Они и создали великую русскую литературу
Вспоминая Валентина Распутина
№ 2025 / 36, 11.09.2025, автор: Иван САБИЛО
В этом году исполнилось десять лет, как ушёл из жизни Валентин Григорьевич Распутин. Моя внучка Маша Докучаева, 20-летняя балерина Большого театра и автор книги «Сладость апельсинов», прочитала ряд его произведений и захотела поговорить о нём: дескать, что он был за человек, с какими особенностями? Я порадовался её интересу.
– Дедушка, в наших с тобой разговорах ты нередко вспоминал писателя. Вы дружили?
– В течение многих лет мы с Валентином Григорьевичем были в приятельских отношениях как люди, отданные литературному делу. Мне близко его творчество, в особенности повесть «Живи и помни» и рассказ «Уроки французского». Даже показалось, будто бы он написан под впечатлением от гениального рассказа Юрия Нагибина «Зимний дуб». Когда я спросил его об этом, он сказал, что в детстве услышал по радио «Зимний дуб» и запомнил его навсегда. Читал он и мои сочинения, по душе ему пришлась повесть «От земли до неба». Положительно воспринял он и мой исповедальный роман «Открытый ринг», но не преминул заметить, что в этом произведении я слишком много внимания уделил самому себе.
– Он к тебе в Петербург приезжал?
– Приезжал. Правда, не совсем ко мне. В 1997 году, принимая участие в работе выездного писательского Пленума в Омске, я предложил следующий пленум провести в Петербурге. Председатель Союза писателей России Валерий Ганичев и другие писатели поддержали меня. В Петербурге я разговаривал с мэром города В.А. Яковлевым и губернатором Ленинградской области В.А. Густовым. Оба обстоятельно отнеслись к приёму российских писателей в июне 1998 года. И сделали всё необходимое, чтобы предоставить возможность гостям нашего города и области побывать в знаменитых исторических местах. Помню, при подходе к Смольному, где мы должны были провести одно из наших пленарных заседаний, Распутин для забавы сказал: «Вот и нам пришла пора взять Смольный» «А потом и Кремль!» – прибавил Николай Коняев. На что Валентин Григорьевич как-то не сразу откликнулся: «…Нет, Кремль мы сможем взять только в том случае, если с нами окажутся Пушкин, Толстой и другие, им равные…».
– Ты однажды рассказывал, что в Германии тебе пришлось объяснять немцам, про что его повесть «Живи и помни». Они поняли?
– Да, в марте 2004 года петербургским писателям Алексею Грякалову, Дмитрию Каралису, Андрею Константинову, Михаилу Кураеву, Валерию Попову и мне предложили принять участие в Лейпцигской международной книжной ярмарке. В последний день нашего пребывания на ней у меня прошла встреча с посетителями, а собралось человек тридцать. Обеспечили и переводчиком, но он включился в разговор не более двух раз – почти каждый из пришедших говорил по-русски. Представляя свой роман «Открытый ринг», увидел его в руках одного из читателей на первом ряду. Я немного рассказал о книге, потом пошли вопросы. О писательско-издательских делах в нынешней России, о том, есть ли государственная поддержка писательского труда. Один читатель поинтересовался, как лично я принял переименование Ленинграда в Санкт-Петербург. Я сказал, что вполне спокойно, хотя, на мой взгляд, название Ленинград более благозвучно. Однако добавил, что я на стороне тех, кто считает, что исторические названия необходимо сохранять, независимо от того, какие политические, военные и социальные изменения претерпевает страна. Примером тому может служить Беларусь, которая после революции не поменяла название ни одного своего города.
– А что же читатель с твоим романом? Он приобрёл его на ярмарке?
– Да, в день открытия. И даже прочитал. И сказал, что в романе есть места, за которые мне, автору, может крепко не поздоровиться. Одно из них – рассуждение о «межняках, которые, вроде бы, здесь, у нас, а вроде бы, там, на Западе. И, накопив как можно больше так называемого «политического капитала», перемещаются туда и подвергают остракизму всё то, что здесь». Я успокоил его, сказав, что роман вышел четыре года назад и, как видите, ничего со мной не произошло.
Я думал, наша встреча так и пройдёт без каких-либо усложнений, но ошибся. Тоненькая, изящная блондинка обратилась ко мне на хорошем русском языке:
– У вас есть широко известный писатель Валентин Распутин, так я прочитала его роман о дезертире. И пришёл такой интерес: вы, победившая фашизм страна, пишете не про героя, а про дезертира. Неужели дезертирство у вас было массовым явлением?
