для меня это тайна! Сотрудничество с архетипами невозможно рационализировать и осознанно поставить на поток. «Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон…», как было верно подмечено Пушкиным, ты живёшь самой обычной жизнью, с её мелкими заботами и рутиной. И ты, быть может, и правда, самый ничтожный меж детей ничтожных мира, поскольку знаешь на собственном опыте, что в минуты озарения всё становится совсем по-другому, но при этом дотянуться до небес по собственному заказу не можешь.

 

 

– В ваших стихах зачастую природа – метафора внутреннего состояния. Это осознанный приём или интуитивное преображение?

– Мне очень важно соотнестись с чем-то большим, нежели я сам, нежели моя рациональная часть. Я не люблю и не умею конструировать, «высиживать» стихи. Я скорее люблю их вынашивать, дожидаться. Или выхаживать, высматривать, подслушивать. У меня почти всю жизнь были собаки, вот и сейчас есть брутальный алабай, похожий на бурого медведя, с которым мы гуляем в потёмках по окрестностям посёлка. Бывает, уходим в поле, в лес, иногда забираемся в глушь, к чёрным торфяным озёрам. В лесу и в поле совсем по-другому воспринимаешь реальность. Все звуки там иные, слух обострён, внимание тоже. Когда валит снег на широкую полосу кустарников, он шуршит, словно со всех сторон шепчет тысячами голосов. А как меняются цвета природы, каким разным бывает небо! Летом я любил погулять ночами по окрестным лесам, особенно в полнолуние. Конечно, детская любовь к Тургеневу, Пришвину, Паустовскому оказала влияние на мои пристрастия. Лес всегда бывает в разном расположении духа. Случается, сталкиваешься в его глубинах с чем-то поистине странным, необъяснимым. Даже вполне узнаваемые крики лис или уханье филина создают особую атмосферу, в которой начинаешь понимать, почему наши предки всё воспринимали живым и одухотворённым. А иногда сталкиваешься со звуками и явлениями, объяснить которые не можешь. Я разговариваю с деревьями, камнями, озёрами… Однако природа иногда бывает настроена враждебно, лес буквально пугает и выдавливает тебя. И это тоже настроение, тоже ценное переживание, уникальный опыт. У меня был домик в деревне, на самом краю заказника, куда я любил уезжать не только летом, но и глубокой осенью. Я на много часов уходил в окрестные леса, по возвращении топил печку, слушая, как гудит огонь, прислушивался к звукам ветра и дождя, к скрипам и вздохам бревенчатой избы. Дом ведь тоже ведёт себя, как живое существо. У меня под домом протекала подземная река, и я это чувствовал. Со мной происходило много необычных вещей, которые могли бы испугать неподготовленного человека, но мой многолетний опыт позволял справляться с такими вызовами. Реальность намного богаче, чем наши научные представления о ней! И это несказанно радует и вдохновляет.

– Вы сравнили стихи со снами, но сны невозможно контролировать. Значит ли это, что вы не контролируете и рождающиеся у вас спонтанно метафоры, образы?

– Мне кажется, я понимаю, что имели в виду Надежда Мандельштам, Анна Ахматова и Иосиф Броский, когда говорили о «погудке», о «сигнальных звоночках», о «гуле» на самых ранних моментах зарождения стиха. Но у меня это дополняется ещё и зрительными феноменами, особой геометрией расположения образов. То есть приближающийся стих не только звучит, он ещё и занимает место в пространстве, как надвигающийся сновидческий мир. Он может, например, повиснуть под потолком или забрезжить в тёмном углу. У него есть перспектива, глубина. В него можно войти и двигаться в нём, если он впустит – мир, вообще-то, не трехмерен, однозначно. Но так бывает не всегда. Иной раз начало больше похоже на смутную идею, настроение, которое пытается приобрести форму посредством слов. Самое обидное, когда стихотворение зреет, приближается, но обстоятельства мешают на нём сосредоточиться. Порой момент оказывается упущен безвозвратно – и в то состояние уже не попасть. Поэтому нельзя слишком надолго откладывать начатый стих. Может произойти рассогласование, отчуждение от него. А самые счастливые случаи те, когда достаточно просто не мешать тексту родиться, когда почти ничего не приходится выдумывать –главное, не испортить, не помешать.

