Каторжный труд писателя-сибиряка

№ 2026 / 2, 16.01.2026, автор: Руслан СЕМЯШКИН (г. Симферополь)

Исконно русский писатель-сибиряк, журналист, педагог, страстный защитник природы, охотник и охотовед, всю жизнь посвятивший деятельности по сохранению и приумножению природных богатств матушки-Сибири и описанию удивительных красот этого края, а также познанию человеческих характеров и законов людского общежития, – Ефим Пермитин порядком подзабыт в наше время. Имя это не на слуху. Хотя книги прозаика, и прежде всего во многом автобиографичный роман-эпопея «Жизнь Алексея Рокотова», не являются такими уж редкими, они имеются в наличии в библиотечных фондах нашей страны. Вопрос лишь в их востребованности. Но, опять-таки, вопрос о низком спросе на произведения советских авторов заслуживает отдельного разговора.

А вспомнилось мне это славное имя не случайно, – в первой декаде января 2026 года исполнилось 130 лет со дня рождения самобытного, даровитого писателя, долгие годы самоотверженно служившего отечественной словесности и оставившего потомкам немалое литературное наследие.

 

 

Ефиму Пермитину было суждено прожить большую, непростую, но яркую и интересную жизнь. Он многое повидал, пришлось ему и поучаствовать в Первой мировой и Гражданской войнах, быть ещё в совсем молодые годы и десятилетия спустя сельским учителем, редактором охотоведческого журнала, жить в Москве, вращаться в писательском сообществе, быть членом редколлегии журнала «Земля Советская» и редакционного совета издательства «Федерация», а потом, в силу обстоятельств, вместе с семьёй переселиться в землянку на окраине маленького сибирского городка, вновь вернуться в Москву… Жизнь Пермитина, человека крайне прямолинейного, ершистого, исключительного правдолюбца, не терпевшего фальши, угодничества, заискиваний и имитации деловой активности, помотала изрядно, не озлобив при этом, не поменяв его отношения к людям и любимому делу. А токовым, с достаточно молодых лет, стало писательство, воспринимавшееся им как служение.

Казалось бы, откуда могли прорости корни у этого таланта? Где им было взяться в далёком южноалтайском Усть-Каменогорске, на берегах полноводного, раздольного Иртыша и прозрачной горной реки Ульбы, омывавших город, да ещё и в непростое время великих потрясений, когда у сына столяра-кустаря имелись для раскрытия своих возможностей совсем ограниченные возможности? Да и в семье большой, где было тринадцать детей, трудолюбивой, жившей скучено и дружно, не было тех, кто мог бы привить восприимчивому мальчику любовь к слову. Но это только так кажется. И видится на первый взгляд.

Однако же земля русская всегда была богата самородками, людьми удивительными, талантливыми, одержимыми творить, строить, созидать… Были среди них и такие, кого следует относить к народным мудрецам. Знанием, умением, мудростью, прозорливостью отличались такие люди. Вот так и Ефиму повезло с детства расти среди таких людей, внешне простых, неказистых и непривередливых, скромных, порою неграмотных или малограмотных, но знавших жизнь, умевших находить верные решения, позволявшие существовать и духовно развиваться в непростых условиях, в которых находились тогда сибиряки.

К таким людям прежде всего относились родители будущего писателя: Николай Николаевич и Ирина Тимофеевна, люди трудолюбивые, житейски проницательные, имевшие собственные взгляды на жизнь, ценившие семейные узы, порядочность, доброту. Особой какой-то, граничившей с миром грёз и фантазией мудростью, обладала бабушка Ефима, привившая ему любовь к народному языку и фольклору. Она же введёт его в пленительный мир русской сказки с её красочным словом:

«В сказке каждое слово должно быть, как скатный жемчуг. Потому что хорошее слово мир освещает, потому что слово, хоть и не пуля, а им убить человека можно. И не бог слово, а воскресить человека может оно».

