Наше приятельство началось в Хабаровске

Рубрика в газете: Мы – один мир, № 2025 / 36, 13.09.2025, автор: Вячеслав ОГРЫЗКО

Недавно перечитал изумительную повесть «Долгое, долгое детство» Мустая Карима. Когда-нибудь я напишу об этой великой вещи гениального башкирского писателя. Но сейчас мне хочется сказать хотя бы несколько слов о переводчике этой повести. А перевёл «Долгое, долгое детство» не кто-нибудь, а сын Мустая Карима – Ильгиз.

 

 

Мы познакомились в далёком 1984 году (а может, даже чуточку раньше). И не в Москве и не в Уфе, а в Хабаровске. Владимир Санги тогда проводил выездное заседание совета по литературам малочисленных народов Севера и Дальнего Востока и попросил меня по материалам моего диплома в Московском пединституте имени Ленина подготовить доклад об истории издания учебников для кочевых школ Арктики и других отдалённых районов. А Ильгиз полетел в Хабаровск как спецкорр еженедельника «Литературная Россия» освещать затеянные Санги писательские посиделки. Но нас с Ильгизом тогда сблизила не нивхская и не нанайская литература, хотя и ту, и другую мы оба знали весьма даже неплохо. Выяснилось, что у нас в Хабаровске есть общий друг – Павел Халов.

Вы даже себе представить не можете, какой это интереснейший человек был. Прежде чем стать писателем, он успел посидеть в детской колонии, поучиться на художника и на военного моряка, а потом несколько лет погоняться, будучи сотрудником уголовного розыска, за матëрыми преступниками. Характер у него, конечно, был не сахар. Эмоции его всегда переполняли. Надерзить начальству для него было плёвым делом. А ещё его постоянно одолевал зуд реформаторства: это он регулярно предлагал разогнать ко всем чертям редакции литературных изданий и кардинально обновить все писательские организации.

Тут, видимо, надо добавить, что Павел Васильевич был старше Ильгиза лет на десять, а меня – почти на три десятилетия. Я-то книги Халова «Последний циклон» и «Иду над океаном» впервые прочитал в армии, когда служил на Дальнем Востоке, а в 82-м году откликнулся на его новый роман «Каждое мгновение!» большой статьёй в «Лит. России». А Ильгиза, как я узнал, Халов учил уму-разуму, когда тот ещё был, грубо говоря, от горшка два вершка. До сих пор не ведаю всех подробностей. Слышал только, что ещё в старших классах Ильгиз почему-то вдруг умчался из Уфы на край света, в Хабаровск, к другу своего отца – к Халову. Кстати, жена Халова тогда стала ему преподавать английский язык. Потом Ильгиз устроился в какой-то леспромхоз, и Халов по просьбе отца Ильгиза за ним, как бы правильней сказать, присматривал. Когда леспромхоз надоел, Ильгиз записался рыбаком на сейнер. Теперь эти метания назвали бы познанием жизни.

 

 

Кстати, уфимские приятели Ильгиза не понимали, что парню не хватало. Некоторые думали, что он с жиру бесится. Ведь у его родителей всё имелось: и жильё, и деньги, и связи в верхах. Казалось бы, живи в своё удовольствие и радуйся. Но путь прожигателя жизни был не для Ильгиза. Это уже потом, сполна хлебнув на Дальнем Востоке всего, он вернулся в Уфу и поступил в Московский университет.

Для меня до сих пор загадка, почему Ильгиз с его-то жизненным опытом сам не стал писать романы об увиденном и пережитом, а взялся переводить башкирских прозаиков и в первую очередь своего отца. Одно могу сказать: отца он переводил ну просто восхитительно.