– В конечном итоге вы, вслушиваясь в «гул вселенной», или своего бессознательного, находите для себя ответы на экзистенциальные вопросы в процессе творчества, или поэзия лишь фиксирует вопросы, делая их ещё острее?

– В процессе жизни и сочинительства я могу приходить к разным выводам по одному и тому же поводу, причём вполне искренне. И когда мне кто-то говорит, что раньше я писал про то же самое совершенно иначе, я могу только подтвердить, что такое вполне возможно. Я меняюсь, меняются мои представления, жизненная философия, ментальная оптика. Я чувствую, что очень сильно в чём-то отличаюсь от себя прежнего, молодого. И профессия, и жизненный опыт, и перемены в самом организме накладывают неизгладимый отпечаток. Тут я бы процитировал одну из умнейших книг, когда-либо написанных человеком, – «Книгу Екклесиаста, или Проповедника». Там сказано: «И предал я сердце моё тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость: узнал, что и это – томление духа; потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь.» И чем старше я становлюсь, тем меньше у меня остаётся иллюзий и тем больше согласия с автором.

 

Беседовала Марианна МАРГОВСКАЯ

 

---

 

 

* * *

Какой печальный, мрачный март, какой сырой

И мощный ветер пронизал нагие кроны!

Оголодавшие хрипят в ветвях вороны,

Дурные новости пророча вперебой.

И млечный день течёт куда-то, и в снегу

С улыбкой ласковою падаль обнажилась,

И время тянется, но жизнь остановилась,

И шестерни её застыли на бегу.

Хотя есть звук, но миром правит немота,

Оцепенение. И с самой верхней точки

Перемещенья не видны уже, и строчки

Не засоряют больше мозга и листа.

Там что-то дёргалось недавно, там текли,

Должно быть, чувства, ощущения… Не помню.

Всё остановлено, как бы каменоломню

Свою забыли камнетёсы и ушли.

Одна лишь видимость движенья. И ни жест,

Ни речь, ни внешность ничего не изменяют

По существу, так не однажды за меня тут

Легко сосчитан был другой, бродя окрест.

Устав, смотрю на этот мир со стороны,

Точнее, сверху, с равнодушием, но ниже

Неугомонный некий автор что-то пишет

Про это всё и видит творческие сны.

Ему без толку объяснять, что жизнь прошла

Заблаговременно и кончилась, и, бедный,

Он в ней не понял ничего, рисуя бледный

Пейзаж в испарине оконного стекла.

 

                 1991 г.

 

 

* * *

Кто видит нас из вечности самой,

Не прибегая к силе телескопа,

Тот видит мир, обложенный зимой,

В заношенной спецовке землекопа.

 

И белый снег на серых скатах крыш,

На голых ветках, в ямах и оврагах,

И лёд реки, и высохший камыш,

И лес, и поле в заячьих зигзагах.

 

И видит он дома, моё окно,

Траншею, сквер, железную дорогу,

И время, и как движется оно

И нас перемещает понемногу.

 

Всевидящий, он знает наперёд,

Чем каждое окончится событье,

Но тайну эту нам не выдаёт,

Даря всего лишь проблески наитья.

 

Не вмешиваясь, смотрит столько лет,

Что как бы сам уже не существует.

Ни прошлого, ни будущего нет

Для тех, кто с ним, покинув нас, кочует.

 

…А между тем снег залепил киоск,

Фонарный столб, как стеарин подсвечник.

