КИЛ

Рубрика в газете: Проза, № 2026 / 3, 23.01.2026, автор: Евгений ТОЛМАЧЁВ (г. Белгород)

 

В двадцать лет я написал несколько рассказов, впоследствии опубликованных в областной газете и московском журнале. В этих коротких сочинениях я старался исследовать жизнь и характеры людей, которые были намного старше меня, которых эта самая жизнь не щадила. Где-то в тридцать я стал замечать, что меня как объект писательского жизневедения больше чем ранее интересует собственная жизнь и то, что, так или иначе, пересекалось с моей судьбой. Теперь я чаще обращаюсь к своему прошлому. Почему? Думаю, что ответ не этот вопрос я найду. Ведь главное – уметь ставить правильные вопросы. В этом, уверен, отчасти заключается художественное осмысление действительности и один из признаков ума. Почему была великая русская литература? Да потому, что Достоевским, Толстым, Чеховым и другими мастерами словесности ставились величайшие вопросы! Были величайшие умы.

Как-то на известном просветительском интернет-канале я смотрел лекцию одного профессора о Чехове. Этот профессор называл Чехова фельдшером… Этот профессор задавался вопросом – что такое ум? Он, иронично улыбаясь, обращался к публике, собравшейся в аудитории, и этой улыбкой словно бы приглашал слушателей порассуждать над неразрешимым, как считал, вопросом. Что я думаю по этому поводу? Мне кажется ум, это когда ты мыслишь не в категории «кто – что?», а в категории «почему – зачем?». Ум, это когда ты способен познавать себя и окружающую действительность, когда ты можешь ставить правильные вопросы, за которыми глубина… Разве назовёшь умным человека, который знает, столицей чего является Катманду?

… Было нас, как в притче, три друга – я, Коля – сын директора завода, когда-то известного на весь Союз и собиравшего вокруг себя наш посёлок, и Сашка – сын учительницы истории и обществознания. Отлить и то ходили вместе. По выходным резались в приставку дома у Коли (у них был частный дом), гоняли на велосипедах после уроков, играли в «банки» – что-то наподобие городков. Много времени проводили вместе и, казалось, что так будет всю жизнь.

Вспоминается один тёплый пасмурный день. Тогда мы учились в седьмом классе. По случаю Дня учителя всех нас отпустили с занятий часов в двенадцать. Мы договорились под вечер сходить на рыбалку – побросать спиннинг на пруду в княжеском парке. Спиннинговые удилища у нас были телескопические, с тестом граммов в сто пятьдесят. Простые безынерционные катушки, в которых если найдётся один подшипник, то хорошо, и капроновая леска диаметром ноль-три. Ловить собирались на колеблющиеся блёсны советской поры – отцовские и дедовские. Других приманок в скудном рыболовном арсенале попросту не было. Конечно, уже можно было купить и силикон, и даже воблеры, но кто в этом разбирался? У меня имелось две «колебалки», которые накануне отец усердно обработал пастой ГОИ, убрав с них тёмный налёт, оставленный временем.

На пруду пробыли до тех пор, пока между деревьями не начала вызревать темнота. Тёплый ветерок морщил свинцовую гладь воды. В пруд гляделись, свесив длинные, ещё зелёные косы, печальные ракиты, позади которых возвышались тронутые прощальной позолотой берёзы, багряные клёны, величественные дубы. Их листва отдавала золотом. Бросать спиннинг мы толком не умели –  тяжёлые блёсны летели метров на двадцать и плюхались в воду, нарушая сокровенную тишину. Нам казалось, что из тьмы глубоких вод за серебристой блесной устремляется метровая щука. Странное дело, но никто из нас за время, проведённое среди кроткой природы, не произнёс бранного слова. Почему?

Ничего мы не поймали, но почему-то тот вечер, от которого меня отделяет более двадцати лет, я помню и поныне. В княжеском парке я бывал не раз, но тогда какое-то смутно ощутимое, доброе чувство впервые взволновало душу. Мне хотелось выразить огромную лирическую силу и трогательную живописность родной природы, но я не мог. Только чувствовал её и, глядя на одетые в багрец и золото деревья, вдруг открыл для себя, что у деревьев тоже бывают свои неповторимые судьбы, что даже у валуна, по которому давным-давно хлестнула автоматная очередь, есть память. Что говорить о людях! Что ждёт меня, Колю и Сашку? Вернувшись домой, я с родителями поужинал и сел за уроки. Завтра на английском языке предстояло рассказать о своей стране, и нужно было подготовиться к уроку истории.