Вернусь к хабаровской поездке. В один из вечеров Павел Васильевич позвал Ильгиза и меня к себе домой, а жил он в самом центре города на пересечении одной из улиц с Амурским бульваром. Уже не помню, о чём он тогда рассказывал Ильгизу. Но осталось в памяти, как он пытался наставить меня на правильный путь. Павел Васильевич хотел, чтобы я расширил рамки своей деятельности как историк литературы и критик и не ограничивал себя только изучением творчества писателей народов Севера. Он предлагал мне взяться за написание очерков по литературной истории всего Дальнего Востока, но начинать эти очерки не с «Дерсу Узала» Арсеньева и не с «Амура-батюшки» Задорнова, а с дневников и отчётов русских мореплавателей 18-19 веков. По его мнению, записки Невельского следовало рассматривать как большое явление русской литературы.

Но я к реализации очень дельных советов Халова тогда оказался не готов, о чём потом не раз жалел.

После поездки в Хабаровск мы с Ильгизом пересекались уже не столь часто. А с Павлом Васильевичем и вовсе виделись потом три или четыре раза и всё как-то мельком. И откровенных разговоров у нас уже не было. Я не совсем его понимал, зачем столько сил тратить на борьбу с какими-то прохиндеями из местной писательской организации вместо того, чтобы добить новый роман. А Павел Васильевич не понимал, зачем я в конце 80-х годов пошёл работать в журнал к Александру Проханову.

А потом наступили дикие девяностые годы. До меня доходили вести, что Халов попытался создать какой-то свой кооператив, который поначалу приносил очень большие прибыли, а потом потерпел крах. Мне рассказывали, что какой-то местный бандит хотел на свои деньги издать новый роман Халова, начатый ещё в горбачёвскую перестройку. Правда, бандит ничего не понимал в литературе и с рукописью Халова пришёл за консультацией к тогдашнему гуру хабаровской журналистики Александру Чернявскому (я, когда служил в армии, несколько раз приходил к нему в редакцию газеты «Тихоокеанская звезда»),а дядя Саша – человек неглупый, но всё-таки далёкий от литературы – возьми да брякни, что без основательной редактуры Халова издавать ни в коем случае нельзя, якобы Халова раньше печатали только после обработки его рукописей хабаровским редактором Богоявленским, а нынче редакторы-профи на Дальнем Востоке перевелись. Но Богоявленский никогда Халова не переписывал. Другое дело, да, он давал советы, как поинтересней завернуть сюжет и как лучше выстроить диалоги. А так Халов всё всегда писал сам, и никакой Богоявленский его не делал. Халов сам сделал себя. Бандит же поверил фантазиям дяди Саши и отказался от мысли напечатать новую книгу Халова. А Павел Васильевич вскоре после этого умер. И где теперь его рукопись, никто не знает…

А с Ильгизом мы в середине 90-х годов стали работать в одном здании на Цветном бульваре: я пришёл в «Литературную Россию», в которой когда-то трудился и сам Ильгиз (он был одно время членом редколлегии еженедельника и отвечал за освещение национальных литератур), а он подрядился пахать на редакцию новой газеты «Оракул». А этот «Оракул» занимался разными хреновинами, какими-то предсказаниями, знахарством и прочим маразмом. Я имел возможность наблюдать, как там штамповались все эти бредовые прогнозы. Всё за бутылкой дешёвого вина, под дешёвый сыр сочиняли выпускники журфака МГУ, но свои фантазии ребятишки подписывали диковинными именами несуществовавших астрологов. Я не раз спрашивал Ильгиза, нафиг ему сдались эти дурилы? Ильгиз в ответ прятал глаза. А что он мог сказать?! Ему надо было как-то содержать свою семью.

 

 

Последний раз мы встретились с Ильгизом на одном из юбилеев «Литературной России». Он передал мне фрагменты своих воспоминаний о работе в газете. Но сам Ильгиз выглядел уже неважно. А в 2019 году он умер.

Ильгиз, я не знаю: слышишь ли ты меня сейчас там… Если слышишь, знай: мы часто о тебе говорим. Нам и сейчас очень нужны твои умные советы и о башкирской прозе, и обо всей российской литературе. А как бы лично я хотел сейчас вместе с тобой слетать в Хабаровск!