И, может, лишь один гигантский мозг

Следит сейчас за тем, как человечек

 

Один выходит – без поводыря –

В ночь или в жизнь и, как слепой, блуждает

В сплошном снегу, хоть, честно говоря,

Куда идёт и почему – не знает…

 

Деревья видит смутно, тени птиц –

Сквозь хлопья снега – голуби ль, сороки?..

По слепоте не узнавая лиц,

Перевирая правила и сроки.

 

                 1994 г.

 

 

ЗАКЛИНАНИЕ

 

Дождь, дождь, небесная вода,

Не исчезай неведомо куда!

Пускай звучит беспечно, наобум

Твой сонный шелест, монотонный шум.

 

Уколы лёгких капель на лице

И фонари в дымящемся венце,

Коньки и рёбра проржавевших крыш

И желоба, в которых ты журчишь,

 

Листву, траву в предзимней нищете,

Деревья в неприглядной наготе,

Безумный мир, галдящий вразнобой,

Скиталец-дождь, преобрази собой.

 

Дождь, дождь, не умолкавший днесь,

Настанет час, и ты исчезнешь весь,

Упав на землю с пасмурных высот,

Пройдя сквозь почву до грунтовых вод.

 

Теки, струись, как слёзы из-под век.

Тебя заменит неизбежно снег,

Но всё ж, покуда живы мы, давай

Накрапывай, шурши, не умолкай.

 

Мне как-то легче от того, что ты

Летишь сюда с угрюмой высоты,

Рассыпавшись на тысячи частиц,

Летишь ко всем, не разбирая лиц,

Не разбирая – куст иль человек…

Дождь, дождь,

          жизнь – смерть,

                 снег, снег.

 

                 2000 г.

 

 

 

* * *

Прислушайся к мраку, к наволгшей ночной тишине.

В ней странные звуки, как твари живые, снуют…

То шорох, то стук пробежит по шершавой стене,

То скрежет и скрип перекличку впотьмах заведут.

 

Как будто без цели и смысла, без веских причин,

Лишённые права на жизнь среди белого дня,

Не в силах они удержать напряжённых пружин,

И вот начинаются хлопоты и беготня.

 

Как неоднородна ворсистая ткань тишины!..

Хлопки и щелчки – будто пятнышек тающих ряд.

Мерцанье и трепет натянутой в высях струны,

Сферический треск, прямиком уносящийся в ад.

 

Замри и прислушайся – будь наконец терпелив! –

Тогда ты услышишь морской наплывающий шум

И скрежет древес, и кузнечика вязкий мотив,

Всю исповедь ночи, бубнящей взахлёб, наобум.

 

Вращается ступица, шаркают тяжко шаги,

В оврагах и ямах спрессованный воздух звенит,

И ты здесь замечен, пусть даже не видно ни зги,

И ты был услышан и узнан, и ты не забыт.

 

                 2003 г.

 

 

ДЕРЕВО

 

Мне снилось дерево. Казалось, что оно

До неба высится. В открытое окно

Я видел крону с оголёнными ветвями

И мощный ствол, одетый жёсткою корой,

С дуплом бездонным, словно с чёрною дырой,

Куда всосётся всё, куда мы канем сами.

 

И я подумал – дерзновенна нагота,

Как откровение – ни птицы, ни листа,

Величье мрачное, встающее из праха,

И небо серое, и ветер в вышине…

И приоткрылось что-то странное во мне

И что-то страшное, и что-то – глубже страха.

 

Весь опыт жизненный не стоит ни гроша,

Когда впустую расточается душа,

Не зная смысла своего и назначенья.

Вползти б змеёй вдоль по шершавому стволу

В хитросплетение корней, в слепую мглу,

В ту немоту, что и была до сотворенья.

 

Быть может, суть существования проста.

Кем бы ни мнил себя – ты только сирота,

Куда б ни влёкся ты, а прошагаешь мимо.

И сколько скарба ни возьми – ты налегке,

И на каком ни говорил бы языке,

Косноязычие твоё непоправимо.