В поле, на охоте и рыбалке, на улицах городка слушал будущий литератор остросоциальные сказки и истории, которые закрепляли в нём убеждение, что «грабители в хоромах живут, а честные люди в тюрьмах гниют», что умным, работящим, честным, храбрым мужикам противостоят цари, губернаторы, градоначальники, купцы – люди жестокие, жадные, смотрящие на простой люд свысока.

С детства, а отец рассказывал детям о великой и притягательной силе книги, дающей знания, Ефима тянуло к учёбе. Учился он с интересом, много читал, поражался великим творениям Пушкина, Лермонтова, Достоевского, Толстого, Тургенева; помогала ему и цепкая память. Городское училище и учительская семинария позволили и самому Пермитину стать учителем. Учительствовал же он в глухой сельской школе, где выкладывался основательно, не жалея времени и сил. И к молодому учителю потянулись не только дети, но и взрослые.

Был он парнем во всех отношениях открытым, добрым, отзывчивым, совестливым. Как говорят в народе, душа у него была нараспашку. Сказалось родительское воспитание. Подействовала на него и внешняя среда. Потому-то с ранних лет и научился Ефим искренне дружить, ценя это великое, объединяющее людей чувство. Друзей же у него было много, и не только среди сверстников, но и в стане взрослых людей, большинство из которых слыли умелыми охотниками и рыболовами. С ними он, как равный с равными, вооружившись соответствующим снаряжением, ходил в тайгу и по горам, плавал по рекам, охотился и рыбалил. Так-то, между прочим, Пермитин и научился воспринимать людское естество, отличать людей цельных, глубоких, порядочных от пустопорожних, хвастливых, живущих бесчестно. С годами этот дар прозорливого видения человека, его настроений, переживаний, внутреннего мира, у писателя стал развиваться, совершенствоваться. Собственно, наблюдения за людьми, их делами, поступками, а также способность к критичному разбору их поступков и образа мыслей, и вывели Пермитина на творческий путь.

Любопытно и то, что привязанность к охоте, да и к самой природе, у Пермитина не растерялась с годами. Страстным охотником он оставался на протяжении всей жизни. Известно и то, что поездки на охоту, куда он приглашал своих друзей-писателей В. Правдухина, А. Новикова-Прибоя, А. Коптелова, были для писателя хорошей возможностью что-то увидеть в новом ракурсе и описать увиденное или услышанное в очерках, заметках, записях, становившихся порою составными частями более крупных художественных произведений. Таким образом и получалось у него некое естественное взаимодействие человека и природы, которую Пермитин в действительности боготворил, защищал, пропагандируя бережное и рачительное к ней отношение.

Огромное влияние на формирование мировоззрения Пермитина оказали годы, проведённые им в далёкой алтайской деревне, среди людей, коренных сибиряков, научивших его наблюдательности, житейской мудрости, взвешенности и рассудительности. Укрепили они в нём и его страсть к охоте, к исследованию природных богатств. Всё это поспособствует и тому, что Пермитин какое-то время даже будет работать в городском союзе охотников.

Тогда, кстати, он был в добрых отношениях с работавшим в Усть-Каменогорске большевиком Павлом Бажовым, заведовавшим в ту пору уездным отделом народного образования. Тем самым Бажовым, который позднее станет известным писателем, фольклористом, автором уральских сказов. О нём Пермитин всегда тепло отзывался. Выведет он его и в романе-эпопее «Жизнь Алексея Рокотова». Сам же Бажов в одном из писем советовал молодому организатору охотничьего дела:

«…расширяйте сферу деятельности городского союза охотников-любителей за счёт организации промышленников горно-таёжных районов. При разумном хозяйствовании Алтай – неисчерпаемый кладезь «мягкого золота». Пушнина необходима для торговли с заграницей, для развития отечественной промышленности».