Вопрос не трудный, но требующий точного и вразумительного ответа.
– Вы правы, мы действительно победившая страна. А про дезертирство писал не только Распутин, но и Чингиз Айтматов в рассказе «Лицом к лицу». Возможно, и другие. Но именно писатели победившей страны и должны были обозначить такое явление, как дезертирство. Потому что наши дезертиры себялюбцы и трусы. Тогда как дезертиры из германской армии – герои. Если бы все офицеры и солдаты фашистской Германии дезертировали, мир избежал бы самой кровопролитной войны. Понимаете разницу?
Я думал, она улыбнётся, но нет, смотрит так, будто ждёт ещё каких-то слов, а я уже всё изложил.
– Ты потом рассказал об этом Распутину?
– Да, при первой же встрече. Но это его не удивило. Оказывается, такой вопрос задавали ему и у нас. Он отвечал, что хотел обратить внимание читателей на недопустимое явление самой войны. Именно война, не считаясь ни с чем, приводит к непоправимому, часто смертельному исходу даже тех, кто в ней, казалось бы, не участвует.
– Я заметила одну черту, присущую творчеству Валентина Григорьевича. В его главных произведениях – «Прощание с Матёрой», «Живи и помни» – присутствует неотступное, тревожащее героев и читателя ощущение неотвратимого конца. Как для жителей Матёры, так и для главного героя «Живи и помни» Андрея Гуськова: «…это лето, этот покос, этот месяц…» были последними, фатальными. А дальше – в одном случае смерть, в другом то же, что смерть – прощание с родной землёй и начало новой, кажется, невозможной жизни. Мне думается, не случайно сей нарратив сопровождает писателя в его знаковых работах… Дедушка, по твоим воспоминаниям, Валентину Григорьевичу и в жизни было присуще это чутьё чего-то страшного, неумолимого впереди?
– Вообще-то во все годы наших с ним отношений я никогда не задумывался над тем, считает ли Валентин Распутин себя благополучным человеком. Думаю, на протяжении многих лет он жил счастливо: доброжелательное отношение к его произведениям читателей, любимые близкие – жена Светлана, сын Сергей, дочь Мария… Можно бы так и дальше, если бы не страшный удар, который нанесла его стране перестройка, затем гибель дочери в авиакатастрофе, а через некоторое время и смерть жены. Недолго просуществовал он и сам, не сумев пережить свалившиеся на него беды. Так что, вероятно, если и не предугадывал он свой трагический предел, то интуитивно предчувствовал его. И отражал это в своих произведениях, исходя из той действительности, которая его окружала.
– Что ещё ты помнишь о ваших разговорах при встречах?
– Я, как ты сама понимаешь, не могу дословно воспроизвести, что говорил Распутин, но смысл, сказанного им, постараюсь передать. Одно из моих незабываемых воспоминаний о нём – встреча в Москве 2 сентября 2004 г., где мы собрались по нашим писательским делам. Днём ранее стало известно о захвате террористами в Беслане школы, в которой по случаю начала учебного года находилось более тысячи детей, их родителей и учителей. Писатели понимали, чем может закончиться подобный инцидент, и стали обсуждать, как помочь людям, попавшим в беду. Одни предлагали от нашего имени создать обращение к захватчикам, в котором потребовать не доводить дело до убийства ни в чём неповинных людей. Другие советовали обратиться к руководству нашей страны, чтобы оно решилось на те или иные шаги, которые могли бы предотвратить несчастье. Может быть, даже пойти на то, чтобы выполнить какие-то требования террористов. А кто-то уверенным голосом промолвил, что нужно сесть в самолёт и направить его в Беслан, чтобы террористы обменяли школьников, их родителей и учителей на писателей. Какое-то время было тихо. И раздались голоса: «Хорошее предложение, давайте так и сделаем!», «Не станут они убивать писателей».
Но Распутин сказал: «Не думаю, что это может спасти положение. Наоборот, террористы обрадуются, что получили такую поддержку. Загонят и нас в школу, и повысят свои требования. И вместо пользы принесём только вред». Не все, не сразу, но всё же согласились.
– Ты говорил, что был и на его родине в Сибири?