 

                 2003 г.

 

 

* * *

Каким слепые видят мир во сне?..

Лежат они, во мраке, в тишине,

Закрыв глаза, и мертвенный такой

Царит у них под веками покой.

 

Ни днём, ни ночью зренье им не лжёт.

Шестое чувство больше бережёт

Слепых, чем тех, кому дано судьбой

Мерцанье бездны видеть над собой.

 

Незрячих ночь качает на руках,

Их кто-то гладит, тянет за рукав,

Они дыханье чуют у щеки

И слышат рядом лёгкие шаги.

 

Их мир ночной вполне одушевлён,

Он ближе к ним и гуще населён,

Чем зрячий мир, в котором большинство

Забыло про таинственность его.

 

Слепые не боятся пустоты.

Незримый ангел, сторож темноты,

Не сводит глаз с беспечного лица,

Оберегая спящего слепца.

 

                 2006 г.

 

 

 

ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

 

В лугах за деревней я сжёг свой врачебный халат,

Пропахший тоской, безнадёжностью душных палат.

Источник сомнений, причину бессонниц, тревог

Я полночью сжёг.

 

Химеру всезнанья, всевластья спалил на огне,

Могущества позу, претившую издавна мне,

Бездушную заумь, наскучившую болтовню

Я предал огню.

 

Свою несвободу, усталость, прилипчивый страх

Я пеплом развеял в сентябрьских пустынных лугах.

Как будто всю жизнь за надменною маской жреца

Таил я лжеца.

 

Не стал мне известен рецепт полноты бытия,

Причину страданий и боли не выяснил я.

А ночь шелестела, пугала, дышала, звала

И правды ждала.

 

Я каялся в том, что не смог всех надежд оправдать,

Что мне к ремеслу возвращаться придётся опять.

А в угольном небе тянулась, мерцая, сквозя,

Иная стезя,

 

Текла величавой белёсой туманной рекой,

Неся в своих водах космически чистый покой –

Над тёмной равниной, где тоже светился, как мог,

И мой костерок.

 

                 2007 г.

 

 

ТОСТ

 

За тех, кому нет места на земле,

Лишённых звёзд и пуговиц мундира,

За незаметных в равнодушной мгле,

В анналах царств, висевших на сопле,

Между людьми поверхностного мира.

 

За тех, кого не любят, не клянут.

За позабытых навсегда и всеми,

За ничего не совершивших тут,

Проделавших свой бесполезный труд

Существования. Да поглотит их время!

 

За тех, кто шёл беспомощно ко дну

И был обглодан до костей сиротством,

За их ущербность, слабость и вину,

За злую гробовую тишину,

За неприметность, схожую с уродством.

 

За то, что мы пополним их ряды,

Не затесавшись в гении, в тираны.

За навсегда изъятых из среды

Живых – без компенсации и мзды,

Мелькнувших мимо ада и нирваны.

 

                 2011 г.

 

 

СУМАСШЕДШИЙ ДОМ У ЛАВРЫ

 

Сколько скопилось людей в этой старой больнице!

Сколько сердец раздавили в ней страха тиски!

В сколько окон смотрит череп луны бледнолицей!

Под потолками высокими сколько тоски!

 

Рядом же сад! С виду кажется, сад безмятежный!

В нём нарисованы жизнью жасмин и сирень.

Бог справедливый, всеведущий, тихий и нежный,

Счастлив твой сад, но черна Твоя жуткая тень.

 

Рядом же храм! Там горят нескончаемо свечи,

Неисчислимо! Как только потухнет одна,

Тут же другую зажгут, но утешиться нечем

Тем, кто безумье своё испивает до дна.

 

Умалишённому чем от Тебя защититься,

Оборониться от воли неясной Твоей?

Вот он и кружит и квохчет, как страшная птица,

Вот он и топчется всё у закрытых дверей.

 

Он ощущает себя, как кого-то чужого…

Разум его может воду лишь в ступе толочь!

