Сто долларов

Рубрика в газете: Проза, № 2012 / 5, 03.02.2012, автор: Алексей КУРИЛКО (г. Киев)

 

Итак, пе­ре­до мной сто­ит про­стая за­да­ча. До вось­ми ча­сов ве­че­ра раз­до­быть сто дол­ла­ров. Са­ма за­да­ча дей­ст­ви­тель­но про­ста. В ней всё пре­дель­но яс­но. Слож­ность за­клю­ча­ет­ся в её ре­ше­нии. Сей­час пол­две­над­ца­то­го. В мо­ём рас­по­ря­же­нии де­вять ча­сов трид­цать ми­нут.

Мыс­лен­но я ро­юсь во всех сво­их кар­ма­нах, хо­тя по­ни­маю, что най­ти в них хоть ко­пей­ку как раз аб­со­лют­но не­мыс­ли­мо. Ибо в па­мя­ти ещё све­жо вос­по­ми­на­ние о том, как я ры­с­кал вче­ра по всей квар­ти­ре в по­ис­ках пя­ти ко­пе­ек, ко­то­рых не хва­та­ло на пач­ку си­га­рет; и ко­то­рые я так и не на­шёл, и обе­щал их тол­стой, крас­но­щё­кой про­дав­щи­це се­го­дня за­не­с­ти.

Вы­хо­дит, не­об­хо­ди­мо най­ти сто бак­сов и ещё пять ко­пе­ек. Я за­ку­ри­ваю. Двад­цать де­вять ми­нут, ре­шил я, по­тра­чу на раз­ду­мья.

По­ку­ри­вая, я вни­ма­тель­ным об­ра­зом и с гру­с­тью ог­ля­ды­ваю свою ком­на­ту. Про­дать в ней, к со­жа­ле­нию, не­че­го. Хо­тя в ней есть мно­го че­го: стул, стол, про­дав­лен­ный ди­ван, тор­шер с ис­крив­лён­ным по­зво­ноч­ни­ком, улы­ба­ю­ще­е­ся ли­цо Га­га­ри­на в пласт­мас­со­вой рам­ке, моё за­дум­чи­вое ху­дое ли­цо в оваль­ном зер­ка­ле на сте­не, боль­шая пе­пель­ни­ца в ви­де мор­ской ра­куш­ки, на краю ко­то­рой раз­ле­глась го­лая де­ви­ца, и та­кие же, как де­ви­ца, го­лые книж­ные пол­ки. Но не за один из этих пред­ме­тов ни­кто не даст боль­ше, чем я дол­жен крас­но­щё­кой про­дав­щи­це.

Есть, прав­да, те­ле­ви­зор. Но он не про­да­ёт­ся. По двум при­чи­нам. Во-пер­вых, ему – ста­ро­му, чёр­но-бе­ло­му, двух­ка­наль­но­му – та­кая же грош це­на. А во-вто­рых, для ме­ня он бес­це­нен. Един­ст­вен­ная ра­дость в жиз­ни. При­дёшь бли­же к но­чи до­мой, вклю­чишь его, а свет – на­обо­рот, и си­дишь пе­ред ним в го­лу­бом си­я­нии, смо­т­ришь. Уют­но. И не так оди­но­ко ка­жет­ся, как оно на са­мом-то де­ле есть. Пусть да­же фиг­ню ка­кую-то по­ка­зы­ва­ют. Ни­че­го. Мож­но и пе­ре­клю­чить. Один раз. А ес­ли и там фиг­ня, то мож­но и во­все вы­клю­чить. И за­ва­лить­ся спать. Всё луч­ше, чем прий­ти и сра­зу спать от то­с­ки, по­то­му что ти­хо, как в гро­бу, и ни­че­го ни смо­т­реть, ни вклю­чить – ни вы­клю­чить. Нет, те­ле­ви­зор не про­дам. Ни за ка­кие бо­гат­ст­ва в ми­ре. Ну раз­ве толь­ко бак­сов за сто. Плюс пять ко­пе­ек. Уж очень мне эти день­ги нуж­ны. Од­на­ко где ж та­ко­го ду­ра­ка, го­то­во­го со­вер­шить по­доб­ную по­куп­ку, сы­щешь? Та­ких ду­ра­ков во­об­ще быть не мо­жет! По­то­му как ес­ли че­ло­век ду­рак, то вряд ли у не­го и день­ги име­ют­ся, и на­обо­рот, ес­ли день­ги есть, то не та­кой уж он ду­рак.

