У меня обстановка не позволяет

(Последнее возвращение Михаила Бойко на фронт)

Рубрика в газете: Последний поклон, № 2026 / 46, 18.11.2026, автор: Вячеслав ОГРЫЗКО
Михаил Бойко с Вячеславом Огрызко в Москве, во время отпуска по ранению

 

Миша вернулся на фронт после ранения утром десятого июня. По прибытии поезда на конечную станцию он коротко доложился:

«Я в Валуйках. Встретили. Ну там…» Тут следовало непарламентское выражение. И потом: «Ещё куча знакомых 200 или 300».

А дальше – тишина. 16-го июня я ему написал:

«Привет. Ты на связи? Куда попал? Куда хотел? Или на другое место?»

Тут же пришёл ответ:

«С интернетом тут совсем плохо. У нас время перемен. Пока ничего не ясно».

Эти неясности затянулись.

«У нас тут всё неопределённо, – черканул Миша утром 20-го июня, – пока нахожусь на ПВД».

А в обед того же дня сообщил:

«Тоша 200 из моего ближайшего круга общения, он был водителем в моём взводе, зимой его перевели в птичники».

В запарке Мише даже некогда было взять слово птичники в кавычки.

Следующие весточки были ещё тревожней.

«Привет! – написал Миша вечером 23-го июня. – Стою на точке, где вчера бойца убило, на замену меня прислали. Редкая точка с интернетом. А так не знаю, что сказать. “Литературные портреты” Моруа читаю».

К слову, война постоянно приносила свои сюрпризы и удивления. Уже 24-го июня, в три дня (с копейками) Миша в изумлении написал:

«Сегодня привели бойца, меня удивило, что он заросший очень. Мы с ним мило беседовали, а потом сказали, что это пленный. Я офигел, чисто русская речь, родом из Полтавы, позывной Мандраж, взяли в плен в Купянске. Да уж».

В конце июня Миша предупредил, что в любой момент может со связи пропасть – в том числе из-за перебоев с интернетом.

«Я сейчас на точке с интернетом, – написал он, – может быть, ещё некоторое время здесь пробуду, но потом всё равно куда-нибудь отправят, где интернета нет».

Я тогда ещё у Миши поинтересовался, удалось ли что-то узнать о приборе, на который мы всем миром собирали деньги в конце 2025 года и с которым он уехал на фронт в канун того, 2026-го, года и потом уже не расставался с ним до ранения.

«Он [этот прибор. – В.О.] сейчас в ротах, крайний человек с той точки, где я до отпуска был, забрал его».

Я прямо спросил: «Это хорошо или плохо?»

«Нормально, пусть там работает».

С какого-то момента мы всё чаще в нашей переписке стали касаться литературы. А надо сказать, что Миша всегда читал много. Правда, на фронте все тексты он читал только с экрана своего телефона. Помню в свой первый отпуск летом 2024 года Миша с гордостью сообщил, что за несколько месяцев прочитал сто с лишним книг (точную цифру я, к сожалению, не запомнил). Какие-то вещи мы в тот его отпуск даже обсудили. Ещё, помню, он попросил составить список всех авторов из плеяды «лейтенантской» прозы (ему хотелось всех их прочитать и, видимо, сопоставить ту войну с нынешней). Но первый конкретный разговор о «лейтенантской» прозе у нас с ним состоялся лишь в ноябре 2025 года во время его третьего отпуска, а уже в апреле 2026 года после прибытия из псковского госпиталя мы засели с ним за большие беседы об этом удивительном для советской культуры явлении (первый разговор состоялся, как сейчас помню, в кафешке рядом с входом в парк Царицыно). Было решено, что какие-то вещи из долгих совместных обсуждений дадим сначала на нашем портале.

 

 

Вообще, Миша за нашим порталом старался всегда следить и ничего не пропускать. Помню один из его звонков уже в конце отпуска по ранению. Он обратил внимание на мои беглые заметки о книжной выставке на Красной площади. Его, как я понял, зацепила одна упомянутая мной фамилия: Владимир Короткевич. Это рано умерший замечательный белорусский прозаик, который писал, на мой взгляд, покруче Василя Быкова и обещал вырасти в очень крупного художника мирового уровня, но его у нас почему-то продолжают замалчивать. И Миша в тот же день загорелся идеей скачать из интернета на свой телефон один из романов Короткевича. А у него, к слову, до возвращения на фронт оставались всего то ли три, то ли четыре дня. 6 июня он мне написал:

«Скачал на телефон и начал читать «Чёрный замок Ольшанский». Захватывает, конечно».

Я тут же ему черканул:

«С тебя для меня страничка впечатлений».