Но он не может сказать в оправданье ни слова

И покаяньем Тебе в правосудье помочь.

 

                 2014 г.

 

 

АПРЕЛЬ В ДЕРЕВНЕ

 

На всю деревню ни коровы,

Ни лошади, ни петуха…

В мои убогие хоромы

С дороги веется труха.

 

Борщевиком покрыто поле,

И сад крапивою зарос,

Но что-то зреет поневоле

Здесь, замышляется всерьёз.

 

И, словно бы перед войною,

Над пустошами тишина

Предчувствием беды, виною,

Невероятностью полна.

 

И в этой серой, деревянной,

Ещё безлиственной глуши

Какой-то звук непостоянный

Едва касается души.

 

Быть может, бабочка сухая,

Уснувшая перед зимой

На брёвнах ветхого сарая,

Сквозь смерть общается со мной.

 

Как в дни прощанья и распада,

Всё кажется вдвойне родным –

И шорох сумрачного сада,

И горький, беспокойный дым.

 

                 2016 г.

 

 

* * *

Холодно в старых домах.

Из дому в дом по ночам

Чеховский чёрный монах

Носит сиротства печаль,

 

Ходит – не помнит к кому,

Хочет – не знает чего…

Может, и в нашем дому

Кто-нибудь видит его.

 

Выдохлась дня беготня.

Верхний не слышен жилец.

Господи, слышишь меня

В тихом биенье сердец?

 

Третью уж тысячу лет

Нечем гордиться – уныл

Путь в никуда, Твой Завет

Времени не изменил.

 

Дремлет расколотый мир,

Трещины всюду видны.

В утлых объёмах квартир

Плавают пятна Луны.

 

И электрический свет

Где-то снаружи стоит –

Жизнью земной не согрет,

Вечности ветру открыт.

 

Снег шебуршит о стекло.

Стынут, сутулясь, дома.

За ночь дворы замело,

О подоконник крыло

Ранняя ранит зима.

 

                 2016 г.

 

 

ЗИМНИЙ ПУТЬ

 

Живёшь бездумно, одиноко,

Какой-то жизнью безлюбовной…

А эта зимняя дорога

Бежит стезёй своей неровной.

 

Всё время мелкие поломки,

Как перед крупной катастрофой.

Надеешься, тебе соломки

Подстелет Бог перед Голгофой.

 

Несуществующая Нина,

Куда нас музыка торопит?

Ведь эта зимняя картина

Печалью скоро всё затопит.

 

Ушла почтовая карета,

И ни огня, ни чёрной хаты,

И только музыкой согрета

Тоска луны одутловатой.

 

Цепные псы не спят в деревне,

И зябнет на юру шарманщик,

И эти голые деревья…

И бесполезный дар-обманщик!..

 

Усталый Шуберт еле слышен,

Как чёрная вода под спудом.

Когда ты в путь по снегу вышел,

Зима ещё казалась чудом.

 

                 2017 г.

 

 

 

ПОДЗЕМНАЯ РЕКА

 

Под домом у меня подземная река,

Я слышу смутный гул глубокими ночами.

Грунтовых бремя вод несёт издалека

Она и шелестит холодными ключами.

 

Какая часть меня уже причастна к той

Невидимой воде, текущей мимо света,

Чтобы понять, что там таится под землёй –

Проходит через пыл и преизбыток лета?

 

Не мачехою ночь губами шевелит.

На языке чужом и всё-таки знакомом

Она к той глубине прислушаться велит,

К щербатым полостям и трещинам под домом.

 

Колодцы во дворах, как окна в черноту –

Там, в иномирье, всё полезное забыто.

Косматый скотий бог ныряет налёту

В слоистые грунты, дождями лето смыто.

 

Шалеют что ни ночь голодные сверчки.

Подземная вода не достигает яви.

Мой ненадёжный слух течение реки

Уносит, да и я противиться не в праве.