Лад­но, хва­тит ду­мать о ду­ра­ках и день­гах в об­щем! По­ра, брат, ду­мать о кон­крет­ной сум­ме и кон­крет­ных лю­дях! А имен­но: ка­кой ду­рак даст мне взай­мы сто дол­ла­ров? (Хрен с ним с пя­та­ком, его во­об­ще мож­но у лю­бо­го встреч­но­го по­про­сить!)

Для на­ча­ла я со­ста­вил длин­ный спи­сок, со­сто­я­щий из имён всех мо­их дру­зей, род­ст­вен­ни­ков и про­сто зна­ко­мых, и да­же ма­ло­зна­ко­мых мне лю­дей. По­лу­чи­лось ров­но сто че­ло­век. Вот уж дей­ст­ви­тель­но, не имей сто руб­лей, а имей сто дру­зей. По­то­му как ес­ли б каж­дый из них от­стег­нул бы все­го лишь по од­но­му дол­ла­ру, то…

Но, к со­жа­ле­нию, спи­сок умень­шил­ся поч­ти вдвое по­сле то­го, как я вы­черк­нул тех, ко­му я уже дол­жен. По­том я вы­черк­нул тех, кто и сам веч­но в день­гах нуж­дал­ся – ещё ми­нус че­ло­век двад­цать. И на­ко­нец, вы­черк­нул име­на тех, с кем в ссо­ре все­рьёз и на­дол­го. Ито­го, из ста имён ос­та­лось ше­с­те­ро.

Моя быв­шая же­на Ка­тя. Моя стар­шая се­с­т­ра Ан­же­ла. Её отец – мой от­чим – Вя­че­слав Бо­ли­сла­во­вич. Од­но­класс­ник Ко­с­тя Во­рон­цов. На­ша учи­тель­ни­ца по рус­ско­му язы­ку и ли­те­ра­ту­ре Ан­же­ла Ни­ко­ла­ев­на. И со­сед­ка Лю­да.

Зво­нить я ни­ко­му из них не ста­ну. Про­сить день­ги взай­мы по те­ле­фо­ну го­раз­до лег­че. Это так. Но столь же лег­ко в по­доб­ной прось­бе по те­ле­фо­ну от­ка­зы­вать. Я знаю это по се­бе.

Пусть мне нелег­ко, но и им бу­дет тя­же­лей от­ка­зать.

Ай­да, Ле­о­нид! По­ра!

Вдав­ли­ваю оку­рок в ра­куш­ку.

Ишь, бо­ги­ня, раз­ле­глась. Вся в пеп­ле, точ­но в пе­не мор­ской.

Плащ бе­ру, на вся­кий слу­чай. Вче­ра по те­ле­ку дождь обе­ща­ли. Где он уда­рит точ­но – скры­ли. Вы­ра­зи­лись ту­ман­но: ме­с­та­ми – дождь. А ведь я се­го­дня бу­ду в раз­ных ме­с­тах го­ро­да. Зна­чит, встре­ча не­из­беж­на…

Всё-та­ки я оп­ти­мист.

 

Люд­ми­ла жи­вёт од­на. Дав­но. На­столь­ко дав­но, что уже пе­ре­ста­ла ве­рить. Но не на­столь­ко, чтоб пе­ре­стать на­де­ять­ся.

На вид ей лет трид­цать. Это зна­чит, что ей око­ло со­ро­ка.

