Литературная стерильность под видом традиции
№ 2026 / 9, 06.03.2026, автор: Владимир РУЖАНСКИЙ
Уважаемая редакция интернет-портала «Литературная Россия»!
Предлагаю вашему вниманию аналитический разбор редакционной модели одного из крупнейших литературных изданий – «Литературная газета». В тексте рассматриваются публикации последних лет – от прозы Павла Крусанова до военной повести Алексея Шорохова. Не с идеологической, а с художественной точки зрения.
Меня интересует не политическая позиция редакции и не тематический выбор, а повторяющийся эстетический механизм: каким образом под видом «традиции», «человечности» и «большой литературы» воспроизводится безопасная, герметичная модель письма, исключающая художественный риск, внутренний конфликт и сомнение как двигатель прозы.
В статье предлагается типология разрешённых авторских ролей и текстовых форматов, формирующих институционально комфортную литературу: опыт без анализа, гуманизм без конфликта, героизм без сомнения, быт без истории. Речь идёт о феномене культурной стабилизации через литературоподобный контент.
Материал полемический, но написан без личных выпадов и без выхода за пределы литературной критики. Его задача – не дискредитация конкретных авторов, а обсуждение состояния литературного поля и роли редакционной политики в формировании эстетической нормы.
С уважением,
Владимир Ружанский
Сегодняшняя проблема литературного поля – не идеология и не тематика. Проблема – в постепенном исчезновении художественного риска.
Можно писать о мифе, о вере, о войне, о быте, о детстве, о юморе. Вопрос не в теме. Вопрос в том, позволяет ли текст человеку столкнуться с противоречием. Если нет – перед нами не литература, а её институциональная имитация.
Рассмотрим ряд публикаций в Литературной газете последних лет. Не для того, чтобы спорить с редакцией, а чтобы понять повторяющийся художественный механизм.
Вот, например, «Цирцея» Павла Крусанова. Данный рассказ отличает, прежде всего, профессиональный уровень письма. Это видно буквально с первых строк. Синтаксис сложный, но управляемый, лексика богатая, образы не случайные. В общем, сразу понятно – автор писать умеет.
Есть у этого рассказа и концепция – Цирцея, ведьма, превращает мужчину во «внутреннюю собаку». Эта идея работает. Далее, образы: домработница, адвокат, борзая, Каменный остров – это не случайный набор и поэтому, символика читается.
Некоторые сцены сделаны вообще отлично. Например, вороны, парк, запахи, телесность, собака, тревожное узнавание — всё это, местами, сделано очень хорошо.
И финал рассказа по смыслу верный. Бегство героя – трусливое, жалкое, но психологически честное. Он не герой мифа, он мелкий человек, испугавшийся взрослой реальности.
И всё-таки, это – нарциссическое письмо. Текст слишком любит себя. Автор смакует каждую метафору, не умеет вовремя замолчать, постоянно демонстрирует: «Смотрите, как я могу».
Герой этого рассказа (Толкаев) инфантилен, самовлюблён, морально слаб, телесно неприятен (газы, пот, обиды, нытьё). Это допустимо в принципе. Но в каком контексте? Здесь автор слишком часто любуется своим главным героем вместо того, чтобы держать дистанцию.
Помимо всего прочего, в рассказе слишком много избыточных деталей: еды, запахов, ботаники, биологических названий, бытовых мелочей, которые не всегда работают на сюжет. Часть – просто демонстрация эрудиции. Это утомляет. Не украшает. Мешает чтению и местами вульгарная эротика без всякой художественной необходимости.
И уж совсем не к месту – сцена с газами. А финальный пассаж с пальчиками – вообще на грани пошлости. Это явно не Бунин и не Набоков. Это – «я могу и так».
В конце прочтения, лично у меня, как у читателя, возник вопрос: что это было? Для притчи – слишком длинно. Если это миф, то он явно раздут. Если реализм – слишком аллегорично. Если сатира, то слишком мягко. По-видимому, автор так и не выбрал жанр до конца.