– Не совсем на родине, а в Омске и Якутске на писательских пленумах, и Ханты-Мансийске на 60-летии моего друга писателя Ювана Шесталова. В Омске Валентину Григорьевичу и мне предложили встретиться с читателями и сотрудниками городской библиотеки имени Пушкина, и мы с благодарностью приняли приглашение. Сначала слово предоставили мне. Я рассказал о Санкт-Петербургской организации Союза писателей России, которую тогда возглавлял. Вспомнил имена ленинградцев-питерцев – известных прозаиков и поэтов: Алексея Толстого, Ольгу Берггольц, Михаила Дудина… И не преминул назвать современных авторов: Глеба Горбовского, Станислава Родионова, Владимира Скворцова… Понимая, что речь моя довольно скучна и не актуальна, решил вызвать улыбку на лицах слушателей и признался, что изредка сочиняю анекдоты, как говорится, из «писательской жизни». Один из них представил:
«Приходит однажды ко мне поэт Владимир Нестеровский и говорит:
– Знаете, о чём я думал, когда шёл к вам? Что в нашей писательской организации нет ни одного поэта от Бога!
– Ну как же! – не согласился я. – А вы?!
– Да, единственный поэт от Бога – это я!
– Ну и хорошо, говорю, так и живите с этим убеждением.
Только он ушёл, приходит поэт Олег Чупров (автор текста гимна Санкт-Петербурга). Я ему рассказываю о том, что промолвил Нестеровский. Олег Акимович взмахнул рукой:
– Не верьте ему. Единственный у нас поэт от Бога – это я!»
Долго я не мог забыть наш разговор, и сложился такой анекдот:
«Семиклассник сын спрашивает своего отца – современного поэта: – Папа, а в наши дни поэт, равный по таланту Пушкину, есть? – Отец надолго задумался и отвечает: – Да, сынок, только нас таких очень мало!»
– Могу себе представить, как заулыбались читатели свежему фольклору. А ещё какой-нибудь, можешь?
– Могу. Его я и Распутину рассказывал.
На берегу реки стояли два брата. В реке тонула девочка. Братья не бросились ей на помощь, не умели плавать. Дома отец сказал: «Но вы же и сами не спасали, и прибежавшему мальчику не давали спасать». «А, он не из нашей школы. Нечего ему становиться героем, раз он не наш. Тем более что девочка всё-таки выплыла».
– Понравилось Распутину?
– Нет. Но ему я представил, что мальчики не из одной школы, а из одной деревни. Так он сказал: «Если бы деревенские, они и, не умея плавать, бросились бы на помощь». И я переделал на школу.
– А что же Распутин там, в Омске?
– Когда выступил Валентин Григорьевич, ему тут же задали вопрос: как он стал писателем? Ответ был немудрёным, доступным для понимания. Он сказал, что его военное и послевоенное детство проходило в Сибири, в жуткой бедности, во многом похожем на детство главного героя рассказа «Уроки французского». Литературу в школе он любил больше других предметов. Там же была крошечная библиотека, помещавшаяся в одном шкафу, и он вместе с другими учениками брал из неё книги (часто без спросу), и читали по очереди. Особый интерес вызвал у него роман Николая Островского «Как закалялась сталь». Изредка на досуге сочинял стихи. В десятом классе написал даже, как он считал, поэму. Одноклассникам нравилось, они хлопали его по плечу и говорили: мол, кропай дальше, будем ждать. Но каких-то желаний сделаться писателем или поэтом не было. Больше всего он мечтал стать учителем, вернуться в родную деревню и отдать себя подрастающему поколению. Затем учёба на историко-филологическом факультете в Иркутском университете, чтение книг, работа в средствах массовой информации. Был корреспондентом газеты «Советская молодёжь». И на первых порах очень удивлялся, когда его рассказы и повести публиковались в известных литературных журналах.
– Да, меня тоже недавно поразил роман «Как закалялась сталь»! Можно подумать, становление Распутина как писателя происходило само собой, без всяких на то усилий с его стороны. Но разве так бывает, когда взялся за одно из самых трудных дел на свете?
– Ты права: без определённых, часто самоотверженных усилий художником не становятся. Он говорил, что на творчество его вдохновляло знание русского языка, который был природным и образным в иркутских селениях. И признавался, что непреходящее значение имели для него родные края. Стоило приехать на малую родину в Усть-Уду и Аталанку, и он шёл на кладбище поклониться могилам предков. И всегда старался побывать в памятных с детства родных местах. Особую радость испытывал, когда находил уголок, где всё по-прежнему, как в самом начале его жизни.
– А были к нему какие-то непубличные вопросы – об увлечениях, пристрастиях, в которых проявляются черты характера и открывается его внутренний мир?