Конечно, получить от человека перед самым его возвращением на фронт письменный отклик о прочитанном было нереально. Но мы успели коротко обменяться впечатлениями, и не только о самом Короткевиче и его художественном стиле, но и об одном из героев писателя – Кастусе Калиновском. Миша, к моему удивлению, как оказалось, был погружен и в этот материал, и его, как и меня, очень интересовало, так кем же был Калиновский – героем или наивным романтиком, которого в своих интересах использовали Ватикан и часть польской шляхты (та часть, которая враждебно относилась к России и к русскому народу). К окончательному выводу мы так и не пришли и решили, что договорим о Калиновском после Мишиного возвращения с войны.

А вообще, тут, видимо, надо сразу оговорить, что наши с Мишей мнения о прочитанном далеко не всегда совпадали. В конце июня он уже с фронта написал:

«Прочёл твоё интервью с Рубановым, но не знаю что сказать. Просто человек нашёл себе место в литературе, а в целом… Ни рыба, ни мясо».

Я в душе возмутился, но постарался довести до Миши своё мнение в мягкой форме.

«Как-нибудь поспорим о Рубанове. Если у тебя сейчас есть возможность, посмотри на телефоне фильм «Коммерсант» по его роману. Мне будет очень интересно твоё мнение».

Кстати, Миша ещё в 2009 году брал у Рубанова интервью. Я читал его. Меня оно зацепило. Миша тогда задал умные вопросы. А Рубанов дал интересные ответы.

К слову, Миша в конце «нулевых»-начале десятых годов взял интервью, наверное, у тридцати или сорока литераторов и философов. Лично я до сих пор помню его умнейшие беседы с Фёдором Гиренком, Александром Прохановым, Юрием Мамлеевым, Константином Кедровым, Евгением Поповым (тем, который был автором альманаха «Метрополь»), Александром Карасёвым, Кириллом Анкудиновым, Владимиром Бушиным, Александром Кузьменковым… Мне кажется, надо будет обязательно это всё поднять, пересмотреть и из самых ярких Мишиных бесед составить книгу. Да что кажется! Это следует непременно выполнить.

Вернусь к Рубанову. В конце июня Миша от подробного разговора об этом писателе уклонился. Почему? Уловил в Рубанове какую-то фальшь? Или, возможно, ему стало тогда уже не то что не до Рубанова, а вообще не до литературы. Он написал:

«Почти каждый день кто-нибудь из знакомых 200 или 300, опты очень много, летают между стволами сосен, а подлеска тут нет, спрятаться нереально».

Это я получил от Миши 27-го июня, в девять утра, а через сутки обстановка и настроение чуть поменялись. Мы вернулись к разговорам о литературе.

28 июня. 11 часов 12 минут. «Интересно, что те редкие бойцы, которые что-то читают кроме фэнтези, читают Пикуля, удивительно, что он остаётся народным автором. Я тоже решил почитать «Честь имею» (в детстве почему-то не прочёл), неплохой роман, главный герой напоминает Стрелкова. И твою огромную статью про Пикуля прочёл».

28 июня. 19:00. «<…> Пикуля дочитываю, потом кое-что из Бальзака и Диккенса нужно освежить».

29 июня 10:37. «Мне, кстати, вручили медаль Жукова, то есть теперь есть госнаграда».

– Отлично. Поздравляю. А когда вручили? С какой формулировкой? И есть ли фото с вручения.

– На ПВД ещё, фотографии нет.

– А что молчал? Друг называется. Разве можно было молчать об этом?

– А мне только вчера напарник сказал, что это госка, я думал очередная ведомственная, у меня ведомственных и так штуки 4.

– Ну ты даёшь! Формулировка указа есть?

– Нет, но Семёныч говорил, что её дают тем, кто был ранен во время выполнения боевой задачи. Слав, но ты не пиши об этом, это такая ерунда.

2 июля. 11:12. «Прочёл Дугина «Мартин Хайдеггер: философия другого Начала», гениальная, выдающаяся книга. Вот почему я держался от него подальше, пока разрабатывал алгософию и нигилософию. Рядом с такой Махиной никакое самостоятельное мышление невозможно».

2 июля. 11:14. «Начал читать Прилепина «Взвод» – интересная идея написать о воевавших писателях, толстенная книга, но крайний там Пушкин, интересно, он будет её продолжать?»

3 июля. 18:30. «Прочёл 1/3 Прилепина про Державина, Шишкова и Давыдова, читать можно, но как же растянуто! Такие книги можно читать только параллельно с другими книгами, начал ещё «Лилию долины» Бальзака, потому что Моруа считает, что это один из лучших его романов».