Зво­нок стих­нуть не ус­пел, а дверь вход­ная пе­ре­до мной уже на­ра­с­паш­ку. Вро­де как она жда­ла, что к ней за­явят­ся. На­вер­ное, по­то­му под ха­ла­том у неё ни­че­го­шень­ки, толь­ко те­ло, на­ли­тое со­ком…

Она, от­крыв дверь на­стежь, не да­ёт опо­мнить­ся ни мне, ни се­бе сло­ва­ми:

– Ка­кая не­о­жи­дан­ность.

Я слы­шу свой го­лос ох­рип­шим:

– Не жда­ла?

Что я го­во­рю?

Но не­дол­го я удив­ля­юсь про­из­не­сён­но­му во­про­су, по­то­му что на­чи­наю удив­лять­ся сво­им по­сле­ду­ю­щим дей­ст­ви­ям: я вхо­жу и при­тя­ги­ваю к се­бе это из­го­ло­дав­ше­е­ся по муж­ским ру­кам те­ло. А оно, та­кое боль­шое, ока­зы­ва­ет­ся та­ким лёг­ким. Я кру­жу его в валь­се стра­с­ти. Раз, два, три… На се­бя, вверх, и впе­рёд – по ко­ри­до­ру, по­том на­пра­во и на ди­ван… Её бе­лые ру­ки спу­с­ка­ют­ся от пу­го­ви­цы к пу­го­ви­це… Плащ был бро­шен в при­хо­жей… Я вы­скаль­зы­ваю из ру­баш­ки и брюк… Зме­и­ной ко­жей одеж­да сбро­ше­на вниз… По­мо­гаю её бе­лым ру­кам ос­во­бо­дить­ся из тес­ных объ­я­тий ру­ка­вов ха­ла­та… Ещё мгно­ве­ние – и мы уже од­но це­лое.

По­сле это­го я не мо­гу спро­сить её о том, за­чем при­шёл. Я ухо­жу ни с чем. Ухо­жу, по­обе­щав вер­нуть се­бя ве­че­ром.

Вся­кая тварь по­сле со­ития пе­чаль­на. Я же, тварь, пе­ча­лен вдвой­не. Ведь при­хо­дил я не за пе­ча­лью. Ос­та­лось семь с по­ло­ви­ной ча­сов. И пять че­ло­век…

Что же про­изо­ш­ло?

Ведь я люб­лю дру­гую…

У ме­ня дав­но не бы­ло жен­щи­ны. И очень дав­но не бы­ло той, ко­то­рую люб­лю…

Я на­де­ял­ся, она бу­дет се­го­дня…

Всё-та­ки я оп­ти­мист.

 

У Во­рон­цо­ва ан­ги­на. Шарф на шее. Боль в гла­зах.

– Как ле­чишь­ся? – спра­ши­ваю.

Он ки­ва­ет в сто­ро­ну кух­ни. Там гре­мит по­су­дой ма­ма. Она не­до­воль­на мо­им при­хо­дом.

Боль­но­му ну­жен по­кой. А мне день­ги.

Пусть каж­дый по­лу­чит то, че­го хо­чет.

Дал бы он мне де­нег, я бы сра­зу ос­та­вил его в по­кое.

– Слы­шишь, Ко­с­тя… Мне нуж­ны день­ги…

Ко­с­тя улы­ба­ет­ся и ки­ва­ет в сто­ро­ну кух­ни.

– А у неё есть? – спра­ши­ваю.

В от­вет он лишь по­жи­ма­ет пле­ча­ми.

Я про­хо­жу на кух­ню.

– Как по­жи­ва­е­те, тё­тя Ма­ри­на?

– Жи­ву по­ти­хонь­ку. А ты? Ра­бо­та­ешь где-то?

– Да нет. Вре­мен­но.

– Лен­тяй ты, Лё­ня. И ма­ма твоя все­гда так го­во­ри­ла. И в шко­ле то­же, по­мню… Ум­ный, го­во­рят, спо­соб­ный маль­чик, но ле­нив.

Не, ду­маю, не даст она. Ни ко­пей­ки.