– Ты знаешь, вопросы к нему одного из читателей несколько смутили меня: «Как вы относитесь к тому, что вас, Валентин Григорьевич, а также Василия Белова, Фёдора Абрамова, Василия Шукшина, Виктора Астафьева и многих других известных прозаиков называют «писателями-деревенщиками»? Не кажется ли вам, что в самом этом вопросе налицо не только ирония и насмешка, но и высокомерное отношение как к чему-то неразвитому и неполноценному? К тому же упрекают «деревенщиков» и за то, что они, якобы, излишне критично относятся к «горожанам».
«Вероятно, нечто подобное тут есть, – сказал Распутин. – Но лично меня это определение никак не смущает. Действительно, почти все мои произведения так или иначе связаны с деревней, также как у названных вами писателей. Но суть в том, что их герои решают не только «местные», «деревенские» проблемы, а выходят на общечеловеческие вопросы, задействуя при этом душу и совесть. Мы в своих сочинениях никого не призываем «жить по-деревенски», мы пытаемся сказать правду о нашем современнике, с его достоинствами и, к сожалению, с недостатками. А при случае, постараться укрепить то хорошее, что в нём есть. И, судя по откликам читателей, кое-что нам удаётся. Таков мой ответ на ваш вопрос».
– Как просто и доходчиво. Но мне кажется, здесь он слегка недоговаривает. Можно было жёстче охарактеризовать тех, кто со всем своим примитивизмом отзывается о труде признанных писателей. Или я не так понимаю?
– У меня тоже, когда я слушал Распутина, было желание несколько расширить его деликатный ответ. И не удержался, сказал: «Всякий раз, когда я встречаю это словосочетание «писатели-деревенщики», думаю о том, что именно они и создали великую русскую литературу. Почти все они были дворянами, это факт. А раз дворянин, значит, как правило, помещик, то есть деревенский землевладелец. Называю несколько имён: Пушкин – нижегородский и псковский помещик. Тургенев – орловский. Толстой – тульский. Некрасов – ярославский… И этот список можно продолжать».
– Ну да, имели землю и крестьян в сельской местности, а сами-то жили в городах?
– Но и наши писатели-деревенщики жили и живут в городах, здесь нет никакого различия. То есть, жили там, где можно получить соответствующее образование и, благодаря ему, государственное назначение. Хотя, для того чтобы стать выдающимся мыслителем, писателем, не всегда нужно иметь диплом о высшем образовании. Важно иметь высшее соображение, а оно приходит к людям, усердно занимающимся самообразованием. Крылов, Толстой, Шолохов и многие другие известные личности не имели высшего образования, но это не помешало им стать выдающимися людьми.
– Понятно, диплом всегда необходим для высокой должности, но совсем необязателен для высокого предназначения. И ты продолжил список?
– Нет, не пришлось, в зале раздались аплодисменты. Валентин Григорьевич, глядя на меня, улыбался, но улыбка была не широкой и словно бы стеснительной.
– Он был не согласен с тобой?
– Совсем даже нет. После библиотеки он шутливо заметил, что я вооружил «деревенщиков» неожиданным ответом. И многие остроумцы теперь поостерегутся столь небрежно отзываться о писателях деревенской тематики.
– Что ещё спросить о нём? Или ты уже всё рассказал? Помню, ты говорил, что вы с ним были в Таллине?
– Да, случилось такое в самом конце прошлого века. Руководитель Русской писательской организации Эстонии Владимир Николаевич Илляшевич пригласил председателя Союза писателей России Валерия Ганичева, Валентина Распутина и меня в Таллинн на встречу с учителями и преподавателями русского языка и литературы. Был полный зал. Валерий Николаевич рассказал о проблемах литературного дела в России, о безгонорарном труде писателей, выпуске за свой счёт книг и публикаций в журналах. И напомнил, что при такой системе часто печатают свои сочинения богатые, но малоодарённые люди. Необходимо, чтобы государство сказало своё веское слово в решении этой проблемы. Валерию Николаевичу задали несколько вопросов о молодых писателях, есть ли у них возможность издаваться и печататься в России. И он ответил, что молодые – это самая большая проблема современной литературы. Сочинительство исключает благолепное отношение к писательскому труду по принципу: «Землю попашет, попишет стихи» (В. Маяковский). В литературе, если хочешь, чтобы получилось что-то дельное, нужно целиком и полностью отдавать себя творчеству. Но далеко не у всех получается – нет свободного времени. Оно, в основном, уходит на то, чтобы зарабатывать на жизнь. А литература сейчас такой возможностью не наделяет.
– Такой возможностью, как мне кажется, могла бы наделять не только литература, но и читатели, которые снизили к ней интерес. И стали меньше покупать книг. Кроме того, в каждом компьютере и телефоне полно и классических книг, и современных. Читай себе на здоровье и не трать кровные денежки.