Тут надо хотя бы два слова сказать о быте. Условия, в которых Миша находился на фронте, были ещё те. Почему он, прочитав треть книжки Прилепина о поэтах-воинах, вынужден был прерваться? А только потому, что его блиндаж стало затапливать. И ведь такое случилось не в первый раз. Миша мне потом прислал даже коротенькое – на 35 секунд – видео очередного потопа, где он по колено в воде.

 

 

Я потом спросил: где же он стал отдыхать и сушиться?

«А вода уже ушла, – ответил он в 21:51 3 июля, – Сейчас сухо, это пару дней назад было».

В какой-то момент у меня возникла шальная мысль. 4 июля уже вечером я написал:

«Миша, вот какая у меня появилась идея. Ты, несмотря ни на что, продолжаешь много читать, пусть и с телефона. Давай попробуем специально под тебя завести у нас рубрику. Скажем, каждый день (пока есть связь) ты мне присылаешь два-три абзаца: типа отчёта.

Что можно было бы в этих абзацах сообщить?

Почему для нового чтения ты выбрал такую-то книгу?

Что ты раньше слышал об этом авторе?

Твои эмоции от прочитанной главы?

Как прочитанное сопрягается с тем, что ты в этот день лично увидел (или пережил)?

И так далее.

Это как бы схема. Но ты можешь придумать другую схему.

Главное: каждый день или через день ты пересылаешь мне несколько абзацев. А я все полученные записи за пять дней или за неделю компоную в один материал и даю на портале. Точнее – отделяю чертой одну запись от другой. На твоё усмотрение: каждую запись можно датировать конкретным числом (если ты сочтёшь это нужным).

Можем озаглавить: Дневник фронтового чтения. А можем дать другое заглавие.

Давай попробуем всё начать и всё повести хотя бы в течение июля. А там посмотрим, как быть дальше.

Принимаешь мою идею?»

Что было дальше? Миша сразу мою идею не отверг, но ещё и не принял. Он, видимо, колебался. Первый его ответ был таким:

«Понимаю, но сегодня, например, напряжённый день, я вообще ничего не читал».

Поскольку категорического отказа не последовало, я начал на Мишу давить. «Давай попробуем, – написал я ему в тот вечер. – Если что, нам никто не помешает в любой день всё прекратить. Короче, ты даёшь добро?»

После некоторых раздумий Миша ответил:

«Слав, я сейчас временно на точке вместо убитого бойца, скоро меня отсюда переведут. Здесь интернет есть, на других точках его скорей всего не будет».

Утром пятого июля я вновь напомнил Мише о своей идее и, естественно, поинтересовался, что он решил. В 10:38 утра пришёл ответ:

«Слав, я попробую сделать кое-какие записи, но в виде статьи. Ничего регулярно тут невозможно писать».

Зная Мишу, я понимал, что сразу вряд ли дождусь от него статью (в лучшем случае – через неделю). Тем не менее в обед шестого июля я робко задал ему вопрос: «Как продвигается работа над записями?» В этот раз ответ был категорический:

«Нет, это нереально, пусть Филиппов пишет, у меня обстановка не позволяет».

И после этого Миша пропал. Я девятого июля ему написал: «Миша, друг ты мой, отзовись». Но Миша отозвался лишь на следующий день. Он признался:

«Интернета на точке нет, к соседям ходить трудно и небезопасно».

Конечно, я ещё продолжал надеяться: вот обстановка станет поспокойней, и мне удастся убедить друга вернуться к разговорам о литературе. Уже не в лоб, а разными намёками я стал пытаться вновь повернуть нашу переписку в сторону литературы. Вот моё краткое письмишко, отправленное вечером 17 июля:

«Я видел сегодня Вадима Чекунова. Он передал тебе большущий привет. И просит тебя не забывать, что ты – лучший литературный критик. Имей это в виду».

Ещё я Мише сообщил о том, как хорошо продаётся в магазинах его книга об онтологии боли. Я думал, что эти вести как-то поднимут ему настроение. А Миша как отреагировал? В 18:47 он написал:

«Привет! Тут совсем всё мрачно».

Через пять минут добавил:

«Да уж, тут каждый день всё хуже и хуже».

20 июля началась новая неделя. И что она нам готовила? «Что-то ещё удалось прочитать?» – задал я утром Мише вопрос. Но ему в тот момент было не до литературы.

20 июля. 11:11 «Не до чтения, сидим вдвоём в блиндаже, без одной стенки, сетью затянута, стресс сплошной».

[Мои вопросы:] «Ты теперь с интернетом? Или пока к соседям ходишь?»