В общем, это крепкая профессиональная проза, но явно не шедевр. Текст переоценён самим автором. В итоге – самолюбование собственным письмом. Талант есть, ум есть. Если убрать физиологию, усилить холодную дистанцию, тогда это будет опасный, неприятный, сильный рассказ.
Но ЛГ напечатала это в том виде, в котором есть и при этом выделила целую страницу под данный рассказ. Почему? Потому, что это – «их» текст. Не по уровню таланта, а по типу письма, для которого характерна культурная эрудиция, интеллигентская ирония, мифологическая аллюзия, Петербург, инфантильный герой-интеллигент, мягкая мораль в финале.
Это – идеальный продукт для ЛГ: безопасный, узнаваемый, «литературный», неконфликтный. Он демонстрирует «литературность». А это для редакции очень важно, показать что: «У нас – настоящая литература», с длинными абзацами, редкими словами, сложным синтаксисом, отсылками к мифу. Это визуально и стилистически выглядит как «большая проза».
Между тем, полоса оправдана формой, но не силой литературы. Наоборот, возникает ощущение, что для редакции принципиально прежде всего то, что этот рассказ не опасен. Текст никого не задевает напрямую, не вскрывает институции, не называет социальные механизмы, не выходит за пределы «частной истории». Даже ведьма здесь получилась уютной, камерной, почти домашней. От текста так и веет довольством собою. Он не прожит, а стилизован, он ничего не ставит на карту. Для редакции ЛГ это, по-видимому, плюс.
Однако не будем делать выводы на основании одного рассказа. Чтобы получить чёткое представление о редакционной политике «ЛГ», проанализируем и другие тексты, опубликованные на страницах данного издания.
Вот, например, «Херсонес» Светланы Замлеловой.
Это не рассказ в современном смысле. Это псевдо-литургический нарратив, стилизованный под византийскую хронику, церковно-историческое сказание, школьно-академический миф о «крещении Руси». Да и по жанру это – идеологическая мини-икона, а не художественная проза.
В самом тексте риторика заменяет действие. Текст начинается и движется через анафоры («О Херсонес…»), высокую лексику, торжественные перечисления.
Но здесь нет живого конфликта. Все события заранее известны, исход предрешён, интриги нет. В итоге, получается не повествование, а декламация. История здесь не исследуется, не проблематизируется, не переживается. Она иллюстрируется.
Персонажи у автора выполняют роли функций. Так князю Владимиру отведена функция Провидения. Анна – сакральный инструмент. Херсонитам же отведена роль хора. Кто-то возразит, мол, вполне легитимный литературный приём. Этот аргумент можно было бы принять, если бы у литературных героев был внутренний выбор. Но его нет. Причём, ни у кого. А где нет выбора, там нет и литературы.
Обращает на себя внимание и язык «учёной благочестивости» этого опуса. В нём нет ни одной фразы, которая могла бы быть произнесена сегодня, ни одного сбоя ритма, ни одного риска. Это безопасный, выхолощенный, музейный язык, рассчитанный на редактора, а не на читателя.
Главный грех текста, на мой взгляд, полное отсутствие авторской позиции. Автор не спорит с мифом, не уточняет его, не ставит под сомнение ни один тезис. Она растворяется в «правильной версии истории».
По-видимому, для «Литературной газеты» это идеал, когда автор становится транслятором допустимого. Естественно, возникает вопрос: зачем ЛГ публикует подобные тексты?
Наверное, потому, что данный текст выполняет сразу три функции:
- Идеологическую, подавая аккуратную, культурную и «не агрессивную» версию большого нарратива: Русь — вера — судьба — благодать.
- Имитирует большую прозу, через многословие, присутствие историзма, иконописность. Всё это должно свидетельствовать о том, что «литература есть».
- Поддержание касты, чему служит послужной список автора (РГГУ, МГУ, союзы, степени). Вероятно, по мнению редакции ЛГ, это важнее любого художественного риска.
В общем, перед нами текст, который можно определить как пропуск в полосу, а не следствие необходимости писать.
На его примере наглядно видно, как ЛГ подменяет литературу риторикой, как «культура» используется для консервации смысла и как автор с регалиями получает страницу за текст, который ничего не открывает.