 

                 2019 г.

 

 

* * *

Мне снился снег. Мне снилось много снега.

В его рябой, белёсой пелене

Тонуло всё – и сумерки ночлега,

И улица в холодной глубине.

 

Снег засыпал все распри и мытарства,

Все толпища, все сонмища тревог,

Летел с небес, как щедрое лекарство,

Выравнивал колдобины дорог.

 

Я ничего не делал, отрешённо

Стоял впотьмах у тёмного окна,

В безвременье со всеми помещён, но

Мне в хаосе земном была слышна

 

Беззвучная мелодия, глухое,

Немое обещание, намёк

На область бесконечного покоя,

Которую во сне я пересёк.

 

Снег шёл и перестал, и не нарушил

Безлюдной, мягкой, серой тишины,

Которую не слышат наши души,

Покуда мы другим поглощены.

 

                 2020 г.

 

 

МЕЛКИЕ БОГИ

 

                 Мне показалось, что кто-то стучится…

                                  Борис Слуцкий

 

Глухой, неотчётливый стук

Пробился сквозь сумрак и войлок…

Никем не опознан, не пойман

Был маленький бог – или звук?

 

Его не понять, не назвать.

Я б мог объяснить это ветром,

Бесстрастным дождём-геометром,

Привыкшим ландшафт штриховать,

 

Я мог бы решить, что в окно

Проникнуть пытается птица,

Я мог бы подумать, что снится

Мне жизнь эта – долго, давно…

 

Я мог ничего не понять,

Я всё утопил бы в сомненьях,

В знакомых шумах и теченьях.

Но стук этот слышен опять…

 

Там кто-то снаружи озяб

Как будто бы, робостью скован.

Но именно мне адресован

Был стук, осторожен и слаб.

 

Как будто, из мглы проступив,

С расплывчатой маленькой буквы

Он начал, но явственным стук был

И бегло-тревожным курсив.

 

Мигает так свет иногда,

Почти незаметно для глаза,

Так рвётся не вовремя фраза,

Так вдруг оживает вода.

 

Бывает, что тень по стене

При полной пропаже объекта

Мелькнёт – так божественный некто

Являет вниманье ко мне.

 

                 2021 г.

 

 

* * *

Я поселился в деревянном доме,

Пустом и тихом, и завёл собак.

Но мнится мне, куда-то на пароме

Я всё плыву – не доплыву никак.

 

Хозяйка дома умерла, и утварь

Её собрали, увезли, и дом

Забыл о ней. Беспечно-бледным утром

Посвистывают птицы за окном.

 

И вот ещё. В бессонницу, ночами

Я сдерживаю мысли, будто их

Подслушивает кто-то и печально

Следит за мной из областей иных.

 

И сострадает мне, когда я плачу,

Стесняясь слёз, не веря ничему,

Когда я наполняю эту дачу

Тоской, вменённой сердцу моему.

 

Я тут один – я словно за пределом

Уже каким-то, но осталось мне

Ещё побыть в пространстве поределом,

Как будто в растворяющемся сне.

 

А иногда со страхом и сомненьем

Я стены дома трогаю рукой,

Как бы уже обманут пробужденьем

В другом дому, в реальности другой.

 

                 2021 г.

 

 

 

* * *

В реанимации ночь коротка.

Гасится свет – не совсем, ненадолго.

Много возможностей для новичка

Сгинуть в стогу, запропасть, как иголка.

 

В том ли огромном пахучем стогу,

Что левитировал запросто с Фетом…

Пиксели мягко вихрятся в мозгу,

С пухом мешаясь и с призрачным летом.

 

Где-то посты у размытых границ

Ждут окончания ночи и боли,

Холят гигантских своих кобылиц

Или на скифском долдонят пароли.

 

Здесь у нас лето, а дальше… зима,

Белые хлопья, костры и кочевья.