20 июля. 11:14 «Наладили вчера, очень медленный».

[Моя реплика: «Ну хоть что-то»]

20 июля. 11:15 «Один прилёт во вход и всё».

23 июля. 19:23 «Привет, Слава! Пока без изменений».

24 июля. 09:22 «Судя по новостям, война набирает обороты».

26 июля. 18:38 «<…> Прилетел Змей Горыныч, все кабеля пожёг, интернет теперь только в штабе».

31 июля. 10:51 «Ещё месяц прошёл и ничего обнадёживающего»

1 августа. «Да уж, у нас есть соседи-артиллеристы, сегодня одного рядом с нами за300тило, затащили к нам, на моей постели ему ногу перевязывали, только недавно эвакуировали»

3 августа. 20:02 «<…> Сейчас самая жара, но я уже готовлюсь к четвёртой зиме, это самое тяжёлое»

Я не знал, что сделать, чтобы у моего друга улучшилось настроение. Но тут сюрприз (в хорошем смысле) устроил наш общий товарищ поэт Игорь Панин.

«Слава, привет! – написал мне Миша 8 августа в Магадан, где я тогда находился по своим делам. – Тут оказывается Панин передал нашему батальону «буханку» [машину. – В.О.], а я тут сижу на ЛБС и ничего не знаю. Просит сфотографироваться с ней, а с этим проблема».

Конечно, я этому известию очень и очень обрадовался.

«Миша, привет! Игорь приятно удивил. Я могу об этом дать на нашем портале новость? Да, я уже в Магадане. Сейчас по местному времени четыре утра. У тебя-то как дела?»

Ответ:

«Материал, конечно, классно было бы дать, но лучше как-то связаться с Паниным, у него фотки машины есть, а я тут вообще ничего не знаю. Извини, забыл про разницу во времени. Давай ложись спать».

И так вот через Игоря Панина мы с Мишей вновь вернулись к литературе. А тут ещё у меня в «ЖЗЛ» вышла книга о Константине Симонове. Миша коротко написал:

«Поздравляю! Варламов от зависти не умер?!»

А уже 9 августа он меня спросил, что я знаю про Суконкина.

«Тут все хвалят книги об СВО какого-то владивостокского автора Суконкина, – написал Миша. – Слышал про такого?»

В следующем сообщении Миша перечислил книги Суконкина: «Полковник Никто», «Зайти и выйти» и «Плеяда». Но я ничего на тот момент про такого автора не знал.

Последний раз тему возможных заметок о прочитанном я поднял рано утром 19 августа. «Миша! Доброе утро! А я пока только перестраиваюсь с магаданского времени на московское. И сразу к тебе с напоминанием. Ты вроде хотел написать для меня материал о том, что тебе там удаётся с телефона прочитывать. Я продолжаю ждать этот материал». В обед я напомнил Мише: «Но ты это моё короткое письмишко не заметил».

Ответ пришёл уже вечером, немного злой, а главное – категоричный. Сначала Миша раздражённо написал:

«Слав, у меня нет возможности здесь писать, мне кажется, у тебя достаточно такта это понять и больше не поднимать этот вопрос».

Через восемь минут пришло уточнение:

«До конца СВО я точно ничего писать не буду».

Я, конечно, сильно обиделся и сдуру утром 20 августа ему нахамил: «Миша, это с каких пор я стал тактичным? Ты сам меня обзывал самодуром».

А обозвал меня Миша так, кажется, весной 2007 года. А почему, когда-нибудь напишу. Сейчас не это важно.

Миша тактично про моё «самодурство» умолчал. В ответ на мой выпад он написал:

«Тут мне прислали Пелевина «Никто не умрёт», ну вот человек использует возможности, пишет на коленке, имеет право».

А я уже не мог остановиться. «А самодур-то при чём? – (это я о себе). И дальше. – Я ни к тому, ни к другому Пелевину, слава Богу, никакого отношения не имею. И не хочу иметь».

Ответ:

«Сравнил уличного пса с созвездием Гончих псов».

Это Миша написал 20 августа в 9:33 утра. А в обед, точнее в 12:50 от Миши пришло новое сообщение:

«Очередной боец рядом с нами 300, затащили его к себе, вызвали медиков»

 

 

Ох, а ведь подобных сообщений от него было немало. В другой день Миша написал:

«Сегодня ещё один боец 200 Белый, которого я хорошо знал».

В третий день – новая весть:

«За неделю два генератора сожгли, так можно и без электричества и интернета скоро остаться».

А вот ещё одно его письмишко:

«Где-то 15 октября сойдёт листва, вот тогда мне <непечатное слово>, а пока ещё полтора месяца, думаю, терпимо будет».