И дело это Пермитину было не только по плечу, но и по душе. Если бы он не стал литератором, то, бесспорно, был бы хорошим хозяйственником, организатором и управленцем. Энергии в нём всегда было с избытком и она, естественно, искала своего выхода наружу…

Писателем тем не менее Пермитин становиться не собирался. Всё сложилось, можно сказать, само собой. Необходимо было издавать журнал «Охотник Алтая», инициатором создания и редактором которого становится страстный охотник, работник усть-каменогорского союза охотников-любителей Пермитин, писать для него рассказы. Так и появились его первые короткие рассказы «Памяти поэта-охотника», «В осаде», «У костра». Буквально в пределах календарного года литературная деятельность завладеет им основательно. В период с 1923 по 1925 годы, до переезда в Новониколаевск (старое название Новосибирска), куда он был переведён редактировать новый журнал «Охотник и пушник Сибири», образованный на базе «Охотника Алтая», Пермитин написал порядка десяти небольших рассказов.

На новом трудовом поприще, в большом городе, каким естественно воспринимался им Новосибирск, обрастая знакомствами в литературной среде, Пермитин начинает работать над романом «Капкан», рассказывавшем о нравах и обычаях алтайских староверов-раскольников и пробуждении в их специфичной среде ростков новой советской жизни. Роман этот, ставший годы спустя первой книгой монументальной эпопеи «Горные орлы», состоящей также из романов «Враг», «Любовь», «К вершинам», и поднимавший новый пласт жизни, ранее никем не тронутый, опубликованный в ряде номеров «Сибирских огней» за 1929 год, подтверждал мысль сибирских коллег-литераторов о том, что в советскую литературу пришёл особый талант, мало на кого похожий, не крикливый и всеядный, а крепкий и основательный.

 

 

В 1931 году публикуется повесть Пермитина «Когти», воссоздававшая правдивые картины непримиримого, острого классового расслоения и борьбы в деревне 20-х годов прошлого столетия.

Вообще же о детстве, юности, о первых переживаниях, о том, как знакомился с алтайской природой, о том, как воспитывали родители, о бабушке, об увлечениях и разочарованиях, о первых походах на охоту, о первой учительнице, об учёбе в городском училище, о работе у жадного и хитрого купца-кондитера, об учительских буднях, о первой любви, о фронтах Первой мировой и Гражданской войн, о становлении Советской власти, о работе в городском союзе охотников-любителей, а фактически о личностном становлении, – писатель подробно расскажет в первом и втором романах трилогии «Жизнь Алексея Рокотова» – «Ранее утро» и «Первая любовь». И расскажет увлекательно, не унывно, без излишних отвлечений и подробностей, не влияющих на основную канву повествования. Выпукло в этих романах, как, впрочем, и в других произведениях, проявится и то обстоятельство, что писатель в действительности был мастером портрета краткого, выразительного, в каких-нибудь два-три штриха. И характеристики героям он умел давать ясные и исчерпывающие.

При этом не следует думать, что Пермитин написал сплошь публицистическое, автобиографическое полотно. Нет. Романы эти высокохудожественны, построены по классическим литературным канонам, в них на передний план выдвигаются характеры и переживания героев, образы которых Пермитин своеобразно обогатил и усилил, заострив сюжетные линии, личностные и сугубо социальные конфликты, их драматичность. Да и повествование в них ведётся от третьего, а не от первого лица, как можно было бы сделать, будь то документальная повесть или роман. Но и достоверность всего рассказанного не ставится под сомнение. Писателю с первых строк начинаешь верить. Практически с первых глав становится понятно и то, что Алексей Рокотов – это Ефим Пермитин. На сей же счёт прекрасный русский советский писатель-сибиряк Афанасий Коптелов вспоминал:

«В Алексее Рокотове, отличном охотнике, редчайшем знатоке зверей и птиц со всеми их повадками, увидел самого Ефима Николаевича. Как-то в минуту откровенности он признался одному из собеседников:

– Алексей Рокотов – я, но на девяносто процентов. Остальное позволило раздвинуть рамки собственной биографии, дало простор авторскому домыслу…»