Однако не будем делать скоропалительных выводов на основании анализа двух вышеприведённых текстов. Проанализируем тексты и других авторов.
Вот, например, такой парадокс: рядом с квази-иконой про Херсонес и салонной «литературностью», вдруг появляется 17-летний автор из Алтайского края Григорий Бирюков с хоррор-рассказом про разумного кабачка-людоеда («Привет для кабачка»).
На первый взгляд – странно. Но это не сбой. Это редакционная логика, и она читается очень чётко. Данный текст представляет собой алиби: «мы работаем с молодыми, не только с академиками и регалиеносцами. Вот у нас и молодёжь есть, и регионы, и фантастика».
При этом сам текст, относящийся к жанру хоррор, заведомо несерьёзный, не социальный, не институциональный. Он безопасен, потому что зло здесь – кабачок, а не среда, система или люди.
Безусловно, у этого текста есть и свои достоинства. Автор обладает чувством ритма, у рассказа внятный сюжет, образ «кабачка», как фольклорного монстра, живая, не книжная речь. Для 17 лет – достойно. Без иронии.
В то же время, текст характеризует вторичность (Стивен Кинг, городской фольклор, «ОНО, но овощ»), прямолинейность, ,отсутствие второго плана. По большому счёту, это ученическая жанровая проза, а не литература.
Литературой этот текст, безусловно, мог бы стать, если бы был посвящён провинции, её проблемам. Но, увы, здесь ничего нет про заброшенность, не про поедание людей бюрократической системой.
Впрочем, если бы всё это присутствовало у юного автора, ЛГ вряд ли опубликовало его рассказ. Он, похоже, нужен ей только в одном качестве: как поставщик жанрового, «безопасного» текста. Ему разрешено писать страшно, странно, смешно, фантастично. Но ему не разрешено писать на остросоциальные темы и поднимать экзистенциально опасные вопросы.
Ну и самое главное. Семнадцатилетний автор сделал всё что мог внутри разрешённого редакцией коридора. И именно это – самое ужасное. Потому что юного автора учат, что вот так можно, а иначе – никак нельзя. Это и есть воспроизводство той самой системы, которая служит не обществу, не людям, а самой себе.
Именно с требованиями этой системы в «Литературной газете» ценят не то, что написано, а насколько это совпадает с представлениями редакции о «должной литературе». В итоге, молодой автор в данном издании предстаёт перед читателями не как субъект высказывания, а как декоративный элемент, подтверждающий видимость открытости. Жанровый монстр безопаснее живого социального конфликта. И поэтому кабачок возможен, а человек – нет.
Чтобы быть не просто «на плаву», а оставаться в тренде, ЛГ необходимо должным образом реагировать на актуальные события и проблемы в жизни страны. Прежде всего – на СВО. И безусловно, у ЛГ «есть их».
Например, вот это: «Родня».
Здесь всё гораздо сложнее, поскольку в данном случае перед читателями свидетельство, а не рассказ в художественном смысле. И ЛГ это прекрасно понимает. И не только понимает, но и пользуется этим.
В данном тексте нет вымышленного сюжета, художественного конфликта, авторской дистанции. Зато есть документальность, личный опыт, страх, смерть товарища. Именно поэтому к данному тексту нельзя применять обычную литературную критику. Вот именно этим редакция и пользуется.
Главное здесь – шапка. Она важнее текста. Ветеран СВО. Руководитель рабочей группы героизации участников СВО. Автор патриотической прозы. Лауреат. Это – охранная грамота. Она сразу переводит текст из зоны «литература» в зону «свидетельство, которому нельзя возражать». Любая попытка эстетической критики автоматически выглядит как бесчеловечность, снобизм и вообще кощунство: «вы не были там». И этот редакционный щит отнюдь не случайность.
Зачем редакции понадобилось здесь подстраховываться? Ведь текст безусловно сильный. В нём есть сцены ожидания смерти, зависший fpv-дрон (очень точный, страшный момент), ощущение беспомощности, отсутствие героического пафоса на уровне эмоций. И это не придумано. Это прожито. Это чувствуется.