Конечно, мы время от времени не только обменивались новостями, но даже что-то меж собой обсуждали. В частности, обсуждали увольнение ректора ГИТИСа Заславского, который когда-то вместе с Мишей работал в «Независимой газете» («Меня, – признался Миша, – просто поражает стремительность его карьеры: из отдела культуры НГ сразу в ректоры»). Миша не раз спрашивал меня и о том, что я думаю по поводу Варламова, Басинского, Отрошенко: это действительно гениальные литераторы или кто-то их искусственно до неприличия раздул. А для меня самого до сих пор неясно, почему и за что у нас вдруг воздвигли на пьедестал именно Варламова.

Кстати, про обсуждения. В середине августа у меня прошла заметка о чистках/подчистках в книжных магазинах и библиотеках, откуда стали изымать книги не только с проклятиями в адрес нашего народа, но и путные вещи. В качестве примера я привёл «Чёт-нечет» Захара Прилепина и вопрошал: а эта-то книга за что угодила в список нежелательных изданий?! Часть моих претензий была обращена к Российскому книжному союзу и лично главе этого союза Степашину. Я недоумевал: почему РКС боится вступиться за хорошие и, в общем-то, полезные книги. Миша не просто прочёл мою сердитую заметку, но решил и подколоть меня:

«Хорошо прорекламировал Прилепу. Вроде против Степашина, и никто не поймёт, что это реклама. Круто».

Я тоже не смолчал, написал: «Я вновь прокололся?»

«Главное, чтобы Прилепа был доволен».

«Ну это уже по твоей части. Меня-то лично Степашин запретил издавать в изд-ве “Вече”»

Спустя несколько дней Миша продолжил своё ёрничество и поинтересовался, так доволен ли Прилепин. Меня это стало и смешить, и злить одновременно.

«Но я-то из-за частой критики Степашина, – ответил я Мише, – теперь лишён доступа в издательство «Вече». Мне-то как быть? Плакать или хохотать?»

Миша съязвил:

«Мне кажется, теперь в КПД с радостью напечатают».

Ну-ну. Я написал: «Тебя – да. Да ещё с великим удовольствием». И добавил: «Я, если что, лучше постучусь в издательство «Летний сад». Вдруг меня там приютят».

Почему я упомянул «Летний сад»? Там выходило несколько Мишиных книг. А эта моя ремарка, видимо, уже сильно задела Мишу. Чтоб покончить со всеми подколками, он написал: «Пора спать». «Ты как всегда прав, – ответил я. – Спокойной ночи, дружище!»

Ещё пару слов о Прилепине. Эта тема для Миши в какой-то мере была больная. Кажется, в самом конце «нулевых» годов он напечатал о Прилепине очень острую критическую статью. Кстати, прилепинский кружок ему тот материал до сих пор не простил. Моё мнение: Миша выругал тогда Прилепина по делу. Но он допустил, как я считал, одну ошибку: нельзя было в названии статьи обыгрывать фамилию своего незадачливого героя-оппонента. Когда мы впоследствии с Мишей вспоминали ту статью, я ему несколько раз подчеркнул: спорить надо с текстами, а не с фамилиями. У меня ведь тоже фамилия интересная. И с Мишей мы не всегда во всём были полными единомышленниками. Как-то и меня Миша в печати сильно выругал. Но он же в отношении меня не стал топтаться на моей фамилии – в отличие от одного своего товарища по «детской песочнице», который как-то в заголовок своей статьи вынес «Вячеслав Огрызко оставляет от писателей лишь огрызки».

Так вот, в каждый из Мишиных отпусков с фронта в наших разговорах непременно всплывала и тема Прилепина. Тут надо заметить, что Миша даже на войне старался не пропустить ни одной новой книги Прилепина. Он почти все их прочитал и обо всех имел собственное мнение. И однажды я ему заметил: может, что-то напишешь для нашего портала о свежих книгах Прилепина? Миша сразу ответил категорическим отказом. И пояснил почему. Нет, он не боялся честно высказаться и потом получить какую-то ответку. «Понимаешь, сейчас не могу. И не потому, что нет времени или желания высказаться. Прилепин не раз уходил на фронт. Он показал, что не трус. Потом один раз его подорвали. Поэтому предъявлять сейчас ему какие-либо претензии литературного плана будет, наверное, неправильно. Вот война кончится, нас ничто уже не будет связывать. Тогда и договорим о его прозе».