Некоторые учебники по истории, просачивавшиеся в средние школы в девяностых, да и в начале двухтысячных, кроме как издевательством над отечественной историей не назовёшь. Такие учебники писались на средства сомнительных зарубежных фондов. Кому-то было выгодно взращивать поколения Иванов, не знающих своего родства. На этом фоне резко выделялись учебники, например, по английскому языку. «Юнайтед кингдом» представлялось в них не иначе, как рай на земле. Пэродайс! Да и сами учителя английского среди своих коллег почему-то чувствовали себя причастными к высшей касте педагогов. Помнится, как «англичанка» Марья Ивановна с восторженным придыханием рассказывала о королевской семье, о принцах, как о небожителях. Хотя эти принцы путают Австрию и Австралию… Марья Ивановна не то, что ни разу не была в Англии, но даже никогда не общалась с англичанином. На уроках она увлечённо описывала удивительную жизнь в Лондоне, Манчестере, Ливерпуле. Бьютифул! Красочный учебник вторил ей. В нём словно бы случайно помещались рядом изображения русского и англичанина. Русский изображался на фоне карикатурно нарисованного Кремля в расхристанной шапке-ушанке (летом). Наш соотечественник из этого учебника с идиотическим выражением наяривал на балалайке, а рядом отплясывал с придурковатой ухмылкой неправдоподобный медведь. Многие мои одноклассники, тыча пальцами в учебники, смеялись над русским, не замечая, как бациллы насмешливого презрения ко всему родному уже облюбовали их неокрепшую подкорку… Да и я смеялся, чего стыжусь и поныне… И Марья Ивановна смеялась. Это было заразительно. Рядом с недотёпой русским был изображён англичанин – изящный футболист, гордо стоящий на Тауэрском мосту. Ни Марье Ивановне, ни, тем более, нам было невдомёк, что две трети англичан разжирели до безобразности, и что государственные деятели Соединённого королевства решают вопрос, чтобы шоколадный батончик весил не более пятидесяти граммов! Не знали мы с нашей учительницей, что Манчестер – страшно загрязнённый город. Что нет в этом Манчестере мест, даже отдалённо похожих на наш княжеский парк.

… Что-то странное происходило в нас, когда на щеках стала пробиваться первая ещё мягкая щетина. Дружба расстроилась. Коля вдруг осознал, что его отец директор завода! При своей природной трусоватости он стал высокомерным и заносчивым. Коля просил родителей покупать ему одежду в бутике областного центра. Мне хотелось быть лучше, умнее всех. Я и книги читал пачками, и в олимпиадах стремился побеждать только лишь ради тщеславия. Отдалённый блеск медали за успехи в учении меня не манил, ведь медаль могут дать незаслуженно, по блату. Интернета у нас дома не было, но я стал своим для скучных женщин из центральной районной библиотеки, дававших мне книги из читального зала, которые на дом не выдавались никому. Наверное, это какой-то внутренний протест, когда дети учителей становятся хулиганами… Сашка нашёл себе новых друзей из района, который у нас в посёлке называется – колхоз. Сашка и раньше был взбалмошным, но… теперь же редкую неделю у него не было ссадин и синяков на лице, и не были сбиты костяшки. В описанное время этот «колхоз» звучал в устах молодёжи вовсе не презрительно, а гордо. Именно в колхозе ты мог стать мужиком! Так в то время считали подростки. Сашка связался с братьями Кадушкиными – отпетыми хулиганами посёлка, известными в ПДН. Низколобые, с постоянным румянцем на щеках, с большими волосатыми руками, они глядели на мир тупо, исподлобья, в глазах – пустота, как в свежевыкопанной могиле. Их авторитет среди старшеклассников не подорвали даже масленичные гуляния.