В третьей книге трилогии – «Поэме о лесах» – автобиографичные события прослеживаются наиболее часто. Большой интерес представляют страницы, рассказывающие о создании журнала «Охотник Алтая», редактором которого был писатель (увидевший свет в январе 1923 года в заштатном Усть-Каменогорске литературно-художественный журнал «Охотник Алтая» стал первым охотоведческим журналом не только в Сибири, но и во всем Советском Союзе), о переезде в Новониколаевск, о работе над первыми книгами, работе мучительной, изматывающей, заставлявшей не спать ночами, волноваться, зачеркивать, переписывать, шлифовать каждое слово… Не менее интересно понаблюдать над первыми шагами советской литературы в Сибири. Перед читателем предстают запоминающиеся образы пионеров литературы края, зачинателей и первых руководителей одного из старейших литературных журналов страны «Сибирские огни» – Л. Сейфуллиной, В. Правдухина, В. Зазубрина, В. Итина, И. Ерошина, К. Урманова. В главах, повествующих о пребывании Рокотова в Москве, Пермитин рассказывает о своих встречах с А. Горьким, М. Пришвиным, И. Бабелем, С. Сергеевым-Ценским, М. Шолоховым. Тут же следует сказать, что с Михаилом Александровичем Пермитин сдружится на долгие годы. Именно Шолохов поможет вскоре после окончания Великой Отечественной войны вернуться Ефиму Николаевичу из Сибири в Москву. Для решения этого вопроса он с прошением побывает у всесоюзного старосты М.И. Калинина. Сам же Пермитин к Шолохову всегда относился с особым пиететом и трепетом.

«Мы, писатели, жили под знаком творений Шолохова годами, – отмечал Ефим Николаевич, – десятилетиями, вновь и вновь перечитываем их, учась и восхищаясь одновременно…»

Не уставал прозаик восхищаться и языком великого писателя.

 

 

Особую колоритность романам трилогии, удостоенной в 1970 году Государственной премии РСФСР имени М. Горького, придаёт прекрасный русский язык, коим писатель владел превосходно. Пермитин необычайно любил родное слово, досконально знал его многие таинственные кладовые и умел пользоваться им для создания волнующих картин и сцен, красочных пейзажей. Писателю были в полной мере доступны богатейшие алмазные россыпи русского языка, он с трепетом и любовью отыскивал в этих россыпях именно те слова, которые могли бы наиболее точно выразить сущность того или иного явления, а также характеры героев, их настроения, размышления, живую речь.

Кстати, не один только Алексей Рокотов выделялся среди пермитинских героев. Колоритной фигурой представляется и молодой парень Селифон Адуев, повстречавшийся в «Горных орлах». Этот настоящий сибирский богатырь из глухой алтайской старообрядческой деревни Черновушки был и могучим охотником, и неутомимым танцором, и подлинным радетелем горной тайги. Не побоится он пойти и против вековых обычаев, и против своей семьи, когда решит жениться на пришлой девушке – комсомолке Марине. Но путь Селифона к новой жизни окажется противоречивым и сложным. И именно эти противоречия и будут поставлены Пермитиным в повествовании во главе угла.

Писатель всегда критично относился к своей писательской деятельности. Самокритичность была ему свойственна с молодых лет. О ней он писал и в трилогии «Жизнь Алексея Рокотова», описывая свои переживания перед началом учительства и тогда, когда брался писать первые произведения и позже, приобретя определённый писательский опыт. Обострённая потребность всё делать по совести, должным образом, в рамках нравственных и земных законов, заставляла Пермитина каждое действие пропускать через сито самоанализа и самоконтроля. О своей же писательской работе он говорил и такие слова:

«Труд писателя? С чем его сравнить? Каторжный труд, изматывающий душу и сердце. Здесь я тугодум и медлителен крайне. Вот как будто бы всё знаю: места, где развиваются события, знакомы мне, не раз перемерил собственными ногами, герои знакомы, отлично знаю их язык, манеры, мышление, поведение. А вот порой бьюсь как рыба об лёд: не хватает точных, выверенных, звенящих, как хрусталь, слов. От рассказа к рассказу, от книги к книге возвращаюсь вновь к написанному и опять работаю, шлифую: бьюсь, ночи не сплю, сраму боюсь – читают мой роман Михаил Шолохов или Афанасий Коптелов и морщатся: подкачал Ефимша, оставил на поле сорняки. Негоже, негоже…»

Тем не менее, таких ситуаций в писательской судьбе Пермитина было не много. Писал он добротно и содержательно. Вполне конкретно обозначал он и проблематику своих произведений. Потому и критика их воспринимала, как правило, благосклонно, без разгромных разносов и категоричных выводов.