Да, чуть не забыл. В середине августа я узнал, что на фронт ушёл ещё один мой добрый товарищ – анестезиолог-реаниматолог Константин Леушин. Он попал на Купянское направление. «То есть ты, получается, – написал я Косте, – рядом с моим другом Мишей Бойко. Он тоже на Купянском <направлении>».

Костя про попадание на Купянское направление отрицать не стал. Но всё-таки ответил осторожно: «Наверное». И тут же переспросил про Бойко: «Это Философ?» Ну, конечно. А кто же ещё?!

Одновременно я черканул пару строк в Максе и Мише, что у него теперь появился хороший сосед – Костя. «А какой это Костя?» – попросил уточнить Миша.

Ё-моё: как какой?! Ты что, дружище, забыл? Я тебе очень много о нём рассказывал во время твоего последнего отпуска. Мой ответ:

«Костя – это Леушин. Врач, автор двух книг о СВО. Я тебе о нём много рассказывал. Раньше он ездил на СВО как реаниматолог центра медицины катастроф или как-то так. А недавно он заключил контракт, кажется, с Минобороны и теперь, как врач, но уже полностью как военный врач, находится на Купянском направлении».

Всё так и получилось. Миша и Костя оказались соседями: один на одной точке возле деревни О., другой – чуть ли не в соседнем селе.

«Я недалеко от н<аселённого> п<ункта> О., – написал Миша, – но я тут стационарно, не могу от точки удалиться, и тут всё оптой кишит».

На всякий случай я сбросил Мише все имевшиеся у меня под рукой Костины контакты.

«Всё понял, – ответил Миша, – буду смотреть – как будет поспокойней – сразу <Леушину> напишу. Пока тут напряжёнка».

А чуть позже Миша добавил, что в той деревне, в которую попал Костя, есть медики и из его полка.

23 августа он сообщил:

«Списался с Леушиным. Да, мы в соседних полках и географически рядом. Ну его угораздило в такую ж… попасть, ладно я – третий год здесь маринуюсь».

К слову, уже в конце августа мы дали на нашем портале статью о спорном, скажу так, романе Анатолия Салуцкого «От войны до войны». Я, правда, не совсем понял: Костя её написал до отъезда на фронт или уже на фронте. Миша при первой же возможности всё изучил.

«Прочёл рецензию Леушина».

Дальше он поставил смайлик с большим пальцем вверх. Но при этом добавил:

«Только, мне кажется, это ты ему задачу поставил».

Меня последняя реплика задела:

«Нет. Вот тут ты абсолютно не прав. Я увидел Леушина и Салуцкого в мае на <книжной> выставке на Красной площади. Они о чём-то общались. Потом Леушин сказал, что хочет написать об этом романе. Я сказал: присылай. А как он оценит роман Салуцкого, мне было неведомо. Так что это тот случай, в котором интуиция тебя сильно подвела».

Я потом ещё и поёрничал, написал Мише:

«К слову, а разве я когда-либо ставил тебе, великому критику, задачу кого-либо разругать, а кого-то расхвалить?»

Миша примирительно ответил:

«Ну я бы не сказал, что Леушин особо его [Салуцкого. – В.О.] разругал, скорее пожурил».

А потом переспросил:

«А у Леушина хорошая проза? О чём? Издавался?»

Я очень хотел, чтобы Миша с Костей хотя бы накоротке лично пересеклись. Мне бы и поспокойней было. Я ведь видел, с каким настроением Миша возвращался на фронт и боялся, как бы он не угодил под вражий огонь или под эти чёртовы бандеровские дроны. А Костя – очень классный врач. И, случись что, он, раз оказался в тех же местах, смог бы сразу нашему другу оказать помощь и вытащить его из любого пекла.

12 сентября я написал Косте:

«Привет! Как твои дела? Как твой сосед – Философ?»

Ответ:

«Привет, Слава! “На западном фронте без перемен” – позиционная война. У Философа сложнее – дроны не дают высунуться. Быт нормальный».

Знаю, что Костя и Миша оба очень хотели лично встретиться и пообщаться не только через смс-ки, но и вживую. Но, несмотря на то, что их разделяли всего четыре километра, ни у одного из них забежать друг к другу и поговорить в блиндажах – отвести душу – не получилось.

А вскоре просочились слухи о нелепом скандале в очень узких литературных кругах. Несколько мужиков то ли спьяну, то ли по дурости стали публично выяснять отношения, кто из них действительно воевал, а кто только фестивалил. Миша, когда что-то от кого-то услышал, не то что был сильно возмущён. Он-то как раз ко всему отнёсся с олимпийским спокойствием, лишь язвительно про этих мужиков заметил: «Герои». И потом добавил:

«Но они по-своему воюют за коврижки».