Дело было вот как. На Масленицу в центре посёлка на площади пестрели несколько шатров, пахло блинами, полевой кашей, звучала музыка. Люди толпились, слышался смех, весёлые разговоры. Посреди площади возвышался деревянный, грубо обтёсанный столб. На столбе организаторы подвесили мешок, который шевелился, тревожно похрюкивал и временам привизгивал. Разгорячённый водкой, дожёвывая какой-то кусок, жилистый отец Кадушкин разделся до семейных трусов и ловко, как шимпанзе, полез на столб. Женщины ахнули, в толпе послышались смешки – у лихого, крепкого мужчины сзади на зелёных семейных трусах виднелась бурая полоса.

…В этом колхозе работал под новой вывеской клуб – «Все свои». Давно в клубе отзвучала музыка ВИА советской поры. Мы называли клуб коротко, брутально – КИЛ… в честь колхоза имени Ленина.

«Если в КИЛ не ходил – значит, мужиком не был!» – это укоренившееся сорняком среди старшеклассников выражение отражало ценности большинства.

Новоиспечённого «киловца» шпыняли, могли и побить. И если новоиспечённый давал отпор, то он автоматически стяжал уважение. Это было ужасное место. Наверное, таковым клуб сделал сам дьявол, властвовавший здесь над всеми. Его оружие – ложь. Дьявол подменяет понятия: вместо любви – секс, вместо дружбы – выгода… В КИЛе «забивались косячки», пили всякую дрянь. На грязных, холодных полах подсобных помещений школьницы теряли невинность. С заброшенного пыльного плаката на эту липкую возню равнодушно взирал вождь мирового пролетариата. В КИЛе изображения, вырванные из порнографических журналов, ходили по дрожащим от прилива сладострастия рукам… КИЛ… да, здесь убивали в себе светлое, благое начало, отравляли ядом греха нежные его ростки. Складывалось впечатление, что КИЛ облупившимся фундаментом уходит куда-то вглубь, в преисподнюю.

Я не мог понять, почему большинство моих сверстников стремятся именно в КИЛ, а не в школу искусств, изящное здание которой располагается неподалёку от нашей школы, не в умиротворяющую тишину библиотеки, где пахнет книгами? Дурное дело – нехитрое. Может и правда, что инстинкты и всё, что на них завязано, – от лукавого, а всё возвышенное, приобретаемое трудом и волевыми усилиями, – от Бога. Правы были великие, утверждая, что смысл жизни человека в том, чтобы победить в себе тварь…

Я говорил Коле:

 – Какого чёрта тебе сдался этот КИЛ?!

Он не слышал меня:

– Гришаня, не твоё это дело.

При всём своём высокомерии он ходил за Сашкой и умолял:

– Возьми меня в КИ-И-ИЛ!

Сам идти поначалу боялся, вот и искал проводника.

Рогатый в предвкушении облизнул клыки… КИЛ встретил Колю пинками, но он на колени не упал. И стал похаживать. А тут ещё Кристина по прозвищу Тромбон в него вцепилась, возможно, из-за того, что у Коли обеспеченная семья. Почему Тромбон? Кристина выделялась среди всех девчонок аппетитными формами. Коля почувствовал себя мужиком. А как же – ходит в КИЛ, а на обратном пути провожает домой Кристину, которая дико нравилась одному из Кадушкиных.

Осенью, в пятницу Коля с Кристиной возвращались из КИЛа. Было сыро, ветер шумел в ветвях деревьев, сонно мерцали в разрывах туч звёзды. За парочкой во тьме, освещённой редкими фонарями, неотступно следовал Кадушкин. Его вспотевшая красная рука что-то сжимала в кармане. Кадушкин провожал их не в первый раз. Сегодня он как следует принял и решился. В глазах – пустота, как в свежевыкопанной могиле. Параллельной улицей забежал вперёд и двинулся парочке навстречу, чтобы лицом к лицу, как «настоящий мужик», столкнуться с соперником. Он ударил Колю куда-то в шею, кровь хлынула, словно из опрокинутого стакана.

На следующий день, утром мы с отцом бросали спиннинг на пруду в княжеском парке. Погода вначале была тихая, но некстати подул пронизывающий ветер, нарушил во всём согласие, нанесло тумана, что не стало видно другого спиннингиста, который с резиновой лодки рыбачил поодаль. Голые, чёрные деревья в тумане были страшны…