Но это всё равно НЕ литература. Не потом, что «плохо написано». А потому что текст не делает шага дальше опыта. Он фиксирует страх, фиксирует смерть, фиксирует усталость, но не осмысляет. Автор не ставит вопросов, не допускает сомнения, не конфликтует с нарративом.
Все выводы заранее встроены: «это работа», «так надо», «мы не герои, но сделали, что должны». Это идеологически корректное смирение. Текст не задаёт ни одного по-настоящему опасного вопроса: почему именно так устроена война? Почему потери оправданы? Где граница между «работой» и жертвой? Кто принимает решения?
В итоге получается, что страх есть, смерть есть, но ответственности нет. Она растворена во «Всевышнем», в «обстоятельствах», в «так сложилось». А ведь для России эта война – экзистенциальная. Поэтому и вопросы, связанные с войной, для нас экзистенциальны.
А для ЛГ? Издание охотно опубликовало этот текст, потому что он выполняет сразу четыре функции:
- Легитимирует серьёзность газеты, мол, «Мы публикуем фронтовую правду».
- Закрывает моральный иммунитет, поскольку любая критика ЛГ после такого текста выглядит аморальной.
- Наконец, главное – формирует допустимый образ войны: Страшно, тяжело, но правильно и неизбежно. Вроде бы тот же нарратив, что и в «Они сражались за Родину». Вроде бы. Потому что в «Они сражались за Родину» вообще нет вопроса о правильности и неправильности. Там всё едино: человек, Родина, Бог, святыни, жизнь и смерть. Всё это неразрывно. Отсюда и героизм.
В рассматриваемом же тексте читателю предлагают сопереживать, а не думать.
Если сопоставить все четыре текста, то у нас вырисовывается следующая картина. Это четыре разрешённые роли:
- Жрец истории – «Херсонес» (миф, сакральность, непререкаемость).
- Салонный интеллигент (культура без риска).
- Юный жанровик (монстр вместо социального зла).
- Свидетель войны (опыт без вопроса).
Но во всём этом нет сомневающегося, конфликтующего, анализирующего, обвиняющего героя и раскалывающего языка. Напрашивается вывод о том, что «Литературная газета» подменяет литературу опытом, когда опыт освобождён от необходимости задавать опасные вопросы.
Ещё один показательный текст – рассказ «Благодатное небо» Водолагина Александра Валерьевича.
На мой взгляд, это не просто плохой текст, а показательный образец позднесоветского метафизического графоманства, которое ЛГ особенно любит.
Текст целиком построен на одном приёме: «Посмотрите, какой я сложный, глубокий, мистический, посвящённый». В то же время, ни одной настоящей мысли там нет. Есть только «духовидец», «воин-спиритуал», «человек-светоносец», «орбита судьбы», «доказательства бытия Божия», «жизнь вечная», «тайна», «фатум». Короче, лексика без содержания, когда религиозный и философский словарь используется как ароматизатор пустоты.
Главный герой здесь – карикатурный нарцисс. Это не персонаж, а монолог автора перед зеркалом. Он выступает как бывший чекист-разведчик, интеллектуал, мистик, философ, объект женского обожания, жертва судьбы, посвящённый, но при этом трагически одинокий. Классическая формула: «Я слишком велик для этого мира, поэтому несчастен». Воспринимается не как трагедия, а как самооправдание.
Главная героиня – Мария, выступает здесь как икона с функцией: «облечённая в солнце», вечная дева, духовная супруга, символ утраченного рая. У неё нет ни воли, ни характера, ни внутренней логики. Она существует для того, чтобы подтверждать его исключительность, сожалеть, восхищаться, быть «той самой». Даже муж у неё – декорация, «кот, любящий сало».
Про язык этого рассказа лучше и вовсе не говорить. Это затхлый литературный сервант, в котором нет ни одного живого глагола, ни одного неожиданного образа: «упоительное предчувствие жизни вечной», «светозарное время непрерывных жизненных побед», «гениальной непреклонной воли».
Композиция вроде бы есть, но она ни к чему не ведёт: Сон, встреча, воспоминания, муж, депрессия, пустота, вопрос. Ничего не меняется, не происходит, не открывается.