Дальше – такая могучая тьма,

Дальше – такие большие деревья,

 

Что еле держишься тут – ни за что!

Может, за липовый запах знакомый,

За сновидений шальных решето.

Или за фетовский стог невесомый.

 

Справа и слева лежат старики.

Что же, обратный отсчёт уже начат…

Где-то у медленной тёмной реки

Ждут незнакомые проводники,

Между стогов терпеливо маячат.

 

                 2021 г.

 

 

ЗАБЫТЫЙ ФИЛЬМ

 

Он ищет женщину – и то и дело дождь

идёт, идёт, и плащ его намокший

утратил цвет, а дождь играет на трубе.

И дело к осени, колотит листья дрожь,

как будто мир, уставший, занемогший,

ему твердит: – Зачем она тебе?

 

Он всюду видит этой женщины следы –

флакон духов и тюбик от помады,

платок, цветок, почти иссякший аромат…

И стрёкот плёнки, и предчувствие беды,

никто его не ждёт, нигде ему не рады,

и он пред женщиною тою виноват.

 

Скажи, зачем так одиночеством томить,

к чему так мучить неуютом терпким,

спешить, охотиться упрямо за мечтой?..

Но он надеется, и не остановить

бесплодных поисков, и сердце терпит

случайные свидания с другой – не с той.

 

И я понять того сюжета не могу,

я и себя уже не понимаю…

Зачем так долго дождь впадает в забытьё

и каплями сечёт, шурша в моём мозгу,

как будто женщину ищу и догоняю

я сам и жизнь моя зависит от неё?

 

Пора бы наконец понять, что ищет он

не женщину, а смерть, не совпадая

ни в чём с прохожими в их суете простой,

и женщины той нет, он ищет телефон,

он обречён, и улица ночная,

размытая дождём, становится пустой.

 

                 2021 г.

 

 

ОСЕНЬ 2022

 

Теперь ты знаешь, что последняя

Живёт в дому твоём собака,

И скоро суматоха летняя

Заблудится в руинах мрака,

 

И скоро тёмные, холодные

Протянутся на землю нити,

И на позиции исходные

Взойдут вершители событий.

 

Вчера ещё освобождением

Казалось сбрасыванье масок,

Но вот совсем иным значением

И новым сочетаньем красок

 

Вдруг обернулась осень ранняя,

Сквозя листвой светло-кровавой,

И эшелоны без желания

Отправились в поход за славой.

 

Кривое время, с перебоями,

Махину смерти разгоняет

И наполняется изгоями,

Но выбора не отменяет.

 

И осень тихо перекрестится,

Бориса поминая, Глеба,

И длинная, как свиток, лестница

Протянется куда-то в небо.

 

                 2022 г.

 

 

* * *

Мы жили здесь… И, Господи, какой

Вдруг нисходил ненадолго покой,

И воздух приносил дыханье сада,

Как будто ничего уже не надо,

И осень пахла прелью и тоской,

Сиротством и бездонностью морской.

 

Так пахнет жизнь, одолевая смерть,

Как будто можно верить и смотреть

На верные приметы увяданья

И не искать уже ни оправданья,

Ни утешенья, жить и не жалеть,

Что остаётся четверть или треть.

 

Смирение, старение моё

Лишь ветер, проникающий в жильё,

Свидетельствовал холодно, бесстрастно.

Да я бы и хотел уйти бесстрашно,

И кротко, словно тёмное быльё, –

В дожди, во мглу, в безлюдье, в забытьё.

 

Меня и так не забывали сны,

В которых нет ни смерти, ни войны,

Ни страха и ни разочарований,

Где сквозь туман и дым порою ранней

Осенний свет течёт из глубины.

 

Мы жили здесь… Но всей любви запас

Остался не востребован, и в час

Прощания мне за руку держать

Лишь пустоту придётся – чтобы стать,

Как и положено, фантомом-одиночкой,

Исчезнувшей из поля зренья строчкой.

 

                 2022 г.