 

 

А волновали Пермитина в первую очередь проблемы социальные. Неизменным был и его интерес к взаимоотношениям людей различных классов, групп, устоев и взглядов. Со свойственной его натуре страстностью и нетерпимостью, не единожды восставал Пермитин и против существа собственнического мира. Его пережитки он видел в людях мещански ограниченных, узколобых, погрязших в эгоистических устремлениях бесконечного и бессмысленного приобретательства, накопительства, откровенной скупости. Осуждал писатель и консервативный, заскорузлый быт, как тина затягивавший в свои скользкие объятья людей духовно обедненных, малограмотных, примитивно мыслящих, сконцентрированных лишь на элементарном исполнении физиологических потребностей. Нетерпим он был и к откровенным врагам Советской власти. Таких ему – участнику Гражданской войны, активно участвовавшему в становлении советского строя, пришлось повидать немало. Знал он и то, как они умели маскироваться. Потому и разоблачать их считал своим гражданским долгом.

Будучи в летах, писатель частенько задумывался о будущем, о молодёжи, о том, какой ей быть и оставаться, дабы не рассеялись в ней народные скрепы и великий русский жизнеутверждающий дух. Однажды он и высказался по сему поводу:

«Мир без молодого человека и молодых чувств – мертв, превращён в прах! Писатели обязаны помнить: всё в нём, в молодом человеке, – наша светлая надежда, наше будущее; об этом литератору нельзя забывать ни на секунду! Литературные поделочники, ремесленники от пера – злой бич искусства: в силу духовной скудости они не способны поставить первоочередных задач перед молодёжью. А задачи великие – воспитывать в духе патриотизма, верности Родине. Да, да! Прописные истины? Общие слова? Нет! Ежедневный труд! И эти великие чувства надо воспитывать. А благородное, чистое отношение к женщине? Само собой, и здесь нужно ежедневное участие писателя. Честность, верность, мужество, патриотизм и героизм – вот что неустанно надо воспитывать в новом поколении с ранних лет. Рыцарское, да, да! Именно рыцарское служение Родине, матери, женщине! Наш великий долг перед народом! Право, это не звонкие пустые слова: это программа воспитания поколения, несущего в будущее наши идеалы. В будущее. В коммунизм!..»

Писатель не уставал повторять: «Молодёжь – наше будущее». Но справедливости ради надо сказать, что и сам Пермитин не терял молодёжного задора. Почти в шестидесятилетнем возрасте, однако также горя, как и в юношеские годы, он не смог усидеть дома тогда, когда ЦК КПСС и правительство Союза ССР приняли решение об освоении целинных и залежных земель. И дабы с головой окунуться в это большое дело и познакомиться с героями будущей книги, прозаик около года проживёт на целине. Написанный в результате той длительной командировки роман «Ручьи весенние» будет буквально проникнут сыновьей любовью к родной земле и желанием верно ей служить. Отдавая в романе должное героической советской молодёжи, её трудовому подвигу, писатель всё же затронет и ряд проблемных вопросов, касавшихся существенных недочётов в организации скрупулезно им изученных работ по освоению целины.

 

 

Многие годы работая над художественной эпопеей «Горные орлы», повествовавшей о классовой борьбе в далекой сибирской деревне в так называемые годы великого перелома и показывавшей неповторимые картины могучей природы Алтая, завершая это большое полотно эмоционально и взволнованно, с искренней, неизбывной любовью к Родине, Пермитин писал:

«И какая же сверкающая даль! Сколь же прекрасна светлая наша страна! Величайший в мире народ выбрал, обжил, немеркнущей в веках драгоценной кровью своей отстоял в годины лихолетий, кровью и потом удобрил тебя, родная моя земля.

