СТРАХ и ЛЕПЕТ?..

Рубрика в газете: Критика, № 2000 / 29, 21.07.2000, автор: Анна КОЗЛОВА

В литературном процессе романы типа “Большой пайка” (Юлий Дубов, Москва, издательство “Вагриус”, 2000 год) напоминают неопрятных кукушат-подкидышей, вышвыривающих из гнёзд их законных обитателей. Такого рода произведения априори лишены авторства, они оказываются в большей степени порождением некоего общественного, коллективного бессознательного, нежели творческого сознания одного человека.

“Большую пайку” трудно назвать романом по многим причинам. Во-первых, написанная не писателем, она не содержит никаких элементов эстетического наслаждения. Во-вторых, это произведение изначально ориентировано на детальное описание не философского, но некоего событийного разреза бытия, что (в какой-то мере) роднит его с народным, точнее, общественным эпосом.

Неизъяснимая прелесть “Большой пайки” сродни бесхитростной, в принципе, не осознаваемой культовости, которая поражает человека, впервые открывшего, к примеру, “Илиаду”. Эпос неизбежно превосходит собственного творца, и философские идеи “Большой пайки” проецируются на страницы произведения (как бы) вне воли и сил Юлия Дубова. В сущности, роман не содержит никаких откровений, но его витальная ценность заключена в том, что в “старые мехи” (извечных представлений человечества о добре и зле) было влито “молодое вино” (современность посткоммунистической России).

Магистральный конфликт романа построен на столкновении естественных и вечных ценностей человеческой жизни и ценностей эпических, в некоторой степени надмирных. Герои романа распределяются по полюсам этих ценностей и на протяжении действия (в среднем каждая часть охватывает период в десять лет) проходят абсолютно ницшеанские стадии развития сознания: от верблюда ко льву, от льва к ребёнку. Однако “Большая пайка” не исчерпывается аналогией с философией Ницше: каким-то непостижимым образом (ибо я уверена, что Юлий Дубов не читал Ницше) она повторяет экзистенциальный конфликт “Страха и трепета” Кьеркегора.

Я могу объяснить это сходство лишь неким хаосом беснующихся идей, которые, очевидно, существуют вне или по ту сторону человеческого сознания и в той или иной мере затрагивают каждого. Если обезьяна, усаженная за “Ундервуд” (теоретически), может воспроизвести, допустим, “Войну и мир”, то отчего ей не напечатать (опять, естественно, чисто теоретически) и совершенно новый, но не менее великий текст? Юлий Дубов не мог читать Кьеркегора, потому что это дико и ненормально. Зачем ему, генеральному директору “Логоваза”, читать Кьеркегора? Не надо ему читать.

Главный парадокс “Страха и трепета” сосредоточен в образе Авраама, ведущего своего единственного сына Исаака на заклание во имя веры. Эта ситуация предельно обнажает дифференциацию категорий веры и категорий бытия. С позиции людских представлений, привычных ценностей человеческой жизни, Авраам — безумец и преступник. С точки зрения высших, надмирных категорий веры образ Авраама исполнен имманентного величия.

Авраам скрывает от своей жены Сары, от самого Исаака, зачем он идёт на священную гору. Он специально берёт с собой агнца, делая вид. что собирается принести жертву Богу. Неизбывная трагедия этого момента в том, что Авраам ни на секунду не может сомневаться, что с каждым шагом приближается к предельному основанию бытия — к отчаянию. Он не смеет думать о решении Бога (потребовавшего принести Исаака в жертву), вместе с этим он не может и сомневаться в этом решении (ибо как может верующий полагать, что Бог способен менять Свои решения?). Следовательно, до того самого момента, когда небесная молния пронзает не Исаака, а агнца, Авраам рискует. Как рискует всякий верующий, ибо категории Бога (бесконечного Абсолюта) непостижимы для человека (разум которого конечен), — потому Авраам и скрывает истинную цель своего путешествия от Сары и Исаака.

В романе Дубова детально воспроизведён конфликт Авраамовой души, с той только разницей, что Абсолют Бога был заменён на абсолют денег, бизнеса.

Авраам в “Большой пайке” рассредоточен в двух образах, несущих основную смысловую нагрузку: Платона (в котором будто бы угадывается Борис Березовский) и Ларри (здесь — Бадри Патаркацишвили). Прочие герои — Сергей, Виктор и Муса (тоже, вероятно, имеющие своих прототипов) — оказываются носителями черт Исаака, то есть квинтэссенцией невинного неведения.

Нельзя, однако, упускать из виду, что сознание Авраама существует в сфере иных витальных ценностей, нежели сознание Исаака или Сары. Единственная цель Авраама — вера, единственный его инструмент — риск. С точки зрения обыденного сознания он — преступник (как представляются в финале преступниками Ларри и Платон). Но если отбросить все многочисленные поправки и примечания, свести образ Авраама к атомарно простой идее, то идея эта такова: абсолютное бытие располагает ценностями, каждая из которых превышает имманентную ценность человеческой жизни.

Признание этой аксиомы, восприятие её как некоей данности подвигает человека к первой ступени божественности — к свободе. Категория свободы (в её экзистенциальном понимании) занимает довольно большое место в романе Дубова. Уже упоминалось о том, что каждый из героев проходит на протяжении повествования определённый путь, цель которого — достичь независимости, освободиться и сделать один-единственный шаг. устремлённый в бесконечность.