На финальный вопрос «Зачем?», ответ однозначен: незачем. Потому что это текст без внутреннего события. Это не проза, не философия, не духовный поиск. Безопасно, удобно и, как бы, литературно.
Несколько необычным на фоне редакционной политики ЛГ выглядит рассказ Александра Масякина «Божья коровка, полети на небо…».
Автору 17 лет, и текст написан из глубины детского сознания, без попытки быть мудрее, философичнее, «духовнее» возраста. Здесь нет наигранной взрослости. Ребёнок не рассуждает о судьбах мира. Он любит борщ, ревнует, злится, путается, обижается, постепенно понимает. И это честно.
Более того, в этом рассказе эмоциональная логика – живая. Последовательность чувств Димы абсолютно точная: злюсь на себя, на Стёпу, на Лизу, на божью коровку. Это психологически верно. Так и работает детское мышление: мир виноват по очереди, без иерархии. Здесь нет фальши. Ни одного «взрослого» комментария поверх головы ребёнка.
Соня заботится, не торгуется, не манипулирует, видит живое существо, предлагает отпустить. И главное – улыбка матери. Это сильный, чистый ход. Без сиропа. Именно здесь текст перестаёт быть милым рассказиком и становится маленьким инициационным моментом.
И всё-таки, это хорошо написанное упражнение. Да, удачное. Да, искреннее. Но это литературная школа, а не литература большого дыхания. Потому что сюжет предсказуем, конфликт безопасный, финал примирительный, мир не трескается. Это рассказ, после которого ничего не болит.
Ну и мораль слишком «правильная»: отпустить божью коровку, выбрать Соню, выбрать добро. Это красиво, но слишком симметрично, слишком воспитательно, слишком удобно для редакции.
ЛГ такое любит, потому что это гуманизм без риска, этика без конфликта, человечность без последствий.
К тому же язык здесь не опасный. Да, чистый, наблюдательный, но нет ни одного сбоя, ни одной шероховатости, ни одной фразы, за которую цепляешься взглядом. Это отличный школьный стиль, но не авторский прорыв.
Почему ЛГ это печатает и почему это симптом? Потому что данный рассказ не трогает реальность, не задаёт неудобных вопросов.
Да, в этом рассказе мелькнуло что-то человеческое. Именно мелькнуло. Это вспышка жизни на фоне мёртвой редакционной экосистемы, где живое возможно, но допускается только в стерилизованном, безопасном виде. Этот рассказ идеален как алиби: «Смотрите, мы поддерживаем молодёжь и человечность».
И, наконец, типичный, эталонный продукт ЛГ. Не худший. И именно поэтому опасный. Рассказ Игоря Англера «Опарыши – предвестники весны».
Этот текст представляет собой многословный анекдот, раздутый до размеров рассказа, приправленный псевдолирикой, бытовым натурализмом, «мужским юмором» и редакционно любимой интонацией «ну а что, жизнь такая». Ни открытия, ни риска, ни художественного скачка. Но, вместе с тем, текст мастерски приспособленный под формат.
О чём этот рассказ? О весне? – нет. О Петербурге? – штамп. О коте? – вторично. О семье? – поверхностно. О времени? – ноль. Это цепочка баек, связанных словом «опарыши». Композиционно – разбухший пост из соцсетей, которому вовремя не сказали «стоп».
Начинается рассказ с риторической пены: «геополитический феншуй Петра I», «Мефистофель атмосферного столба», «осенняя хандра стекает по стеклу». Через пару страниц всё это без следа исчезает, и мы проваливаемся в кухонный ситком.
Юмор здесь, откровенно говоря, ниже среднего, но уверенный, предсказуемый, затянутый и основанный на физиологии, быте и повторе. Вроде, «рыбалка, гараж, пиво, жена орёт». Такой юмор не бьёт, не режет, не разоблачает. Он поглаживает читателя по животу.
Автор умеет писать – это видно. И именно это его губит. Предложения раздуваются без необходимости, метафоры повторяют друг друга, каждая сцена пережёвывается по два раза.
Редактор, похоже, не резал этот текст вообще. Наверное, потому, что ЛГ обожает именно такое: «Пусть будет поподробнее, поуютнее, пожирнее».