– Я в Рос­сию, на за­ра­бот­ки со­брал­ся. Я, соб­ст­вен­но, в свя­зи с этим и при­шёл. Хо­тел у вас по­зы­чить… Би­лет, оформ­ле­ние до­ку­мен­тов…

Тё­тя Ма­ри­на опу­с­ка­ет­ся на стул, еле втис­нув­шись меж­ду ку­хон­ным сто­лом и хо­ло­диль­ни­ком.

– За­чем так да­ле­ко? Ра­бо­ты вез­де хва­та­ет.

– Там ог­ром­ные день­ги пла­тят. Се­вер, – го­во­рю.

Ви­ди­мо, я не­ча­ян­но за­де­ваю её ма­те­рин­ские чув­ст­ва.

– Гос­подь с то­бой, сы­нок. Про­па­дёшь там, ни­кто не по­мо­жет. Вот! – ука­зы­ва­ет ру­кой в сте­ну, за ко­то­рой Ко­с­ти­на ком­на­та. – То­же се­ве­ря­нин! По­ехал с от­цом на ры­бал­ку! То­му – ни­че­го, а этот слёг! Оно те­бе на­до. Уж луч­ше до­ма си­ди!

– Так ведь гро­ши нуж­ны…

– Здо­ро­вье до­ро­же! – ска­за­ла как от­ре­за­ла.

Не даст, ду­маю.

Она хо­те­ла бы­ло под­нять­ся, но то ли за­ст­ря­ла, то ли пе­ре­ду­ма­ла на пол­до­ро­ге.

– А сколь­ко, – го­во­рит, – те­бе нуж­но?

– Во­об­ще-то дол­ла­ров сто… – ви­жу ис­пуг на её ли­це и спе­шу до­ба­вить, – но по­ло­ви­ну я уже на­шёл.

Тё­тя Ма­ри­на энер­гич­но за­мо­та­ла го­ло­вой.

– У нас сей­час в до­ме сов­сем ни ко­пей­ки. Эти всё про­пи­ли. А у ме­ня пен­сия че­рез не­де­лю толь­ко.

За­чем же ты, ду­маю, ин­те­ре­со­ва­лась, сколь­ко мне нуж­но.

Долж­но быть, она о том же по­ду­ма­ла.

– Я, – го­во­рит, – ре­ши­ла, те­бе гри­вен де­сять… Так я бы у со­се­да спро­си­ла.

Не да­ла. Вре­ме­ни по­тра­чен­но­го жаль.

По до­ро­ге к вы­хо­ду за­гля­ды­ваю к Ко­с­ти­ку.

– Вы­здо­рав­ли­вай, ры­бак!

Он ви­но­ва­то улы­ба­ет­ся в от­вет. Гад ка­кой! Яв­но знал за­ра­нее. А ещё го­во­рят, день­ги друж­бе не по­ме­ха.

На­го­ва­ри­ва­ют на день­ги. Они, де­с­кать, и че­ло­ве­ка пор­тят. И мо­гут раз­ру­шить са­мую креп­кую друж­бу, са­мую силь­ную лю­бовь…

Чушь! И креп­кую друж­бу, и силь­ную лю­бовь раз­ру­шат ско­рее не день­ги, а их от­сут­ст­вие. Оно же ско­рее ис­пор­тит и че­ло­ве­ка.

 

Дож­дя нет. А хо­ро­шо бы. Душ­но что-то.

Пра­ва тё­тя Ма­ри­на. Я лен­тяй. Ра­бо­тать я не же­лаю.

Фи­зи­че­с­кий труд ме­ня уби­ва­ет. А ум­ст­вен­ным тру­дом я за­ни­мать­ся не мо­гу. Об­ра­зо­ва­ния не имею со­от­вет­ст­вен­но­го. Учить­ся на­до бы­ло. Ле­нил­ся.