– Ну да, ты права. Многие не только не покупают книг, но даже легко расстаются с теми, что у них есть. Мы часто видим в нашем доме на столике у дверей консьержки романы и сборники известных писателей – забирайте, кто пожелает. Но не очень-то и забирают. Помню, при мне наша соседка с двенадцатого этажа с трудом притащила красный 11-титомник Лескова и выкладывает на стол. Я говорю: мол, что вы делаете, это же прекрасный писатель! Так она в ответ: «Ой, знаете, много места занимает в серванте. А дочке на день рождения такой чайный сервиз подарили. Такой сервиз! Но поставить его некуда. Вот и пришлось…»
– И ты сам забрал его? Он у нас в прихожей на стеллаже, да?
– Нет, наш всегда у нас был, я его лет сорок назад купил в Ленинграде, в магазине на Литейном. А соседского Лескова я действительно забрал. И даже дал ей немного денег. Но вскоре подарил его на день рождения своей хорошей знакомой.
– Я пока что прочитала только сборник его рассказов. Но вернёмся к нашему Распутину.
– Трибуну предоставили мне. В подтверждение слов Ганичева о сложности публикаций литературных произведений в России я назвал имя писателя, который, для того чтобы выпустить несколько своих книг, продал дачу, а потом свою двухкомнатную квартиру поменял на однокомнатную, где помещался с женой и девятилетней дочерью. Говорю это и замечаю, что зал посматривает на Валентина Григорьевича – ждут его выступления. И сократил свою речь.
– Ты почувствовал неуважительное к себе отношение?
– Нет. Просто многие из них знали писателя Распутина и не знали меня. Он совсем коротко рассказал о своём пути в литературу и предложил задавать вопросы. Их было немало, я уже не помню, какие. Но один незабываем. Из дальнего ряда поднялась пожилая, статная дама и задумчивым, словно бы утомлённым, голосом спросила: «Валентин Григорьевич, может быть, вы скажете, что сейчас происходит с нашей русской литературой? Откроешь иную книгу, а там – скабрёзности, мат, голый секс и прочие пошлости и безвкусица. Посмотришь в конце выходные данные – есть редактор, есть корректор, но нет цензора, который смог бы настоять на очистке неподобающих мест в данной книге. Или вообще остановить выпуск такой имитации».
Пока она задавала свой вопрос, я мысленно отвечал ей, что с пресловутой перестройкой заметно пошатнулась, а кое-где рухнула культура. Отсюда и безобразия в книгах, о которых она говорит.
– Всё правильно, многие так считают. И что ответил Распутин?
– А что вы хотите? – задал он встречный вопрос. – Если раньше образ Смердякова создавал русский гений Достоевский, то сейчас сами Смердяковы хлынули в литературу. Отсюда и книги, после соприкосновения с которыми хочется вымыть руки.
– Сильно сказано! А что же зал?
– О, зал долго аплодировал. И по лицам собравшихся я понял, что «аристократы помойки» (выражение Н.Н. Скатова) в литературе не приживутся. Нет, не приживутся!
Беседу вела Мария ДОКУЧАЕВА
Интервью проведено по инициативе преподавателя СПб Российского государственного института сценических искусств Ольги Викторовны Чернышевой.
Потрясающее интервью! Кроме того, Иван Иванович первым показал, что и у бывших физруков могут получаться крепкие произведения (он окончил техникум физической культуры и спорта, затем Ленинградский институт физической культуры им. П. Ф. Лесгафта, который в негласном рейтинге спортивных ВУЗов СССР по качеству образования прочно занимал первое место).
Много интересных подробностей про Валентина Распутина.
Здоровья Ивану Ивановичу!
Приветствую, Иван Иванович! С удовлетворением вижу мемуарные мотивы в интервью. Я Вам неоднократно советовал начать писать воспоминания. Вы столько лет общались с Михалковым -старшим! Пора, Иван Иванович! Если не Вы, так кто же?
Может быть, Машу заинтересует наш великий гимнописец?
Весьма рад, что интервью пришлось по вкусу столь известным писателям – Сергею Баталову и Геннадию Мурикову. А сам я до сих пор не отошёл от него, и мысленно всё ещё пребываю в прошлом, когда мы не так часто, но всегда с большим удовольствием встречались с Валентином Григорьевичем. К сожалению, время безжалостно и часто забирает близких нам людей, без которых значительно сужается круг нашего общения. Будем ценить друг друга, пока мы вместе. Всего доброго!