Ему-то самому лично было интересно совсем другое. 20 сентября он мне написал:

«А про такого поэта СВО Сергея Лобанова не слышал? Тут мама говорила: им в центре долголетия его стихи читали».

Вот военные стихи Лобанова Мишу заинтересовали.

Что меня тогда очень обеспокоило и сильно встревожило? У Миши вновь резко ухудшилось настроение.

«11 октября, – напомнил он мне рано утром 23 сентября, – будет три года, как я здесь, жду этой символической даты».

Я попробовал всё перевести в шутку и по-доброму спросил:

«Мне уже по этому поводу запасаться минералкой?»

«Ага»

А ближе к обеду Миша прислал свою фотографию: подстриженный чуть ли не налысо и в камуфляже.

 

 

Я написал:

«Красавец. Таким я тебя ещё не видел. Выглядишь бодрым. И это очень хорошо».

Чуть позже я отправил ещё одно сообщение:

«Да, не увидел на твоей фотографии ордена. Почему не носишь?»

«Ну как орден получу, так и быть, буду носить».

А Миша к тому времени был награждён медалью Жукова. Но медаль – это не орден. Моя реакция:

«Всё бы тебе поёрничать. А я ведь человек ну очень сурьёзный».

И тут же спросил:

«Или у тебя есть сомнения в моей сурьёзности?»

«Никак нет».

А потом я стал собираться во Владивосток.

«Какие будут поручения? – поинтересовался я. – А точнее – какие будут от старшего лейтенанта приказы старшине запаса (или в отставке)?»

Поручений не оказалось. Но возникли вопросы:

«А не знаешь как Турчин… А Тыцких как поживает?»

Володя Тыцких – поэт. Но его несколько лет назад похоронили. «Не знал». Я уточнил: «Летом 2024 года это случилось».

Перед самым вылетом во Владивосток я ещё раз насел на Мишу: «Так какие будут приказы старшине в отставке?!»

– Продегустировать кукумарию в ресторане с фотоотчётом.

– А что это такое – твоя кукумария? Я и слов-то таких не знаю.

– Вот и проведи расследование. Знаю только, что это деликатес.

– Ты сам-то этот деликатес пробовал?

– Хотел бы, но так и не успел. Планировал после СВО. Это какая-то морская живность, во Владивостоке её любят.

– Тогда в одиночку пробовать не буду. Дождусь твоего возвращения и вместе слетаем. Я уже начинаю составлять наш совместный маршрут: Москва – Магадан – Владивосток – надо обдумать, куда далее…

– Эх, только война бесконечная, увы.

Добавлю: во Владивостоке судьба свела меня с Даниилом Сеченовым. Он ушёл на СВО ещё летом 2022 года и несколько лет прослужил на самых опасных участках разведчиком-арткорректировщиком. Парень четыре раза был ранен. Его даже представляли к званию Героя России, но потом кто-то не дал хода этому делу, и в итоге отважный воин получил всего лишь орден. Об увиденном и пережитом на войне Даниил по возвращении домой написал очень кровоточащую повесть «37 секунд жизни». И я очень хотел, чтобы Миша её обязательно прочитал и потом высказал мне своё мнение.

К слову, ещё во Владивостоке я сделал для нашего портала небольшую заметку: про Даниила Сеченова, про Мишу Бойко и про штурмовика Артёма Моисеева – внука моего первого армейского командира. Прочитав в интернете ту мою заметку, Миша написал:

«А Леушина что же не упомянул?»

«Миша, в каком плане? Я ведь многие имена из тех, которые мне близки и дороги, не упомянул. И как мне теперь жить?»

«Ну как-то странно, всего трое тут [в заметке. – В.О.]».

«А я должен был выстроить иконостас? Вот ты на ровном месте и обиделся. Ёлки-палки. Больше ничего тебе не буду пересылать».

Ответ пришёл буквально через минуту:

«У нас сейчас неспокойно».

А потом Миша добавил:

«Почти неделю было относительно спокойно, сегодня как началось, поблизости 200 и 300. 200 – таджик Арктик, строительными работами занимался, я его знал».

Конечно, я устыдился. «Миша, дорогой мой дружище, я же всё понимаю <…> Или мне сейчас пойти к морю и утопиться от стыда и позора?»

«Там уже вода холодная, мне кажется, неподходящее место и время».

А следом – уже примирительное письмишко:

«А я почитываю Ладинского «В дни Каракаллы», писатель-неудачник, но читать можно».

Кстати, находясь в отпуске по ранению, Миша признался, что хотел бы прочитать все уже вышедшие о СВО книги. Я всё, что у меня к тому времени дома накопилось, передал ему в расчёте на то, что после войны он сделает большую статью или даже книгу о военной прозе. Интереснее него, по моему глубочайшему убеждению, вряд ли бы кто такую книгу мог написать.