Горы, леса, ширь – конца-краю нет…

Кому не понятна гордость тобою и нежная сыновняя любовь к тебе?

Какой лютый враг может выжечь любовь к тебе?

Скорей тёмные леса твои опрокинутся корневищами в небо, а вершинами врастут в землю, чем выжгут из сердец твоих сынов вечную, неискоренимую любовь к тебе…

Да и как можно выжечь, искоренить то, что вошло в кровь человека вместе с молоком его матери! Когда он малым ребёнком уже любил тебя, сидя в зимние стужи на теплой печке, вздрагивая от выстрелов мороза в углах избенки и слушая чудесные сказки седой, подслеповатой бабки.

Родина! Тёплый полынный ветер тихих осенних твоих полей! Синее небо с венцами журавлиных стай! Необъятна ты и величественна, как океан…»

Ну разве не замечательные слова? Пожалуй, это целое стихотворение в прозе, убедительно показывавшее талант, даровитость писателя и его преданность родной стороне, Алтаю, Сибири, всей великой России…

В своей прозе и публицистических выступлениях писатель был всегда активным и боевитым, готовым наступательно действовать. Он умел постоять за убеждения, за взгляды, за конкретные дела и начинания, за друзей и товарищей. При этом не терпел он уклончивых настроений, половинчатости, хитрости, лицемерия. Чуждо ему было и самолюбование, возвышение собственных заслуг, самореклама. По сути, таким твёрдым, последовательным, бескомпромиссным, если дело касалось вопросов принципиальных, – Пермитин был не только в творчестве, но и в общественной работе, будь то деятельность в Союзе писателей РСФСР, где прозаик в последние годы жизни являлся секретарём, или многолетняя подвижническая работа по защите природы, сбережению её красот и богатств.

Пермитин, бесспорно, принадлежал к тем писателям, чьи произведения с годами не тускнеют, не меркнут, а остаются такими же сильными в читательском восприятии. Пожалуй, с годами приоткрываются даже некоторые грани, бывшие ранее незаметными. Собственно, само время требует от нас более пристального, с позиций дня сегодняшнего прочтения его творений. Тем более есть возможность что-то сравнить с творчеством таких крупных мастеров-сибиряков, как Г. Марков, С. Сартаков, К. Седых, А. Коптелов, С. Залыгин, А. Иванов. Каждый из них оставил богатое, глубокое и стоящее наследие, к которому есть смысл периодически возвращаться, ну а тем, кто с ним незнаком, обязательно познакомиться.

О преданности же мастера Сибири интересно высказался поэт и литератор, многолетний главный редактор «Сибирских огней» А. Смердов:

«…хочется выделить и подчеркнуть ещё одну ярко выраженную в самом Е. Пермитине, человеке и художнике, – прирождённую, родословную, что ли, – черту. В среде многих своих земляков-литераторов, постоянно проживающих в Сибири или откочевавших «в центр», но не отрывающих творческой «пуповины» от родной стороны, я не знаю более чем Е. Пермитин коренного, «матёрого», «верноподданного» по складу души, мироощущению и внешним проявлениям – сибиряка. И в современной российской литературе, непрерывно пополняющейся из сибирских истоков и резервов, я, пожалуй, не знаю книг, более сибирских по духу и настрою, языку и колориту, чем «Капкан», «Когти», «Горные орлы», «Первая любовь»…»

Современники писателя видели его всегда в хорошей физической форме, «сбитым крепышом среднего роста, круглолицым, с серебристым пушком на темени, белозубым, пружинисто-подвижным, звонкоголосым». Причём таким он оставался и в 75 лет. Наверное, это признак сибирской могучей породы. Могучим, крепким, надёжным и убеждённым в том, что в жизни всегда должно побеждать человеческое, – он был и литератором, любившим природу, людей, Сибирь и Россию.

 

 

Давайте же не забывать писателя-почвенника Ефима Пермитина, делом всей жизни которого, всепоглощающим долгом, было каждодневное служение возвышенному слову, литературе, родной русской земле и её народу-творцу, народу-созидателю.