По­сле ар­мии я же­нил­ся. Жил на иж­ди­ве­нии же­ны. Она бы­ла про­дав­щи­цей в мяс­ном от­де­ле. А я трень­кал на ги­та­ре, со­чи­нял пес­ни и стро­ил пла­ны о со­зда­нии груп­пы. По­том я встре­тил Олю. Я ушёл к ней без ги­та­ры, так как ду­мал, что я гор­дый, а ги­та­ра бы­ла куп­ле­на на день­ги же­ны.

Оля то­же ни­где не ра­бо­та­ла, но мы ни в чём не нуж­да­лись бла­го­да­ря её бо­га­тым ро­ди­те­лям и Оли­но­му та­лан­ту при­тя­ги­вать к се­бе день­ги про­сто ни­от­ку­да. Её со­сто­я­тель­ные при­яте­ли да­ва­ли ей в долг и за­пре­ща­ли да­же упо­ми­нать об от­да­че. Я стал рев­но­вать. Нас при­гла­ша­ли в гос­ти, в ре­с­то­ра­ны, на пик­ни­ки… Я не шёл, ос­та­вал­ся до­ма один и от­да­вал­ся при­сту­пам рев­но­с­ти.

Дол­го так тя­нуть­ся не мог­ло. Мы рас­ста­лись, про­дол­жая друг дру­га лю­бить.

Офи­ци­аль­но мы до сих пор со­сто­им в бра­ке.

Мно­го стран­но­с­тей в жиз­ни.

Стран­но, на­при­мер, что по­рой мы хо­тим од­но­го, а де­ла­ем не­что сов­сем дру­гое. Мо­жет, мы не зна­ем на са­мом де­ле, че­го хо­тим, лишь ду­ма­ем, что зна­ем.

Ай­да, Ле­о­нид! Гля­ди, как на­бух­ли тём­но-се­рые ту­чи! Сей­час как раз раз­ро­дят­ся лив­нем! Это, ви­дать, од­но из тех мест.

 

Лишь вбе­жав в подъ­езд до­ма, где про­жи­ва­ла Ан­же­ла Ни­ко­ла­ев­на, я вдруг вспом­нил, что она умер­ла. Мне со­об­щил об этом Ко­с­тя, ког­да я был пьян и не хо­тел ве­рить, и по­это­му ско­ро за­был.

Нет, точ­но, её боль­ше нет.

И сно­ва ста­ло жаль зря по­тра­чен­но­го вре­ме­ни.

Сколь­ко сей­час? Без двад­ца­ти два. До на­зна­чен­но­го ча­са – уй­ма вре­ме­ни.

Пе­ре­жду, по­ка сей по­ток не ис­сяк­нет, и рва­ну даль­ше.

На­до же, за­был, что она умер­ла. Вклю­чил её, уже дав­но мёрт­вую, в спи­сок, на­столь­ко был в ней уве­рен. Она бы да­ла, будь она жи­ва. Пусть не всю сум­му, по­ло­ви­ну, треть, чет­верть… Сколь­ко б мог­ла…

Она же, по­мню, ме­ня спро­си­ла год-пол­то­ра на­зад, встре­тив слу­чай­но на ули­це: на что ты, мол, жи­вёшь, не ра­бо­тая. Обыч­но я от­ве­чаю так: «Да раз­ве это жизнь?» А пе­ред ней ос­т­ро­ум­ни­чать не стал, от­ве­тил че­ст­но:

– Да так, ни на что.

– Как это? – уди­ви­лась она.

– Не знаю, – ска­зал я, по­жав пле­ча­ми.

Ко­сой от ве­т­ра ли­вень по­ти­хонь­ку ути­ха­ет.

Во­рот­ник пла­ща не же­ла­ет сто­ять, вы­со­кий и мяг­кий, уп­ря­мо за­ги­ба­ет­ся вниз. Лад­но, бу­ду ру­кой при­дер­жи­вать.

Не люб­лю я дождь, сля­коть…

В дождь хо­ро­шо спать или за­ни­мать­ся лю­бо­вью.

