Кремлёвский американец

Уроки Джона Рида

№ 2024 / 9, 08.03.2024, автор: Алексей МЕЛЬНИКОВ (г. Калуга)

Бывают времена, когда хочется чего-нибудь свергнуть. И штурмом взять Зимний. Или – что-то вроде него. И не спать ночами, жадно следя за продвигающейся к жизни волной. И чутко внимать новому миру, раскаиваясь в старом. И верить в свет, что подытожит тьму. И если обманываться в том, то пусть не навсегда, а лишь на время. На краткое, или не совсем – как выйдет. Пусть даже – длинною в собственную жизнь. Тогда, скорей – короткую, чтобы оставшимся после тебя быстрей прибегнуть к благу…

 

Джон Рид

 

На граните у Кремлёвской стены – даты жизни: 1887–1920. Всего-то 33 года. Почти, как у Христа. Только того распяли. А здесь – от тифа. Писатель, стихотворец, публицист, аристократ, свободолюбец, немножко Дон-Жуан (как без этого?), горяч, талантлив, скор. Судьба уготовила Джону Риду место у святынь уже посмертно. В окружении сонма забытых или готовящихся к забвению имён, заполонивших стены кремлёвской крепости. И – её подножия.

Песками занесённый мавзолей

Под Самаркандом неизвестно чей…

это из поэтической фантазии Рида на тему неизбежности забвения великих завоевателей. Называется «Тамерлан». С тревожным и гудящим подзаголовком – «Органная прелюдия»:

И сразу бурю звуков сотворя,

Запела мощно каждая труба,

И в каждой ноте город погибал,

И в каждом такте смерть была царя…

Трудно сказать, много ли выпускников Гарварда покоятся у Кремлёвской стены. Рядом со Сталиным, Калининым, Сусловым, Пельше, Андроповым… Есть подозрения, что Джон Рид один такой. Да и не факт, что перспектива такого посмертного соседства пришлась бы деятельному Риду по нраву, не только загляни он в наше ближайшее будущее, но и побесстрастней разберись в настоящем. Говорят, в финале Джон Рид изрядно разочаровался а результатах так талантливо им же описанных «десятидневных» потрясениях мира, извергнутых из революционных российских недр. Но то – всего лишь легенда.

А пока буйный и жадный до экстравагантной новизны Джек (так его звали университетские товарищи, когда в Гарварде он своим темпераментом зажигал трибуны футбольных болельщиков и смело дирижировал ими, ведя свою команду к победе) мечется в смутном октябре 1917 года по кипящему Петрограду с блокнотом и страстью точно запротоколировать историчность момента. Обнаруживается в самых ключевых и беспокойных местах. То внемлет бесконечным речам большевистских повстанцев в Смольном. То конспектирует спичи негодующих от их коварства депутатов Городской думы. То срывает политические афиши с городских тумб, коллекционируя таким нехитрым образом архив документов октябрьского восстания. То трётся в толпе колеблющихся между бунтом и присягой солдат и матросов. То объявляется вдруг в Зимнем дворце в тот самый момент, когда туда пожаловали большевики с винтовками. То чуть не оказывается ими арестованным, как явный пособник иностранной буржуазии…

Его глаз меток, перо остро, энергии – на пятерых. Вокруг – море разливанное точек приложения неукротимого таланта публициста.

«На Невский, казалось, высыпал весь город. На каждом углу стояли огромные толпы, окружавшие яростных спорщиков. На перекрёстках дежурили группы солдат с примкнутыми штыками. Краснолицые старцы в богатых меховых шубах показывали им кулаки, а богато одетые женщины осыпали их бранью».

Крикливая и дерзкая мешанина Октября сама рвалась на страницы горячих репортажей Рида. Подогреваемых к тому же острым сочувствием их автора к вихрю очистительных перемен.

Его «Десять дней, которые потрясли мир» потрясли публику тоже. Хотя – избирательно. Самыми титулованными и доброжелательными рецензентами книжки оказались Ленин и Крупская. После – книжку канонизировали и по существу тихо запретили, выхолостив суть. Потому что, наверное, слишком точна. Что редко сочетается с предполагаемой святостью. Когда, например, в числе топовых персонажей Октября всплывают не столько Ленин, сколько Троцкий. Не Сталин вовсе или Дзержинский, а Каменев с Зиновьевым или какие-нибудь Крыленко, Шрейдер и Лазимир.

 

 

Сказать, что он был социалист, марксист и проч., было бы банальным упрощением. Он был горящем факелом жизни, в которой было место всему: и книгам, и бизнесу, и политике, и спорту, и поэзии, и дамам, и революции, если та сулила новизну и стремительное ускорение потока жизни. Неважно где: в Мексике, Сербии, Германии, России. А чаще всего – в окопах войны, где, как правило, и принимаются роды новых эпох. А может – происходят их похороны.

В 1915 его не пускают репортёром «Метрополитена» во французскую линию обороны, потому что в предыдущей командировке – в немецкие окопы – он выпустил пару пуль в сторону противника, конечно, наугад. Бравады ради. Ранее – засыпал редакцию яркими репортажами из гущи мексиканских повстанцев, навлекая на себя с одной стороны восторг живостью изложения, с другой – негодование близостью с жестокосердными вождями гражданских побоищ.

В итоге Риду удалось ткнуть публику носом в ужасы кровавых военных распрей. В исходную бесчеловечность любых войн. Даже, как выяснилось, революционных. О чём, впрочем, Джон Рид не всегда догадывался, упиваясь бушующем вокруг него политическим штормом и «счастливой» возможностью поплотнее втиснуть освежающую бурю в очередной гвоздевой репортаж. Даже, если из меткого репортажа торчали обломки растерзанных военным либо революционным смерчем цивилизационных крепежей.

В этом – в точности и чистоте яростной публицистики – Рид оказался непобедим. Он не создавал её в ходе своих приключений, она тащила его за собой, заставляя не изменять принципу объективной журналистики, если даже он, этот принцип иногда отчаянно сопротивлялся ему.

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.