А политика никуда не делась

Рубрика в газете: Отчёт главного редактора, № 2026 / 40, 08.10.2026, автор: Вячеслав ОГРЫЗКО

Во Владивостоке на выставке «Печатный Двор» я вдруг – непонятно за какие заслуги – получил от организаторов задание: провести церемонию награждения победителей спецконкурса, посвящённого Году единства народов России. Мне даже подготовили речугу. Такого в моей практике ещё не было: чтоб за меня писали тексты речей.

Естественно, я все подсунутые мне бумажки отложил в сторону. Тем более что все девять отмеченных проектов мне хорошо известны, и к тому же я лично знаком с большинством авторов этих проектов, и поэтому мне есть что сказать о каждом номинанте.

 

 

Не скрою, мне приятно было в числе победителей увидеть Национальную библиотеку Республики Саха (Якутия). В 90-е годы я провёл в этой библиотеке немало времени. Во-первых, я выискивал в ней материалы о крупнейших североведах России. Ведь в этой библиотеке хранятся две уникальные коллекции. Одна из 1680 единиц хранения выдающейся исследовательницы тунгусо-маньчжурских языков Глафиры Василевич, которая в 30-е годы помогла состояться первым эвенкийским писателям, и прежде всего Алексею Салаткину из рода Лонтогир, Никите Сахарову из рода Чанагир и Григорию Чинкову из рода Эдян, и очень многое сделала для появления первого эвенкийского литературного альманаха «Учэлэ-Тыкин». И вторая из 365 единиц хранения исследовательницы эвенского языка Клавдии Новиковой, которая перед Великой Отечественной войной пестовала таланты из числа эвенов Охотского побережья. Во-вторых, материалы этой библиотеки здорово мне помогли уточнить сведения о жизни и творчестве целого ряда долганских, эвенских, эвенкийских и юкагирских авторов, когда я составлял биобиблиографические справочники о литературах Севера. И третий момент: библиографы Якутска всегда отличались высочайшим профессионализмом.

На конкурс во Владивосток главная библиотека Якутии прислала полное собрание научных трудов Георгия Башарина в пяти томах. А Башарин – это в Якутской истории просто святое имя и исследователь мирового уровня. Вот о ком надо писать книгу для серии «Жизнь замечательных людей».

В далёком 1944 году Башарин издал сборник очерков «Три якутских реалиста-просветителя» об основоположниках якутской письменной литературы Алексее Куликовском, Анемподисте Софронове и Николае Неустроеве. Чуть позднее он стал первым из народа саха доктором исторических наук (к слову, защищался он по аграрной истории). Но вот в 52-м году какие-то недоумки обвинили этого учёного, настоящего интернационалиста, в буржуазном национализме и попытались вычеркнуть его имя из науки.

Вообще 52-й год принёс Якутской интеллигенции много горя. Всё началось с опубликованной в конце 1951 года в «Правде» дурацкой статьи руководителя Якутии Семёна Борисова, русского литгенерала и поэта Алексей Суркова и переводчика Люциана Климовича «За правильное освещение истории якутской литературы». Три автора увидели врагов там, где их сроду не бывало. Ну потом и понеслось. Один удар обрушился на Вилюйское педучилище, другой – на гуманитарные факультеты вузов Якутска. Органы тогда в Якутии взяли 121 человека и насчитали 12 контрреволюционных организаций. Кто-то приписал создание одной из мифических подпольных групп даже Башарину. Самого учёного тогда от ареста спасло лишь поспешное бегство из Якутска в Москву.

Большую часть обвинений с Башарина сняли лишь в 1956 году. И тогда же ему позволили во второй раз защитить докторскую диссертацию. Но поклёпы на него шли в Москву вплоть до начала 90-х годов (я их не так давно обнаружил в фондах Российского госархива новейшей истории – среди бумаг Политбюро и Секретариата ЦК КПСС).

Как все эти гонения выдержал Башарин, уму непостижимо.

 

 

* * *

 

Я с интересом на одной из площадок «Печатного Двора» послушал владивостокского этнографа Юрия Латушко. Если я правильно понял, он этнографией коренных народов Приморского края стал заниматься сравнительно недавно (раньше в сфере его профессиональных интересов находилась прежде всего история гавайского общества). В последнее время учёного занимают, как мне показалось, уже тазы, о которых до сих пор науке известно до обидного мало. К слову: численность тазов сейчас колеблется от 200 до 250 человек, большая часть которых проживает в селе Михайловка Приморского края.

 

 

В своём очень ярком выступлении на «Печатном Дворе» Латушко упомянул также гольдов. А кто это такие? Это старое название нанайцев. Во всяком случае я всегда так считал. Латушко предлагает свою версию. По его словам, гольды — это, говоря нынешним языком, элита тазов.

Надо бы сделать с Латушко подробную беседу для нашего портала «Литературная Россия». Я думаю, что он и по поводу названия и происхождения тазов внесёт какие-то коррективы и уточнения (сейчас считается, что этот народ возник буквально в конце девятнадцатого века в результате смешения удэгейских женщин с китайскими, а возможно, и с корейскими мужчинами).