Па­ра­докс – дождь не люб­лю, но он у ме­ня поч­ти в каж­дой вто­рой пес­не при­сут­ст­ву­ет. В пес­нях я не сплю во вре­мя дож­дя, лю­бо­вью не за­ни­ма­юсь, обыч­но мок­ну под ним, до по­след­ней нит­ки… И пла­ща на мне нет.

 

Пле­мян­ни­ка зо­вут Лё­ня. В мою честь. Ему де­сять лет. Во­про­сы за­да­ёт са­мые не­о­жи­дан­ные. Не­дав­но спро­сил ме­ня, се­рь­ёз­но гля­дя в гла­за:

– Ты ког­да ум­рёшь?

Я рас­те­рян­но улыб­нул­ся:

– Точ­но ска­зать не мо­гу.

– Ты по­ду­май, – на­ста­и­вал он.

– Ну лет двад­цать ещё по­жи­ву. Хо­те­лось бы.

Лё­ня кив­нул и за­явил:

– А я ум­ру в сто лет.

– Мне бы твою уве­рен­ность, – го­во­рю. – И твой оп­ти­мизм.

При­хо­жу как раз к обе­ду.

При­гла­сит – не от­ка­жусь. Се­с­т­рён­ка го­то­вить уме­ет.

При­гла­ша­ет. Не от­ка­зы­ва­юсь.

 

 

Жую. По­гля­ды­ваю на Ан­же­лу. На Лё­ню. Он по­хож на сво­е­го от­ца. Боль­шая го­ло­ва, вы­со­кий лоб, нос мя­си­с­тый… Ан­жел­ка кра­са­ви­ца. Ху­дая, прав­да. Но му­жу её это нра­вит­ся. А да­же ес­ли б и не нра­ви­лось – тут уже ни­че­го не по­де­ла­ешь – по­ро­да та­кая, не по­пра­ви­мая. В том смыс­ле, что не по­пра­вить­ся ей, что ни де­лай. И я та­кой.

– Что но­во­го? – ин­те­ре­су­ет­ся Ан­же­ла.

– Всё по-ста­ро­му, – от­ве­чаю.

Сей­час она, улыб­нув­шись, спро­сит: «Не же­нил­ся ещё? В тре­тий раз?»

Улы­ба­ет­ся.

– Не же­нил­ся ещё?

– В тре­тий раз, – го­во­рю. – Нет по­ка.

Ма­лой до­еда­ет.

– Иди в ком­на­ту, – про­сит Ан­же­ла. – Мы с дя­дей по­ку­рим.

Лё­ня об­ли­зы­ва­ет на­пос­ле­док та­рел­ку, осуж­да­ю­ще смо­т­рит на мою не об­ли­зан­ную и ухо­дит, бро­сив на про­ща­ние:

– Ку­рить – здо­ро­вью вре­дить.

– Не ум­ни­чай! – ве­се­ло кри­чит ему вдо­гон­ку ма­ма.

Мы за­ку­ри­ва­ем.

– Ты по де­лу?

– Да вот, – на­чи­наю лгать, от всей ду­ши на­де­ясь, что не крас­нея, – на пра­ва хо­чу сдать.

– Это де­ло, – со­гла­ша­ет­ся она, и я чув­ст­вую, что она мне не ве­рит.

– Не хва­та­ет, – про­дол­жаю я, – сто бак­сов.

– Хо­ро­шо, – го­во­рит она, – за­в­т­ра Ро­ма вер­нёт­ся с рей­са, я у не­го возь­му.

– За­в­т­ра?

– За­в­т­ра. Ве­че­ром.

Ну что ты ей ска­жешь, кро­ме слов бла­го­дар­но­с­ти. А глав­ное, те­перь обя­за­тель­но при­дёт­ся сда­вать на пра­ва. Я её дол­го об­ма­ны­вать не смо­гу. По­то­му что она сов­ме­ща­ет в сво­ём ли­це и се­с­т­ру, и дру­га, и мать. Ко­го-то од­но­го я бы мог об­ма­ны­вать, но всех тро­их сра­зу…

 

А от­чим мне да­же дверь, со­ба­ка, не от­крыл. Так че­рез дверь мы с ним и об­ща­лись.