Накануне вылета из Владивостока я послал своему товарищу сообщение:

«Миша, друг ты мой. Куда пропал? Что-то я не вижу твоих выходов на связь. А мне тебя с твоими обширными знаниями и умными советами в эти дни очень и очень не хватает. Не пропадай!»

Ответ в телеграфном стиле я прочитал уже в аэропорту, когда проходил регистрацию на свой рейс:

«Интернет вторые сутки почти не работает».

А потом, уже идя на посадку, увидел и второе сообщение:

«Вообще беда с интернетом».

За всеми перелётами я пропустил праздник – День учителя. А Миша, напомню, долго преподавал физику: сначала в Дзержинске (это в Нижегородской области), кстати, в школе, где раньше учился Прилепин, а потом в Москве в архитектурном колледже. На следующий день по возвращении из Владивостока в Москву, 6 октября, я написал ему:

«Миша, дорогой мой человечище, прости, что с опозданием поздравляю тебя с днём учителя. Всех тебе благ».

Ответ:

«Спасибо. Интернет то мельком появляется, то надолго исчезает, но все твои статьи прочёл».

Это Миша написал вечером 6 октября. А рано утром седьмого числа он добавил:

«Большая активность по моему квадрату, раненых почти нет, почти все сразу 200».

А вот записи за 11 октября:

«Слав, привет! ТРИ ГОДА сегодня на СВО».

Это я получил в 7:42 утра. А увидел это письмо лишь через час. И тут же написал:

«Миша, привет. Да… Это более чем серьёзно. Помню твой первый звонок ещё из Калининграда. Как ты меня выматерил. Я-то хотел как лучше, а получилось по Черномырдину – как всегда. Когда вернёшься – вместе отметим. И пусть всё у тебя будет хорошо. Давай, Миш! Удачи тебе!»

Тут надо пояснить. Когда Миша добровольцем записался на СВО, мы сразу на нашем портале дали об этом короткую информацию. А через несколько дней Миша по телефону сообщил, что попал сначала в Калининград. Я, правда, не совсем понял: попал для подготовки по боевому слаживанию или с какими-то другими целями. Сам он сказал, что ждёт отправки на фронт, а пока в ожидании самолёта ходит в местную библиотеку и просматривает новинки. А я в свою очередь поинтересовался, видел ли он нашу информацию. И вот это-то Мишу буквально вывело из себя. Нет, не только потому что он был чрезвычайно скромным и не хотел себя как-то выпячивать. Дело в том, что его позиция по СВО сильно взбесила ближайшее окружение его научного руководителя. И Миша побоялся, что это русофобское окружение, увидев нашу заметку, тут же помчится к его учителю и доведёт мужика до сердечного приступа. Он рассчитывал, что потом как-то сам созвонится с учителем и сможет деликатно того убедить в правильности своего поступка. Короче, наш тогдашний разговор окончился тем, что мы оба бросили в запале трубку и долго друг на друга злились. 

Что ещё? В двадцатых числах октября мы с Мишей посмеялись по поводу ИИ-литературы. А всё началось с заметки в Интернете о какой-то ушлой жительнице ЮАР, которая заработала более миллиона долларов на книгах, вымученных нейросетями. Мне, честно говоря, на такую нейросочинительницу было чихать. «Но мы-то с тобою, – написал я Мише, – не такие ушлые. Или я ошибаюсь?» «Куда нам, простофилям». «Как куда?! Всем показать наивысший класс!»

Я, кстати, не преувеличивал. У меня даже сомнений не было, что Миша после СВО всем в литературе покажет наивысший класс…

Последние сообщения от Миши пришли 27 и 28 октября (мы перед этим вели речь о его научных работах, и я пытался убедить своего друга пойти навстречу настойчивым пожеланиям издателя и придумать для новой его готовившейся к печати книги другой заголовок). 27 октября я поинтересовался, есть ли у него броские варианты. Ответ был категоричен:

«Нет. Это фундаментальная книга – “Характерология художественных персонажей” точно отражает содержание. Других вариантов у меня нет».

Я что-то пытался возразить и даже начал с ним в МАКСе ругаться. А 28 октября пришло новое сообщение:

«Мне не до этого, мне каждый день лишь бы до вечера дожить».

Что случилось потом? Самое страшное…

Но об этом рассказывать у меня пока нет никаких сил. Хочется реветь.

 

Миша на речке Городня рядом с домом в Братеево. “Городня” – Мишин позывной

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *