Русский павлин на европейской ярманке

Между некрологом и манифестом

№ 2026 / 9, 06.03.2026, автор: Валерия ОЛЮНИНА

В «Литературной газете» в 2007 году вышла статья Владимира Бондаренко «Жрецы русского постмодернизма». Имела она обобщающий характер, в то же время была устремлена в будущее: нечто среднее между некрологом и манифестом. Меня очень заинтересовала вся фактура статьи, так как я пропустила русское поле постмодернистских экспериментов. Ещё в перестройку так занырнула в «метафизические реки» отцов-основателей, что почти уже началась океанская гипоксия, не до русских подражателей было.

Я летом в редакции «Нашего современника» Карине Сейдаметовой сказала: «Теперь очень жалею о том, что столько десятилетий просидела в постмодернизме, магическом реализме и всякой чертовне. И теперь я обнаружила: многое из того, что стоило читать, пропустила!»

Карина готовилась к осенней поездке в Китай, куда везла наших литераторов, поэтому я старалась её не задерживать своими запоздалыми рефлексиями. Но она сказала мне: не надо переживать, если я столько времени потратила на Кортасара, Борхеса, Касареса, то и это тоже опыт, который сегодня пригодится.

В статье «Жрецы русского постмодернизма» Владимир Бондаренко выступает нашим ответом и западным партнёрам по литературному процессу или литиндустрии, и в то же время отечественным аналогом Фридриха Шиллера, который в статье «О наивной и сентиментальной поэзии» тоже внёс разделение «мы» и «они». Не русские и Запад, как помнит любой литератор, учившийся в Литинституте (эта статья была обязательной к прочтению), а там противопоставлялись великая греческая цельная поэзия и современная европейская. Впрочем, Шиллер был не категоричен, так как считал, что, пожалуй, древнюю и современную сравнивать неправомерно. Да, и Освальд Шпенглер подписался бы под этим. Ведь он считал, что всякое искусство законсервировано в самом себе, «виды теснят друг друга, а умения теряются на дорогах Эллады».

Если честно, у меня не появилось желания знакомиться со всей полемикой двадцатилетней давности, мне хватило резюме Бондаренко.

Вынуждена объясниться. Автор считает, что после развала СССР мы собирали осколки и фрагменты некогда бывшего великого целого и, как я поняла, это был единственный способ вытащить из руин остатки нашей культуры. В то же время он пишет о вторичности русского постмодернизма. Тут у меня нет вопросов. Он артикулирует то, что в основе западного постмодернизма лежат национальные литературные традиции и идентичности, а мы вошли туда безликими.

В укор тем, кто принимал участие в дискуссии? Бондаренко говорит о том, что речь шла, к сожалению, о десятке привилегированных авторов – Викторе Ерофееве (крутящегося сегодня в компании иноагентов), Владимире Сорокине (теперь иноагент), Викторе Пелевине. Но в постмодернизме работали и другие авторы, такие, как Александр Проханов, Юрий Козлов, Юрий Поляков.

Бондаренко пишет:

«При этом тот же либеральный критик Евгений Ермолин признаёт, что их либеральный постмодернизм оказался гносеологически и этически бездарен. И нашей литературе он не дал ничего столь же значимого, как проза Павича и Эко, Зюскинда и Борхеса. Естественно, Ермолин промолчал, что и сербская проза Павича, и итальянская проза Эко, и немецкая проза Зюскинда, и латиноамериканская Борхеса прежде всего глубоко национальны, а потом уже постмодернистичны. Наши безликие либеральные постмодернисты (так же как и безликие неореалисты, трансавангардисты и т.д.) без своего национального лица не способны чем-то поразить или хотя бы заинтересовать мир».

И в конце он пишет о том, что русские писатели, работающие в постмодернизме, должны всё-таки быть национально ориентированными и только такие произведения будут интересны читателям из других стран.

Однако из всего вышесказанного и своего опыта, начавшегося в 1990-е годы с прочтения романа Хулио Кортасара «Игра в классики», я делаю всё-таки свои выводы.

Главная цель российских и постсоветских литераторов, начавших работать в постмодернизме, это, прежде всего, не желание спасти по осколку, а вписаться в мировой контекст. Разумеется, на правах робких учеников, эпигонов и высекшей саму себя унтер-офицерской вдовы.

Кстати, недавно вышла книга из серии ЖЗЛ «Даур Зантария». В 1990-е годы абхазский писатель, поэт пишет на русском языке исторический роман с элементами магического реализма о грузино-абхазском конфликте «Золотое колесо». В нём, по утверждению самого автора, «абхазы показаны глазами грузин, грузины – глазами абхазов, и те и другие – глазами собаки и даже павлина».

Удар по СССР разрушил не только советскую литературу, но и имперскую, классическую, ведь именно советская была продолжателем классицизма, великих образцов мировой культуры. Советская литература вслед за имперской продолжала развивать и национальные традиции. Враги разрушили два в одном, и на место уничтоженного соцреализма, «лейтенантской» прозы выпустили павлина, который стал смотреть на абхазов, грузин и всех нас без исключения с большим презрением.

Бондаренко, кстати, отмечает, что у русской литературы есть столбовая дорога, а постмодернизм носит вспомогательный, нишевой характер. С этим я согласна. Но автор не говорит о том, что развивать тлеющий постмодернизм даже в национальном русском духе (как мне кажется, речь снова о псевдоморфозах или имитациях à la russe, о серебряной пепельнице в виде лаптя, как на столе Павла Петровича Кирсанова), о том, что русской литературе быть кладбищем европейских отходов сейчас смерти подобно! Потому что не создана новая культурная парадигма!

Тут на наших глазах средь бела дня одна критикесса-филологиня вообще начала продвигать послед постмодернизма – метамодерн с его мерцающей осцилляций, амбивалентностью. К теме подключились даже пастыри РПЦ.

В России нет писателей, которые могут написать рассказ в традиции Ивана Бунина, Александра Куприна, Всеволода Гаршина, но почему-то волнуемся, как нам продвинуть Россию в стиле деконструкции, чтобы её поняли и приняли, как Антона Павловича Чехова, Фёдора Михайловича Достоевского и Льва Николаевича Толстого! То есть это мы, носители ценностей великой литературы, должны оптимизировать лежалый труп, чтобы продолжать вписываться в чужие контексты и уничтожение великой литературной традиции на Западе. А там уже век назад победило в памфлете «Труп» глумление транснационалов и её обслуги в виде бретоновщины над последним писателем старой школы Анатолем Франсом!

Тут в книжном магазине «Москва» купила книгу Павла Крусанова «Голуби, или Игры на свежем воздухе». На обложке охотник с ружьём и собакой. Что-то послышалось родное, я с такой обложкой тургеневские «Записки охотника» читала. На крусановской книжке экспертиза от Александра Секацкого «Образец пристальной прозы, сделанной так, как делаются уникальные вещи». Процитирую:

«И, конечно, в книге есть магия, потому что, как сказал автор в одном из своих интервью: «Литература – не просто игра в слова и смыслы, она наследница вербальной магии, магии заклятья».

Впрочем, аннотация действительно пристёгнута к тургеневской традиции. Под обложкой узнаём, что перед нами – «роман-чётки». В таком ключе писал Андрей Волос свой «Хуррамабад», Дмитрий Филиппов «Собиратели тишины», Платон Беседин роман в рассказах «Дети декабря». То есть никто не ставит перед нами задач писать классический русский роман в духе Толстого, Достоевского, ну, да, Диккенса, Голсуорси, создавшего сегодня почти неподъёмную сагу (сделал этой лишь Анатолий Салуцкий в эпохальном романе «От войны до войны»). Пишешь цикл рассказов, называешь позабористей: роман-эссе, роман-чётки, роман-пасук в маленьких с ладонь главках, как это делается в литературе на иврите, и вот ты уже в контексте мировой литературы.

Тем более если ты описываешь, как охотника кусает огромный барсук-оборотень и ночью он понимает, что через этот укус в него вселяется тот, кто жил в барсучьем тулове раньше, ни много ни мало криминальный предприниматель. И ведь всё развивается ни где-нибудь, а на природе, на самой Псковской земле, откуда «есть пошла».

Внутрь «голубей», чтобы не пахнуло сермягой, Павел Крусанов поместил и те, что написаны после поездок в Перу, на родину родоначальника бума, агента ЦРУ Марио Варгаса Льосы. Тут наша пуповина простирается от Новоржевска к Лиме. Ещё немного, и будем в Макондо колыбель своей литературы искать. В книге Крусанова есть и таинственная атмосфера, и псковский говорок с «ня», но нет тут красивых русских героев, как в «Записках охотника». Нет величия замысла, нет общения с высшими сферами, поэзии нет.

Предупреждал же с блёрба Секацкий:

«… Как будто ты сам, как в компьютерной игре, влезаешь в болотные сапоги героя и чавкаешь по болотным хлябям».

Где в этом болотном чавканье классическое тургеневское понимание охоты?

Кстати, Бондаренко упоминал и Павича как носителя национальных ценностей. Сербский писатель создал две версии (мужскую и женскую, отличаются только одним абзацем) «Хазарского словаря», где «сюжета в общепринятом понимании этого слова нет, три книги словаря – сборники записей о персонажах и событиях, которые упоминаются по всему роману, но в разных книгах рассказаны историями с разными подробностями».

При этом Павич писал, что «Хазарский словарь» можно читать как «метафору всякого малого народа, чью судьбу определяет борьба высших сил. Малые народы, такие как мы, сербы, всегда под угрозой чуждых ему идеологий».

Но как можно бороться за судьбу своего народа и при этом играть по правилам врага, разрушителя твоей православной идентичности?

Если вы считаете, что сербскому национальному сознанию пошла на пользу литература постмодерна без сюжетов, сделанная по кураторской методичке, то не надо спрашивать, куда делось Косово – сакральное поле этого народа. Ведь по сербской версии, оно принадлежит Сербии, а по версии врагов, совсем напротив. И разница – всего в анклав.