– Че­го те­бе на­до?

– А мо­жет, мне ни­че­го не на­до. Мо­жет, я те­бя на­ве­с­тить при­шёл.

– Спа­си­бо, обой­дусь.

Он ме­ня бо­ит­ся. Я по­сле смер­ти ма­те­ри убить его гро­зил­ся. По мла­до­с­ти лет я счи­тал его ви­нов­ным. С ним она пить на­ча­ла. Но ведь не на­силь­но ж он её пить за­став­лял. А по­том он ле­чить­ся лёг, а она умер­ла.

– Как здо­ро­вье?

– Жив по­ка, как ви­дишь.

– Да не ви­жу я, – го­во­рю. – Слы­шу толь­ко. Мо­жет, от­кро­ешь?

– Не-е, не от­крою. Здо­ро­вее бу­ду.

– Да я не сер­жусь на те­бя боль­ше.

– За­чем тог­да при­шёл?

– По­го­во­рить.

– Го­во­ри.

– М-да… Как де­ла?

– Ни­че­го.

– Ни­че­го хо­ро­ше­го или ни­че­го пло­хо­го?

– Сов­сем ни­че­го… Всё? По­го­во­рил?

– Я… это… у те­бя… Мне день­ги нуж­ны.

– А ко­му они не нуж­ны? Мне то­же нуж­ны.

– По­нят­но. Лад­но, все­го хо­ро­ше­го… па­па.

– Сча­ст­ли­во, сы­нок.

Всё-та­ки он ме­ня кор­мил, по­ил, оде­вал, вос­пи­ты­вал. Не бил ни­ког­да. На­до бу­дет за­гля­нуть к не­му па­ру раз. С бу­тыл­кой.

 

Ви­ка – мо­ло­дец – пря­мо на по­ро­ге ме­ня до­про­си­ла:

– Слу­чи­лось что?

– Да так…

– Мо­жет, день­ги нуж­ны?

– Нуж­ны.

– Сколь­ко?

– Сто дол­ла­ров.

– Ког­да?

– До вось­ми ча­сов.

– А от­дашь ког­да?

– Ког­да бу­дут.

– Зна­чит, ни­ког­да. Лад­но, я дам. Про­хо­ди.

Я ра­зу­ва­юсь, про­хо­жу. По ко­в­ру пу­ши­с­то­му, на дру­гой ко­вёр, ещё пу­ши­с­тей.

– Ку­шать бу­дешь? Хо­тя что ж я спра­ши­ваю! Иди, мой ру­ки.

Да­же в ван­ной ма­лень­кий, круг­лый ко­в­рик.

По­том я ем, а она су­е­тит­ся во­круг – под­сы­па­ет, под­ли­ва­ет, под­ре­за­ет…

По­том мы воз­вра­ща­ем­ся в ком­на­ту, и я, ожи­дая со­про­тив­ле­ния, ле­зу к ней… Но она не со­про­тив­ля­ет­ся, и мне при­хо­дит­ся ид­ти до кон­ца.

А за ок­ном, кста­ти, дождь.

По­том она вспо­ми­на­ет, что ско­ро при­дёт муж.

В при­хо­жей, це­лу­ясь, Ви­ка су­ёт мне в кар­ман пла­ща сто­дол­ла­ро­вую ку­пю­ру и поч­ти вы­тал­ки­ва­ет за по­рог.

Чув­ст­вую я се­бя сквер­но. Хо­тя, ка­за­лось бы, чем я, соб­ст­вен­но, не­до­во­лен. На­кор­ми­ли, обо­гре­ли, да ещё де­нег да­ли.

Плюй, Лё­ня, на гор­дость. Да и нет её у те­бя, ты толь­ко хо­тел бы, чтоб она у те­бя бы­ла.

Ты, Ле­о­нид, не име­ешь пра­ва на гор­дость. Ты ту­не­я­дец и лен­тяй.

Ров­но в во­семь она при­шла.