Персонажи в рассказе представляют собой картон с функцией. Димка – «нормальный мужик», Ольга – «ругающаяся жена», Светка – «весёлая подруга», кот – «обаятельный животный трикстер». Живые конфликты полностью отсутствуют и ни одной ситуации, где персонаж меняется.
Но главное – идеология текста. Этот рассказ транслирует главный принцип ЛГ: Жизнь – абсурдна, государство – где-то там, история – фоном, а мы тут со своими мухами как-нибудь перебьёмся. Никаких вопросов, никакой рефлексии, никакой современности. Только быт, ирония, усталое «ну что ж».
Короче, это литература приспособления, не сопротивления.
ЛГ охотно это публикует, потому что это безопасно, узнаваемо, безобидно, не имеет политических, социальных и эстетических рисков. Издание культивирует тексты, которые можно читать, не включая совесть, мысль и историческое чувство.
На закуску, так сказать, возьмём отрывок из повести «Бранная слава» Алексея Шорохова.
В отличие от рассмотренных выше текстов, здесь перед нами идеологически нагруженная проза, написанная участником событий, человеком с институциональным статусом и встроенная в вертикаль «правильного» военного нарратива.
Сразу следует отметить, что это не графомания и не случайный текст. Это производственный образец. Текст сделан умело, Автор владеет ритмом, умеет держать напряжение, знает фактуру, не боится деталей, не понаслышке знает фронтовой жаргон.
Это крепкая репортажная проза, без стилистической беспомощности. Но именно здесь и начинается проблема, поскольку это не художественная проза в полном смысле. Это военно-публицистический нарратив с имитацией литературы.
Его ключевые признаки, следующие:
- Герои не развиваются, они подтверждают роли.
- Сюжет не меняет человека, он обслуживает тезис.
- Мир бинарен: свои – живые, человечные, тёплые, а чужие – «хохол», «нацистская нечисть», техника, цель.
Это агитационная эпика, замаскированная под повесть. Жанр необходимый, важный. Но литература, это всё-таки, немного другое.
Однако для ЛГ это и есть идеальный продукт – литературно пристойный, идеологически герметичный.
Главная особенность формата ЛГ – «человечность без сомнения». И данный текст полностью отвечает этому требованию. В тексте нет ни одного настоящего вопроса. Есть страх, но он правильный, усталость, но героическая, если смерть, то обезличенная, а враг – расчеловеченный.
Отрывку явно не хватает морального разлома, сомнения, внутреннего конфликта. ЛГ видит войну только как тяжёлую, но правильную работу.
И ещё. Язык здесь функциональный, не художественный. Текст густо набит военным сленгом, техно-лексикой, позывными.
Это создаёт эффект достоверности, но метафоры служат не смыслу, а настроению; образы не живут вне идеологии, язык не «ведёт» мысль, а поддерживает заданный тон. Это язык репортажа для своих, не литературы для всех. Это именно формат ЛГ, а не «окопная правда». Потому что здесь нет случайной жестокости, нет бессмысленной смерти, нет тупика, нет грязи, которая не оправдывается. Короче, это эпос выживания, а не экзистенция войны.
Биография в конце – не случайна. Это легитимация: он там был, он имеет право, он правильный, он проверенный. Для ЛГ это критично. Видимо, для редакции самодостаточности текста мало. И поэтому текст привязан к автору как фигуре.
Сравнивая между собой анализируемые тексты, получаем своего рода алгоритм, по которому осуществляется выбор редакции ЛГ: юный автор – человечность без риска. Бытовой юморист – жизнь без смысла. Заслуженный военписатель – героизм без сомнения.
Но, может быть, наше непростое время оправдывает такой подход? Время, как ни крути, военное. Вопрос не простой. И чтобы ответить на него, обратимся к истокам нашей великой культуры.
В правом верхнем углу «ЛГ» портреты Пушкина и Горького – символы нашей литературы. Но для ЛГ наших дней это не символы и не украшение. Это – алиби. Они выполняют роль культурного поручительства: «Мы – наследники большой литературы».