Этап “верблюда” знаменует собою ношу априорных ценностей, знаний, традиций, которые каждый человек воспринимает с рождения. В “Большой пайке” верблюдом является сама советская система, навьюченная маразмом и предельно несвободная. Многочисленные верблюды безвольными стадами наполняли научные институты, защищали свои кандидатские и докторские, растрачивая бесценную энергию ума в каком-то бушующем небытии замусоренного коллективного сознания. Заслуга (и своеобразная честность) Дубова в том, что он ясно и однозначно показал: верблюдами были все. Все варились в одном котле, и разница лишь в том, что кто-то стал львом раньше, а кто-то позже.

Стадия “льва” связана с появлением кооперативных предприятий, в описанной торговле вениками и женскими трусами. Этот момент развития сознания самоценен потому, что ноша верблюда начинает придавливать его к земле. И верблюд бунтует. Ревя, топоча и вздымая столбы пыли, верблюд сбрасывает свой груз и превращается в библейского “льва рыкающего”. Льва, который в исступлении терзает те ценности, которые когда-то представлялись ему единственно верными и непоколебимыми. Лев разрушает мир, бытие и идеи. И когда этот мир разрушен до основания, лев становится ребёнком.

В “Большой пайке” отражено и то, что огромные могущественные финансовые (олигархические) империи новой России тогда, на заре девяностых, создавались детьми. Детьми без знаний, без груза ответственности, возложенной на них поколениями мертвецов. Они создавали мир заново. В игре.

Но, как уже упоминалось, единственная цель человека — достичь свободы. И именно эта цель становится подводным рифом дубовского повествования. Представление о чистой идее, о некоем кристальном величии бытия позволяет Аврааму жертвовать во имя него всем. Эта идея не поддается логической детерминации обыденного разума, и этому обыденному разуму она в конечном счёте представляется глубоко безнравственной и преступной. Преступность её в том, что Авраам считает себя вправе рисковать тем, что ему, в сущности, не принадлежит, а именно: жизнью Исаака.

Здесь нельзя не вспомнить слова перешедшего на службу бизнесу гэбиста Фёдора Фёдоровича из романа Юлия Дубова о том, что единственно совершенной формой правления является диктатура. В своей коренной сути идея Авраама аналогична любой диктатуре: фашизму, коммунизму и даже христианству. Проникнутый предчувствием надмирного величия, Авраам приобретает право гнать себе подобных на войны, душить их в газовых камерах или гноить в концлагерях. Глубинная несправедливость такого положения дел (а оно в какой-то мере отражает вечность) в том, что у Авраама есть абсолютная идея, а у Исаака нет ничего, кроме его априорно бесценной жизни.

“Гениальность” романа Дубова в том, что он дал каждому “Исааку” осознание того, о чём говорилось выше. В определённый момент и Сергей, и Виктор, и Муса понимают, что ведомы на смерть, на заклание. Это, естественно, представляется им глубочайшей несправедливостью, ибо их правда лежит в разрезе традиционных ценностей бытия. Каждый из них оказывается олицетворением гегелевского “малого мужества”, то есть стремления к малому земному счастью. В “Большой пайке” ни один “Исаак” не позволяет принести себя в жертву. В последний, предельный момент бытия он всё же достигает свободы, и путь к ней для него лежит через смерть.

Свободы достигает и Авраам. Однако его образ в романе не так однозначен. У Дубова можно наблюдать некое распадение Авраама на чистую идею и её бесстрастного исполнителя. В сущности, Платона нельзя назвать абсолютным адептом Авраама, так как он на протяжении всего действия пребывает в зыбком пограничном состоянии между ценностями бытия и ценностями веры. В какой-то мере он раб собственного величия, он не властен над мыслью, бушующей в его сознании. Ведя Исаака на заклание, он чувствует муку риска, ибо до последнего момента не знает, во имя чего этот риск. Когда же Исаак всё же принесён в жертву и риск оказывается оправданным, он опять погружается в саморефлексию, полагая, что жертва всё равно превысила воздаяние. Феномен Платона в том, что он способен поставить примат чистой идеи над всем. Кроме человеческой жизни. И свобода Платона обретается в вакууме абсолютного одиночества.

В отношении Ларри дело обстоит немного иначе. Он равновелик Платону, но его сознание настроено на воплощение идей, нежели чем на их генерирование. С другой стороны, он оказывается единственным героем романа, достигшим истинной, экзистенциальной свободы. Свободы бесконечного абсолюта, лежащей вне категорий одиночества и смерти, высшей свободы, обретающейся не в мире ценностей, но в мире идей.

В заключение мне остаётся сказать лишь, что роман Юлия Дубова не ограничивается своим философским наполнением. Он самоценен ещё и потому, что на его страницах обретают жизнь десятки реальных людей (многих из которых уже нет в живых). В сущности, “Большая пайка” — это роман не только о бизнесе, но и о людях, об их судьбах, страданиях и радостях. О времени, эпохе, навсегда ушедшей в историю и похоронившей под своими обломками сотни и тысячи жизней, о которых уже никто и никогда не вспомнит. Литературная ценность этого произведения заключена, на мой взгляд, в том, что сам автор выступает на его страницах ребёнком-ницшеанцем, лепечущим о том, что ему известно, и не понимающим, что лепет его способен внушить страх.