Ка­кая же она всё-та­ки кра­си­вая у ме­ня.

Я смо­т­рю на же­ну и ви­жу се­бя, сов­сем кро­шеч­но­го, в её ка­рих глаз­ках.

– Здрав­ст­вуй, лю­би­мая.

– Здрав­ст­вуй, – об­на­жа­ет она ров­ный ряд бе­ло­снеж­ных зу­бов. – Из­ви­ни, я то­роп­люсь. Я на се­кун­доч­ку.

– Да-да, я по­ни­маю… – и про­тя­ги­ваю ей сло­жен­ную вчет­ве­ро ку­пю­ру. Она бе­рёт её и пря­чет в су­моч­ку.

И мы сто­им, не зная, как про­стить­ся.

– А за­чем те­бе, – спра­ши­ваю, – сто дол­ла­ров?

– Да вот… На пра­ва хо­чу сдать. – При­ят­но, что при этом её с ямоч­ка­ми щё­ки ро­зо­ве­ют. – По­ни­ма­ешь?

– Ещё бы.

– Ну я пой­ду?

– Иди, ко­неч­но… Стой!

– Что?

– Про­сти, у те­бя нет пя­ти ко­пе­ек?

– Нет, – от­ве­ча­ет она, сно­ва ши­ро­ко улыб­нув­шись. – Ме­ло­чи нет.

И она ухо­дит. Мо­жет, опять на пол­го­да. А мо­жет, на доль­ше.

Я вклю­чаю те­ле­ви­зор. Хо­чу за­ку­рить… Сми­наю в ку­ла­ке пу­с­тую пач­ку из-под си­га­рет, бро­саю её на пол.

Обид­но. Да­же спа­си­бо не ска­за­ла. (Я, меж­ду про­чим, то­же не ска­зал спа­си­бо Ви­ке. При­нял всё как долж­ное.) Хоть бы по­си­де­ла пять ми­нут для при­ли­чия, по­бе­се­до­ва­ли… По­ку­ри­ли… Си­га­ре­ты-то кон­чи­лись! И ко­фе у ме­ня нет, и чая… Са­ха­ра то­же дав­но уже не бы­ло. Мо­жет, пра­виль­но, что она уш­ла так сра­зу.

Я вздра­ги­ваю от хрип­ло­ва­той тре­ли. О Бо­же! Се­го­дня то­же всё на­ча­лось с те­ле­фон­но­го звон­ка. Бе­ру труб­ку, ос­то­рож­но под­но­шу её к уху.

– Ал­ло.

– При­вет, это я. Пред­став­ля­ешь, толь­ко что Лё­ня спро­сил, что та­кое хэ?

– Что за хэ? А, хэ! Ну и что ты ска­за­ла?

– Ска­за­ла, что это пло­хое на­зва­ние муж­ской пи­си.

– Пра­виль­но.

– Прав­да?

– Прав­да.

– Ну лад­но, по­бе­гу… Его ско­ро спать ло­жить.

– Спо­кой­ной но­чи.

– До за­в­т­ра.

На за­в­т­ра, кро­ме ви­зи­та к се­с­т­ре, у ме­ня ни­ка­ких дру­гих пла­нов нет.

Что-то мне на­чи­на­ет на­до­едать моя столь вы­со­ко це­ни­мая ког­да-то сво­бо­да.

Не­уже­ли у неё кто-то есть?.. А то нет! Она ведь, мо­жет, ус­та­ла. И ждать ей то­же на­до­ело.

Я ус­ме­ха­юсь…

 

 

---

Алек­сандр Ле­о­ни­до­вич Ку­рил­ко ро­дил­ся в 1976 го­ду в Ки­е­ве. В 1999 го­ду он стал ве­ду­щим ак­тё­ром те­а­т­ра-сту­дии им­про­ви­за­ции «Чёр­ный ква­д­рат». В 2010 го­ду ему бы­ла при­суж­де­на Рус­ская пре­мия за по­весть «Сбор­ник не­удач­ни­ков».