Однако именно здесь возникает ключевой разрыв, потому что Пушкин и Горький создавали человека в конфликте, писали драму выбора, а не подтверждение нормы. Они работали с противоречиями, а не с инструкциями и допускали сомнение как двигатель сюжета. А в ЛГ дня сегодняшнего мы обнаруживаем человека как функцию среды, сюжет как иллюстрацию тезиса, язык как обслуживание настроения, литературу как утешение и нормализацию.
Наряду с классификацией текстов вырисовываются устойчивые типы авторов.
Например, «бытовой юморист», автор «Опарышей», задача которого не рассказать историю, а создать ощущение уютной узнаваемости, без характеров, с анекдотом вместо конфликта и с миром социально безопасным и замкнутым. Это литература бытового наркоза.
Другой тип авторов ЛГ – «Морально корректный гуманист», создающий этически безупречный текст, демонстрирующий, что «мы за всё хорошее». Конфликт здесь сглажен заранее, драма не доходит до предела, мир устроен правильно, просто иногда грустно. Такую литературу следует отнести к «разрешённой чувствительности».
Третий тип авторов – «Заслуженный свидетель». Это участник, ветеран, очевидец, человек с биографией. Он пишет о войне, службе, фронтовом быте, опасности. Его функция в том, чтобы заменить анализ переживанием. Страх есть, но он правильный. Смерть есть, но она функциональна. Сомнение отсутствует как жанровый запрет. Это литература герметичного опыта, когда читатель может сочувствовать, но не задавать вопросы.
Соответственно типам авторов, легко составить и типологию произведений.
К первому типу относится текст-успокоение: «Жить трудно, но всё нормально». Такие тексты строятся на бытовых сценах, узнаваемых деталях, отсутствии выхода за пределы частного. Задача таких текстов в том, чтобы снизить тревожность, а не обострить сознание.
Другой тип текстов – имитация человечности: «Мы не бездушны». Здесь есть слёзы, дети, память, мягкая интонация. Но человек здесь не субъект, а носитель правильных чувств.
Наконец, текст-нормализация: «Так и должно быть». В таких текстах опасность выступает как фон, жестокость как необходимость, выбор как иллюзия. В общем, это не трагедия, а производственный процесс.
Ну и главное: что производит ЛГ?
Ответ очевиден: литературоподобный контент, который легко читается, не требует внутреннего усилия, не разрушает картину мира читателя. Это не литература в пушкинском или горьковском смысле, потому что в ней вместо характера – тип, вместо драмы – сценарий, а конфликт заменяет подтверждение нормы.
Для кого предназначена эта продукция? Попробуем составить профиль читателя ЛГ.
Основная аудитория – это люди 45+ с советским культурным кодом, уставшие от неопределённости и ищущие не пересмотра, а подтверждения. Издание рассчитано на читателей, которые хотят узнавания, не вопросов, не вызова, а утверждения своей правоты.
Безусловно, ЛГ выполняет определённую функцию. Но не как литературный институт, а как механизм стабилизации сознания. Его задачей является снижать экзистенциальную тревогу, объяснять сложное через простое, заменять мышление эмоцией и, наконец, подменять литературу нарративом.
Если у Пушкина и Горького литература была пространством, где человек сталкивается с собой и миром, то в «Литературной газете» она стала средством для того, чтобы этого столкновения никогда не произошло.
Читайте телеграм-канал нашего портала.
Адрес: t.me/litrossiaportal
В сегодняшних условиях требовать от ЛГ, чтобы она “разрушала картину миру читателя”, – это, знаете ли, чересчур. И вообще газета (даже литературная) априори не предначена для публикации серьезных художественных текстов.
НИКТО ИЗ СЕРЬЕЗНЫХ ЧИТАТЕЛЕЙ НЕ ЖДЕТ ОТ НЕЕ ЭТОГО.
Это новостное издание, политически “в меру всеядное” (и оно так и должно быть). Пусть оно открывает новые имена, публикует интервью с серьезными людьми, ставит цеховые проблемы. Этого будет достаточно.
А публиковать серьезные художественные тексты должны литературные журналы.
Тогда эта газета должна называться как-то по другому. Например: “Литературная мода”