О! А Латушко, как выясняется, ещё и археолог. Так что беседа с ним обещает быть очень и очень интересной.

 

 

 

* * *

 

Ещё одно для меня важное знакомство во Владивостоке. Я встретил на «Печатном Дворе» специально прилетевшую на эту выставку с Сахалина Ольгу Рожнову. Ответственно заявляю: если б не она, многие материалы по нивхской литературе и культуре давно б уже исчезли.

Ольга Рожнова много лет всё собирает буквально по крупицам, систематизирует, переводит в цифру… Главный нивхский вождь и писатель Владимир Санги ей должен за это просто низко поклониться в ножки.

 

 

И ещё. Рожнова понимает, что этнография спасает и увековечивает знания о прошлом. Но этнография никак не поддерживает и тем более не развивает языки народов. Языки живут или умирают по другим законам.

Да, нужны словари, азбуки, учебники грамматики. И Рожнова смогла организовать создание в интернете специальных приложений со словарями. Но этого мало. Язык закрепляется в литературе, в произведениях писателей.

Чтобы речь нивхов не исчезла, Рожнова всеми силами поддерживает книгоиздание на нивхском языке. И главные усилия она направляет на детскую литературу и учебники.

Кстати, только за последние два десятилетия во многом благодаря её кипучей энергии вышли три десятка книг на нивхском и ультинском языках. Вот и совсем недавно она добилась переиздания на нивхском языке повести Санги для детей «Тынграй».

А знаете, сколько сил Рожновой стоило записать в исполнении Санги нивхские песни! Отдельный проект Рожновой – создание аудиокниг на нивхском языке.

Надеюсь, что мне и с Рожновой ещё в нынешнем году удастся сделать сногсшибательную беседу.

 

 

* * *

 

Эльвира Кочеткова (а она, к слову, заведует кафедрой физики в Морском университете имени Невельского и только что выпустила книгу «Мой остров Русский») сказала, что написала большой материал о недавно покинувших этот мир двух поэтах: Владимире Тыцких и Викторе Верстакове.

Я отлично помню Володю и то, как он летом 1991 года принимал меня и великого русского поэта Юрия Кузнецова во Владивостоке у себя в квартире в так называемом адмиральском доме. А с Виктором я дружил.

Тыцких и Верстаков познакомились тысячу лет назад на каком-то семинаре военных писателей, который проходил, кажется, в Белоруссии, в Ислочи. А в 95-м году Володя попросил меня вытащить во Владивосток на празднование 50-летия окончания Второй мировой войны (празднование было названо: «Дни мира на Тихом океане») группу московских литераторов. Я спросил: кого бы он хотел увидеть? Володя ответил: вези кого хочешь, но обязательно уговори Верстакова. А что уговаривать Виктора? Верстаков ещё мог отказаться от путешествий по курортам, но не от поездок по «горячим точкам» и по забытым богом окраинам (буквально весной 95-го года мы летали с ним в охваченную войной Чечню и несколько ночей провели на берегу реки Аргун у десантников Ульяновской бригады).

Так вот, едва мы приземлились во Владивостоке, Тыцких всех нас разбил на мелкие группы и отправил по заставам Приморского края. Мне достался относительно благополучный и не самый на тот момент голодный Находкинский погранотряд. А Виктору – тяжелейший Хасанский район, стык границ трёх государств: России, Северной Кореи и Китая. Виктор потом рассказывал: тушёнка к нашим ребятам на заставы поступала через раз, свежие овощи и колбаса отсутствовали, даже с крупами были перебои. И он перед каждой заставой прикреплённого к нему из штата округа офицера просил обязательно сделать остановку у какого-нибудь сельмага – чтобы на свои деньги под завязку затариться и на неделю-другую обеспечить мужиков на этих заставах чем-то съедобным.

Позже Верстаков не раз вспоминал подробности той поездки по заставам Хасанского погранотряда и сравнивал её с посещением Чернобыля. И в какой-то момент у него родились стихи. Он писал:

 

В Приморье на холмистом берегу

границами сходились три державы:

Китай, Корея и СССР, –

поэтому здесь в оные года

дивизию поставили на страже

и выстроили город для неё.

Он был пониже Припяти

(А кстати, Чернобыль – просто маленький посёлок

от атомной той станции вблизи,

а для рабочих выстроен был город).

 

Дивизионный город был скромней:

дома пятиэтажные, не выше,

поуже улицы, тесней кинотеатр,

зато была огромной площадь в центре,

где в праздники парадом шли полки.

 

Мне грустно жить в больной моей стране,

я много повидал картин печальных,

включая город Припять без людей…

И всё же лишь в Приморье я заплакал:

ещё вчера здесь Армия стояла,

ещё недавно Родина была.

 

Я сейчас перечитал и это стихотворение Виктора, и некоторые другие его стихи, навеянные той его поездкой по дальневосточной границе, и у меня полились слёзы. Мне вспомнилось, как через несколько месяцев я уже без Виктора, с другими людьми оказался в брошенном городке другой ликвидированной в Приморье дивизии, где временно разместили штаб нового погранотряда особого назначения, и на меня печально смотрели разрушавшиеся пятиэтажки. Вспомнилась и осень 99-го года, поездка по переживавшим непростые времена заставам Гродековского, Уссурийского и Ханкайского погранотрядов… Боже! Как всё жутко было…

А тут я снова взял книжечки Вити Верстакова. И какие строки бросились в глаза?!

 

Вот уйду, и никто не заплачет.

Напишу, а никто не прочтёт…

 

Ты что, дорогой мой Виктор?! Как – никто не прочтёт?! Ты о чём?! Вот и Эльвира Кочеткова сейчас перечитала и тебя, и нашего с тобой товарища Володю Тыцких, и не выдержала – заревела.

 

 

 

* * *

 

Во Владивостоке на выставке «Печатный Двор» мои пути неожиданно пересеклись с Алексеем Шороховым. Его организаторы позвали из Москвы поговорить о литературе, навеянной событиями в зоне СВО.

 

 

Я знаю Лёшу тридцать лет. Впервые я о нём услышал в начале 1996 года в Орле от главного орловского литначальника Гены Попова. Мне было интересно узнать, кто тогда формировал литпроцесс в родных краях Афанасия Фета и Ивана Бунина. Попов повёл меня сначала к Николаю Перовскому, которого когда-то очень хвалил поэт-фронтовик Сергей Наровчатов, потом к Ирине Семёновой, а затем сказал, что надо бы разыскать ещё и Шорохова. А Алексей в ту пору сдавал сессию в Литинституте, но до этого у него уже вышла первая подборка в журнале «Москва», которую очень хвалила Римма Казакова, что, к слову, очень напрягало доморощенных «патриотов». Короче: встретились мы с Алексеем уже в Москве.

Я знаю, что Шорохов начал ездить на Донбасс не вчера. Он там, по сути, прописался чуть ли не в 2014 году. С тех пор Лёша многое увидел и пережил. Я читал его военную прозу. А сейчас во Владивостоке он подарил мне сборничек своих стихов «Война: 1993-2025 гг.». Я прочитал:

 

Что знаешь о смерти, о «Ветре»?

Стрелковка, разрывы вдали…

О том девятнадцатом метре

Двадцатой последней зари?

 

Лёша, ты, конечно, прав. Пока мы знаем до обидного мало. Спасибо тебе, что ты несёшь правду. А ты ведь своё лучшее стихотворение так и назвал: «Правда».

 

Друг друга за что нам стыдиться?

И крови товарищей нет

На наших проснувшихся лицах,

Когда наступает рассвет.

 

И вот ещё концовка этого стихотворения:

 

Не денег искали и воли

Твои золотые сыны,

Что стынут в Авдеевском поле,

А правды. Одной. Для страны.

 

Будем, Лёша, и дальше биться за правду.

 

 

 

* * *

 

Во Владивостоке у меня было и немало встреч вне всяких официальных программ, личного свойства. В частности, мне было очень приятно пересечься с семьёй Родионовых. С хозяйкой Мариной я знаком с чёрт знает каких времён: она родная сестра моего лучшего школьного друга Олега Брусенцева. А вот её мужа Анатолия я увидел впервые.

Сразу признаюсь: я с открытым ртом слушал его воспоминания о флотской службе. Он ведь почти сразу после призыва вышел в качестве радиометриста из Североморска на противолодочном корабле «Сообразительный» в боевой поход.

Первую иностранную дизельную подводку его сослуживцы засекли ещё в проливе Ла-Манш. И с ней у наших ребят особых проблем не возникло. Буквально минут через десять-двенадцать, когда «Сообразительный» обнаружил цель, у неё сели аккумуляторы и она вынуждена была всплыть. К слову: та подлодка оказалась английской.

Иначе развивалась ситуация в Средиземном море. Там мы засекли уже атомоход. Судя по всему, он принадлежал Штатам. Мы его вели минут пятнадцать, а потом та атомная подводка всё же смогла от нашего наблюдения скрыться.

Ещё один случай Анатолий наблюдал на третьем году службы, и уже на другом корабле – на выходе из Кольского залива у острова Кильдин. Наши ребята засекли какую-то подлодку, но явно не нашу. Чужестранные подводники трижды запускали тогда имитаторы – лишь бы нас обмануть. Два раза мы их манёвры разгадали. А на третий повелись, пошли по следу имитатора и цель упустили.

Жаль, конечно. Но и такое случалось.

Я, когда слушал Анатолия, так и хотел тут же заставить его сесть за стол и все воспоминания вылить на бумагу. Это ведь не только очень интересно. Это всё полезно знать сейчас и новым поколениям.

А ещё Анатолий рассказал мне про одного своего флотского друга – Геннадия Опарина. А это – большой специалист по Льву Толстому. Он уже много лет бьётся за то, чтобы одна из горных вершин в Дагестане носила имя великого русского классика.

Тут ещё выяснилось, что Опарин много лет интересуется Арктикой и народами Севера. И особенно его волнует судьба туляков – Татьяны и Василия Прончищевых. Глава семьи всю жизнь выполнял долг перед страной, перед Россией. А его жена до самозабвения заботилась о семейном очаге. Это служение Прончищевых Отчизне и семье достойно подражания и в наши дни.

Кстати, многим своим достижениям на Севере Прончищев был обязан тунгусским племенам, тому народу, который сегодня называют эвенками. И об этом тоже надо писать.

Жду от Опарина для нашего портала «Литературная Россия» главы из его новых книг о Льве Толстом и о Прончищевых.

Ну а Марине и Анатолию Родионовым моя безмерная благодарность за незабываемую поездку на остров Русский.

 

 

 

* * *

 

Очень грустное впечатление произвела встреча во Владивостоке с руководителями писательских организаций Хабаровского края, Сахалина, Забайкалья и Приморья. И особенно удручило выступление главного хабаровского литначальника Константина Куралени. Он рассказал, что хабаровских писателей не так давно вытурили из огромного дома в самом центре города и выделили им всего лишь маленький кабинетик в краевой библиотеке (вдобавок во время переезда пропал весь архив). Если это так, то – туши свет.

Потом Кураленя долго плакался по поводу безденежья. Мол, если б не несколько меценатов, то хоть прикрывай лавочку. Дальше процитирую хабаровского литвождя дословно: «Ну мы крутанули деньги меценатов и…». И вот тут мне стало как-то не по себе. Я так и не понял: кто передо мной выступал – влюблённый в слово писатель или обычный делец.

Кстати, на выставку «Печатный Двор» Кураленя привёз несколько своих романов. Я один из них – «Золото острова Аскольд» – попробовал полистать, но надолго терпения у меня не хватило. То, что мне попалось на глаза – это, конечно, никакая не проза. Человек просто не умеет работать со словом. Хотя за материал-то он взялся крайне интересный.

 

 

После Куралени выступила неизвестная мне женщина из Читы. Она доложила: в Забайкалье было 28 профессиональных писателей, но десять из них не прошли затеянную господином Мединским переаттестацию. Причина? По её словам, отсеянные литераторы «не прошли» по тиражам. А качество их текстов какое? Это осталось невыясненным. То есть теперь, как я понял, главный критерий нахождения в Союзе писателей России – тиражи выпущенных книг. Но, если я не ошибаюсь, тираж первого, но очень крутого сборника стихов Анны Ахматовой «Вечер» составлял всего триста экземпляров. Выходит, сегодня Ахматову из-за столь малого тиража и близко бы не подпустили к возглавляемому Мединским Союзу писателей.

Кстати, о Мединском. Тут мне рассказали, что год назад он после официоза на Восточном форуме встретился во Владивостоке с тщательно отобранным активом Приморской писательской организации. И кто-то ему пожаловался на журнал «Дальний Восток»: мол, тот мало печатает людей из Владивостока. И как на этот плач отреагировал эмиссар Кремля? Он тут же дал указание министру культуры Приморья разобраться с журналом. А какое отношение власть Приморского края имеет к журналу, который вообще-то выходит в Хабаровске, да и финансируется из бюджета не Приморья, а Хабаровского края? И вообще, с каких это пор редакционную политику толстых журналов должны определять какие-то министры?

Такое впечатление, что Мединский до сих пор не понял, куда он попал. Союз писателей – это ведь не администрация президента и не министерство, и тут окриком ничего не добиться. Так и хочется посоветовать Владимиру Ростиславовичу быть, как бы это помягче сказать, поделикатней, что ли… А вообще для начала он бы разобрался с аппаратом СПР. Вот где давно пора провести аттестацию и очистить кабинеты от разных ивановых.

После встречи с литначальниками Дальнего Востока организаторы «Печатного Двора» позвали меня послушать Александра Булаева (а он из Хабаровска). Я – и не только я, а весь зал – был просто поражëн: сколько же у этого человека энергии и сил! Его, как выясняется, хватает на всё. Он пишет собственные фантастические романы, которые, важно подчеркнуть, пользуются в молодёжной среде немалым успехом, занимается комиксами, устраивает на местном телевидении книжные шоу, разрабатывает компьютерные игры на литературные темы, придумывает туристические маршруты «Альтернативный Хабаровск»…

 

 

Итог: к Булаеву и к его команде потянулась молодёжь. Уже сейчас с Булаевым плотно работают почти сто человек.

И как вишенка на торте: краевая власть, видя эффективность его работы, дала ему в безвозмездное пользование в самом центре Хабаровска солидные площади.

Естественно, народ, побывавший до этого на выступлениях литературных вождей Дальнего Востока, задался вопросами: почему в одном и том же городе один человек буквально горы сворачивает, и власть ему за это в благодарность кучу преференций даёт, а другой – лишь в жилетку плачется, и в итоге к нему никто не ходит – ни старики, ни молодёжь, и он продолжает вариться в собственном соку?

Видимо, кто-то из хабаровских литвождей остался в прошлом веке. Но если это так, то, может, надо кому-то помахать ручкой?

 

 

* * *

 

А вы заметили, как стал меняться с приходом нового главного редактора Михаила Карпача журнал «Дальний Восток»?! Да как меняться! Сейчас в каждом номере этого издания есть что почитать. Лично мне было интересно познакомиться с прозой Игоря Кощеева и Михаила Вострикова. Меня тронули стихи Юрия Кабанкова. Много нового я почерпнул из исследований Александра Белых. Понравился и боевой настрой бесстрашного публициста Виктора Марьясина…

 

 

Отдельно выделю второй номер «Дальнего Востока» за этот год, посвящённый культурам и литературам коренных малочисленных народов Хабаровского края (а их в регионе проживает восемь: нанайцы, негидальцы, нивхи, орочи, удэгейцы, ульчи, эвенки и эвены). Лично я открыл для себя новое имя: Александр Сайгор (в этом номере напечатана его поэма «Легенды страны Бохай», которая заслуживает серьёзного обсуждения). Смотрю: окреп талант Дмитрия Вайзгуна. Он предложил в этот раз журналу не стихи, а рассказы (к слову, сам Вайзгун работает учителем на Нижнем Амуре, в Кальминской школе).

Но «гвоздь» этого номера – конечно же, последний роман великого нанайского писателя Григория Ходжера «Някса Донкан». Я не хочу сейчас комкать разговор об этой вещи. Рассчитываю вскоре сделать беседу с дочерью Ходжера – Еленой Григорьевной (надеюсь, она многое расскажет и о своём отце, и о его наследии, и о нынешнем состоянии нанайской литературы).

Самое важное – чтобы журнал «Дальний Восток» не останавливался на достигнутом. В будущем году надеюсь увидеть на его страницах, помимо всего прочего, прозу эвена Семёна Губичана с Охотского побережья, стихи эскимоски Татьяны Ачиргиной, размышления о современном кино на чукотские и эскимосские темы двух живущих сейчас в Москве уроженцев Чукотки – Филиппа Абрютина и Алексея Вахрушева, что-то из наследия большого чукотского писателя Ивана Омрувье. А заодно мечтаю узнать, какие новые имена появились у коряков и ительменов Камчатки.

 

 

* * *

 

Теперь о том, кто меня во Владивосток пригласил. Это директор краевой библиотеки Александр Брюханов. В Приморье это очень знаковая фигура. Во-первых, он в течение нескольких десятилетий определял на Приморском радио политику в сфере литературно-художественного вещания. Во-вторых, в лихие 90-е годы он вдруг рванул в политику и от него в регионе стали зависеть некоторые вещи. Но я сейчас хочу остановиться не на том, какие Брюханов в прошлом делал на радио потрясающие передачи по романам Николая Задорнова и Анатолия Вахова, и не на том, как им готовилась радиопостановка по рассказу Олега Куваева «Берег принцессы Люськи» (к слову, ставшая на закате горбачёвской перестройки большой знаменитостью ленинградская тележурналистка Белла Куркова утверждала, что Куваев списал свою Люську именно с неё), а на другом – на его общении с Александром Солженицыным.

 

 

Напомню: весной 1994 года Солженицын принял окончательное решение о возвращении из Америки в Россию, и это возвращение он начал через Магадан и Владивосток. Брюханов был среди тех журналистов, которые освещали прилёт писателя во Владивосток. Он до сих пор помнит, как дважды пытался выкрикнуть Солженицыну из толпы вопрос о Ельцине, но конкретики так и не услышал: бывший вермонтский сиделец предпочёл неудобную для него тему замолчать. Третий раз схожий вопрос Солженицыну задал уже американский журналист, но и тот ясного и чёткого ответа не услышал.

Потом был такой момент. После очередной встречи Солженицын вышел на улицу, его немедленно окружила толпа приезжих и местных корреспондентов, но писатель сразу объявил, что если и даст кому-либо интервью, то не иностранцам и не москвичам, а только представителям прессы Приморского края. Брюханов тут же выкрикнул, что он как раз местный кадр. В ответ Солженицын сказал, что готов ему на следующий день выделить для беседы минут двадцать. И своё слово писатель сдержал.

По рассказу Брюханова, Солженицын, когда пришёл на радио, сразу поставил два условия. Первое: во время записи интервью в студии должны быть только два человека: он и ведущий, то есть Брюханов, и никого больше. Второе условие: никто из посторонних не мог присутствовать и «за стеклом» студии. Далее Солженицын попросил показать ему вопросы. Два он сразу исключил, в том числе касавшийся Ельцина, а на остальные согласился ответить.

Кстати, тогда же во Владивосток прибыл давний знакомый Солженицына – известный прозаик-деревенщик Борис Можаев, прославившийся романом «Мужики и бабы». Он должен был вместе с писателем на поезде отправиться в дальнейший путь по России и, в частности, в Хабаровск и Забайкалье.

А Можаев был Брюханову давно и хорошо знаком. Он знал, что Можаев в пятидесятые годы после демобилизации с флота жил и работал в Приморье и не раз обращался в своём творчестве к дальневосточному материалу и удэгейскому фольклору. Кстати, буквально за год до последнего приезда в Приморье Можаев выпустил новый роман «Изгой», тоже в какой-то мере связанный с Дальним Востоком (могу тут похвастаться: я был первым публикатором этого произведения в журнале «Наш современник»).

По словам Брюханова, Можаев смог во Владивостоке уболтать Солженицына съездить вместе в район Уссурийска в какой-то бывший колхоз-миллионер, о котором он в хрущёвско-брежневские времена немало писал. Правда, супруга Солженицына – Наталья Дмитриевна отказалась составить им компанию. Она осталась в гостинице «Владивосток».

Брюханову повезло: он не просто перехватил Наталью Дмитриевну, но и сумел её разговорить и даже вызвать на откровенность. И она призналась ему, что боится, что чем ближе Солженицын будет подъезжать к Москве, тем отношение в народе будет к нему меняться в худшую сторону (что так и получилось)…

Но вернёмся к трëхдневному пребыванию Солженицына в Приморье. Что тогда Брюханов, когда общался с писателем, почувствовал? Цитирую сегодняшний его ответ: «Совпадение Солженицына с Россией».

А потом Солженицын также совпадал с Россией? Или нет? Брюханов, как мне показалось, от прямых ответов уклонился.

Да, в 2015 году власти Владивостока установили на Корабельной набережной бронзовую скульптуру Солженицына. Как я понял, Брюханову ни то решение начальства, ни сам памятник не понравились. Я уловил в его словах негодование: мол, почему власть не поинтересовалась мнением народа. Но, простите, а когда это власть спрашивала у народа согласие на установку кому-либо памятников? Напомните мне, пожалуйста.

 

 

Власть и сейчас ведёт себя как-то странно. Вот в 2026 году мэрия Владивостока объявила о своих планах убрать памятник Солженицыну с Корабельной набережной куда-то на окраину. А это правильно? Чего вилять-то? А если завтра конъюнктура вновь изменится? И как в новых условиях местная власть поведёт себя? Запишет Солженицына в небожители?

Моё мнение. Солженицын – великий писатель и, безусловно, патриот России (кто бы и что о нём сейчас не верещал). Другое дело, что у нас о Солженицыне нынче почему-то рассказывается крайне мало, да ещё искажается, и в ходу слишком много грубых фейков. А пора бы о нём написать всю правду – без изъятий и умолчаний и уж, конечно, без фальсификаций.

 

* * *

 

Кстати, а зачем всё-таки Брюханов вытащил меня из Москвы во Владивосток? Неужели только ради споров о Солженицыне? Конечно же, нет. Прежде всего – чтобы вспомнить Александра Фадеева.

Фадееву в конце года стукнет 125 лет. Но отметит ли Россия эту дату? Есть опасения, что нет.

Кстати, нечто подобное уже имело место четверть века тому назад. Тогда под угрозой срыва оказались юбилейные мероприятия на родине Фадеева – в селе Чугуевка. Сменившая Евгения Наздратенко команда нового губернатора Приморского края Сергея Дарькина поставила в те дни под сомнение необходимость праздника. Помнится, заместитель Дарькина по социалке на прошении начальника краевого управления культуры Виталия Хрипченко оставил хамскую резолюцию: мол, власть не даст из бюджета ни копейки на шумную гульбу по случаю юбилея сильно пившего коммунистического писателя. И лишь в последний момент одумавшийся Дарькин приказал всё-таки торжества в Чугуевке не отменять.

Я был в декабре того 2001 года в Чугуевке. Село страшно бедствовало. Все леспромхозы в районе давно загнулись. У людей не было ни работы, ни денег. Почти все выживали за счёт сборов дикоросов. И дух в Чугуевке поддерживали лишь учителя. И знаете, что они проповедовали на уроках и за пределами школы? Три главных понятия: Россия, семья, село.

Сейчас Брюханов пытается реализовать к 125-летию Фадеева масштабный видеопроект «У одного костра». Он захотел услышать и моё мнение о Фадееве и узнать о том, что я в последние годы нового разыскал об этом писателе в московских и провинциальных архивах.

Разыскал-то я много чего. Одно перечисление займёт с десяток страниц. Но разговор с Брюхановым у нас пошёл не столько о свежих открытиях в фадееведении, сколько о проблемах другого порядка. Причём всё началось с очень жаркого спора. И знаете, на какую тему? Всех ли желающих надо пускать в государственные архивы или обязательно вводить ограничения?

 

 

Меня, честно говоря, удивила сама постановка вопроса. Я считаю, что наследники Фадеева в своё время совершили колоссальную ошибку, когда на много лет закрыли всем исследователям доступ к фонду классика советской литературы в РГАЛИ. Вольно или невольно, но они тем самым надолго остановили развитие фадееведения. Но у Брюханова на это иное мнение. Он убеждён, что наследники поступили совершенно правильно: мол, нечего допускать в архивы случайных людей или тех исследователей, цель которых – опорочить имя большого художника. Якобы кто-то мог бы не то выискать, не так подать или прокомментировать какой-то документ и в очередной раз бросить тень на писателя. Позиция Брюханова: в архивы надо допускать только проверенных специалистов. Но мне это странно слышать. Так мы далеко зайдём. Во-первых, как определить, кто специалист-правдоискатель, а кто всего лишь фальсификатор? Кто – судьи? Во-вторых, в библиотеках же каждый читатель имеет право заказать любую книгу. Почему же в архивах надо вводить ограничения? Ну и потом: архив – это не склад для временного хранения ненужных в данный момент людям документов своих именитых родственников. Не хотите, чтобы кто-то изучал какие-то материалы о вашей родне, так не сдавайте эти документы в архивы, храните их на своих дачах!

Да, Фадеев – это очень значимая, но отнюдь не простая фигура в истории советской политики и литературы. В его жизни было всё: любовь, предательство, творческие взлёты и падения… Так это «всё» и надо исследовать – от А до Я. Надо знать как героические поступки писателя, так и то, что его не красило (скажем, записки 1940 года об антипартийной группе в советской литературной критике, которые могли бы обернуться арестами, а то и расстрелами Лукача, Лифшица и других видных литературоведов, позволявших себе неодобрительно отзываться о прозе Фадеева). Только тогда можно будет понять весь масштаб личности Фадеева, его величие и его заблуждения, достижения и ошибки. А икону ни из кого делать не надо. Но это моё личное мнение.

Отдельно надо сказать и о том, что биография Фадеева до сих пор полностью не изучена. В ней пока остаётся немало «белых пятен». Есть и спорные моменты.

 

 

Я в одном из своих материалов как-то упомянул, что Фадеев 11 мая 1956 года виделся с Никитой Хрущёвым. Правда, та встреча закончилась большим скандалом и отчасти подтолкнула писателя к роковому шагу. Однако Брюханов считает, что вся эта история – чистой воды фейк. По его мнению, такой встречи не было, поскольку она ни в каких официальных (подчёркиваю – официальных) документах не упоминается. Но у нас многое в официальных документах не фиксировалось. Стенографировались, как правило, протокольные мероприятия. А Хрущёв принимал Фадеева и вместе с ним ещё несколько человек в неофициальной обстановке.

Тут что ещё следовало бы иметь в виду?! Очень много архивных дел, в которых упоминается Фадеев, до сих пор для исследователей закрыты. Особенно это касается бывших партийных архивов. Естественно, эта закрытость сильно мешает изучению творческого пути писателя. А как убедить даже не архивное начальство, а тех больших дядей, которые стоят над архивами, поторопиться с рассекречиванием всех бумаг, в которых фигурирует имя Фадеева, лично я не знаю.

И ещё о Фадееве и о моих спорах с Брюхановым.

Я уже не первый год повторяю, что одну из лучших книг о Фадееве написал Василий Авченко (и мне, кстати, всё равно, написал он эту книгу по собственной инициативе или эту идею ему подсказал и пробил Захар Прилепин). Она была издана в 2017 году в популярной серии «ЖЗЛ». Согласен, что не все куски в ней равноценны. Интересней всего у Авченко получились главы, связанные с Дальним Востоком. Менее удачны – страницы о событиях конца 40-х – начала 50-х годов и о том, что происходило после смерти Сталина. Но повторю: Авченко написал свою книгу, во-первых, с большой любовью к Фадееву, и, во-вторых, страстно, избежав наукообразия и занудства.

Однако Брюханов со мной категорически не согласен. Я провёл с ним в спорах несколько часов. Снимавшая на камеру наш диалог очаровательная Марина Склярова в какой-то момент даже не выдержала и спросила: так кому и чему же Брюханов собирается посвящать видеопроект – Фадееву или исключительно Авченко? А Брюханов и после этого долго не унимался, настаивая на том, что книга Авченко о Фадееве – это полный провал. Но тут уже я завёлся на полную катушку.

Знаете, я читал практически все выходившие у нас книги о Фадееве. Мне не надо объяснять, что написали о Фадееве Борис Беляев, Корнелий Зелинский, Сергей Преображенский, Евгения Книпович, Бушмин, Виталий Озеров, Боборыкин… Естественно, я читал воспоминания первой официальной жены писателя – Валерии Герасимовой, а также Ильи Эренбурга и Константина Симонова.

Что сказать? У Преображенского, не спорю, есть интересная фактура. Но что существенного открыли в фадееведении Беляев или Бушмин? Читать их книги – это такая скука! А Озеров вообще был ещё тем словоблудом. У меня сложилось впечатление, что он не имел собственных мыслей и страшно боялся отступить от партийного курса. Даже Иван Жуков, очень много в конце 80-х и в 90-е годы сделавший для сохранения памяти о классике советской литературы, сильно свою книгу о писателе засушил.

Заслуга Авченко ведь ещё и в том, что он смог своим героем увлечь народ – а это дорогого стоит! Согласитесь, не каждому дано оживить сухие факты эмоциями.

 

 

С другой стороны, раз Брюханов целых два часа, пусть и в негодующем тоне, но страстно говорил об Авченко, значит книга Авченко о Фадееве его всё-таки очень сильно зацепила. Выходит, Авченко добился главного – он заставил народ не просто вспомнить Фадеева, но и вчитаться в его книги и попытаться по-новому осмыслить трагическую судьбу большого художника.

Кстати, я убеждён: Авченко стоит на правильном пути, и он ещё многого добьётся. Без сомнения, Авченко – и пытливый исследователь и человек, умеющий создавать яркие и неповторимые образы, и, что особенно важно, он – мыслитель. За ним, безусловно, большое будущее. Я вас, дорогой наш подвижник Александр Георгиевич Брюханов, в этом убедил?!

 

 

* * *

 

А напоследок поговорим о политике. Ну как же без неё, родной?!

Я одно время не вылезал из Приморского края. Правда, с тех пор прошло столько лет и столько уже воды утекло… Но что я раньше наблюдал в регионе? Политические войны. И в них кто только ни участвовал.

С одной стороны, очень активно действовал многолетний приморский губернатор Евгений Наздратенко, на которого пахали немало очень сильных и умных игроков, а его самого мощно поддерживали московские силовики. С другой стороны, сильные позиции в крае имел мэр Владивостока Виктор Черепков, обожавший разные спиритические сеансы с потусторонними силами, но которому верила значительная часть простого люда. С третьей стороны, не бездействовал Кремль. Правда, надо помнить, что в Кремле не одна башня. И если одну позицию в отношении Приморья занимали Сосковец и Коржаков, то совсем другой придерживался Чубайс. И как не вспомнить первого полпреда президента на Дальнем Востоке генерала Пуликовского, который зачастую вёл себя в Приморье как слон в посудной лавке. А ведь в самом начале нулевых годов на арену вышел ещё и Сергей Дарькин, чья жена играла ведущие роли в главном театре Приморья у непотопляемого Ефима Звеняцкого.

И как народу было тогда разобраться в том, кто боролся за справедливость, а кто отстаивал лишь шкурные интересы?!

Лично мне ближе была линия поведения Наздратенко. Согласитесь, в ельцинскую эпоху мало кто из региональных лидеров мог бросить перчатку могущественному Чубайсу. Правда, Чубайс этого ему не простил и пустился во все тяжкие, применив в Приморье энергетическое оружие – лишь бы ослабить своего политического противника (а из-за этого сотни тысяч людей несколько зим подряд буквально замерзали). Не потерял Наздратенко бойцовских качеств и после вынужденного переезда в Москву: он вступил в открытую, но очень опасную войну с одним из могущественных ставленников ельцинского клана – Михаилом Касьяновым, из-за чего в итоге потерял влиятельный пост председателя Госкомрыболовства. При этом я отлично понимаю, что Наздратенко – это не идеальная фигура (ну зачем он в своё время приблизил к себе, скажем, Толстошеина, ведь с тем типом изначально всё было ясно).

Признаюсь, какие-то вещи мне до сих пор остаются непонятными. Кто всё-таки после вынужденной отставки Наздратенко привёл в Приморье к власти именно Дарькина? А за что вскоре после переезда Наздратенко в Москву был расстрелян в самом центре Владивостока бывший заместитель губернатора по вопросам образования Краснов? А как оценивать бывших мэров Владивостока Владимира Николаева и Игоря Пушкарёва? А как воспринимать нынешнего Дарькина? Как монстра? Или… И кто бы правдиво ответил на эти и другие вопросы? Или таковые знатоки отсутствуют?

А вообще политические войны в Приморье в 90-е и в нулевые годы, моё мнение, давно нуждаются в изучении и осмыслении. Тут огромное поле деятельности как для неангажированных историков, так и для нетрусливых писателей. На этом материале можно такие триллеры написать!

Но вновь задам вопросы: кто и когда во всём основательно разберётся? Вот недавно арестовали бывшего ректора одного из владивостокских институтов Лазарева. Его объявили чуть ли не лидером целого преступного сообщества. А это правда? Я ведь помню, как в конце 90-х годов на этого Лазарева очень многие политические группы в Приморье буквально молились. Его считали одним из спасителей края. А что изменилось через двадцать пять лет? Кто-то прозрел и заговорил? Или начался на каком-то уровне новый передел сфер влияния, и Лазарев кому-то сильно помешал (или с ним решили задним числом просто свести старые счёты)?

А из старых кадров под арестом оказался ведь не один Лазарев. За решётку попал, как я слышал, и бывший прокурор края. А за что? И почему раньше ему никто тяжких обвинений не бросал?

К чему я веду? Безусловно, нам всем надо двигаться вперёд. Но чтобы это движение было успешным, надо обязательно разобраться со своим прошлым, каким бы тяжёлым оно ни было. Разве не так?