Болит избранничество наше

№ 2026 / 12, 27.03.2026, автор: Игорь ТЕРЕХОВ (г. Нальчик)

 

«СТРАНИЦА ПОД СТЕКЛОМ ВСЯ В МОЛНИЯХ ПОМАРОК»

 

«Пушкин – радуга по всей земле», – так определял Владимир Набоков место Пушкина в нашей жизни.

«Для самого Набокова и целого поколения изгнанников он явился связью между прошлым и настоящим. Только Пушкин на протяжении всей жизни оставался для Набокова незыблемым авторитетом», – писал в своей докторской диссертации покойный питерский пушкинист Вадим Старк.

               …Слово «Пушкин»

стихами обрастает, как плющом,

и муза повторяет имена,

вокруг него бряцающие: Дельвиг,

Данзас, Дантес, – и сладостно-звучна

вся жизнь его, – от Делии лицейской

до выстрела в морозный день дуэли, –

утверждал Набоков в стихотворении «Толстой».

При всём интертекстуальном богатстве набоковских произведений, связь его творчества с пушкинским наследием занимает первенствующее место. Мотивы, ассоциации, реминисценции, открытые и скрытые цитаты, парафразы, эпиграфы, восходящие к текстам Пушкина, стилизации и пародии давно стали предметом исследований в работах как зарубежных, так и отечественных учёных, пушкинистов и набоковедов, – отмечал В.Старк.

«…жизнь и честь мою я взвесил

на пушкинских весах…», –

писал Набоков в стихотворении «Неоконченный черновик».

В изгнании, на чужбине Набоков слышал «как в раю о Петербурге Пушкин ясноглазый беседует с другим поэтом», слышал, как тот вспоминал «все мелочи крылатые»:

«Я помню, – говорит, –

летучий снег, и Летний сад, и лепет

Олениной… Я помню, как, женатый,

я возвращался с медленных балов

в карете дребезжащей по Мильонной,

и радуги по стёклам проходили;

но, веришь ли, всего живее помню

тот лёгкий мост, где встретил я Данзаса

в январский день, пред самою дуэлью…».

 

               («Петербург»)

Настоящим творческим подвигом Набокова стал перевод на английский бессмертного пушкинского творения «Евгений Онегин» и публикации тысячестраничного «Комментария» к нему. Говоря об этой работе, Нина Берберова в книге «Курсив мой» писала:

«В 1964 году вышли его комментарии к “Евгению Онегину” (и его перевод), и оказалось, что не с чем их сравнить: похожего в мировой литературе нет и не было, нет стандартов, которые помогли бы судить об этой работе».

Как отмечал тот же В. Старк, свою собственную жизнь писатель и комментатор Набоков постоянно соизмерял с биографией Пушкина. Он подчёркивал, что родился спустя ровно сто лет после Пушкина, в 1899 году, что няня его из тех же краёв, что и няня Пушкина. Комментируя строфы первой главы относительно воспитания Онегина, Набоков сообщает, что в детстве он, как Онегин, жил в Петербурге, что у него, как у Онегина, был гувернёр, который его также водил в Летний сад на прогулку. Эти параллели дороги писателю, хотя могут показаться неуместными в жанре комментария. Именно этот частный комментарий отметил К. Чуковский в статье «Онегин на чужбине», говоря о том, «что в своих комментариях к Пушкину Набоков видит комментарии к себе самому, что для него это род автобиографии, литературного автопортрета».

 

 

«Для Набокова, всё утратившего в России, утвердившегося в иллюзорности возвращения «утраченного рая», есть одна необратимая, непреходящая ценность – Пушкин. Набоков создал своего Пушкина, выдвинутого на первый план во всём его творчестве. Уподобление Пушкину – вот цель творящего. Тем самым Набоков вносит свою лепту в мифологизацию Пушкина – «нашего всего», – писал В.Старк.

А сам Набоков писал:

Я знаю, смерть лишь некая граница:

мне зрима смерть лишь в образе одном,

последняя дописана страница,

и свет погас над письменным столом.

 

 

ОСЕННИЙ ЮБИЛЕЙ

 

Осенью прошлого года исполнилось 100 лет со дня рождения моей мамы – Тереховой Неонилы Борисовны. Несмотря на все свои старческие уже хвори и недомогания, дурную ноябрьскую погоду и проч., не поехать на кладбище в этот день и не положить цветы на её могилу, было просто невозможно.

А похоронена мама на старом кладбище города Прохладного, что в 60 километрах от Нальчика, где я сейчас живу. В Прохладный мы переехали в 1964 году из Ангарска, закрытого тогда сибирского города, где прошло моё детство. После того как глава нашего семейства дедушка – крупный строительный начальник вышел на пенсию, старики стали искать варианты переезда на юг, и так удачно легли карты, что вскоре все мы – дедушка, бабушка, мама и я – оказались на Кавказе, на юге России, в Кабардино-Балкарии.

Теперь с этим городом – Прохладным меня связывает только кладбище, на котором покоятся мои старики – дедушка Борис Герасимович, бабушка Мария Фёдоровна и мама. И где, в одной могиле с дедом, моим старшим другом и наставником, надеюсь обрести вечный покой и я.

Утром в точно назначенное время за мной заехал знакомый таксист, и мы отправились в сторону Прохладного. Дорога была как в фильмах Феллини: из густого тумана выплывали причудливые очертания деревьев, сельских домов, сигналящих автомобилей, дорожных развязок, магазинчиков и бывших колхозных полей, ставших частными или кооперативными садами. Водитель сосредоточено следил за дорогой.

А я рассказывал ему различные байки про маму и наше семейство. Например, как вечером 12 апреля 1961 года в наш 3 «Б» класс ворвалась моя мама и с порога закричала: «Человек в космосе!». И мы все – сорок мальчишек и девчонок – вскочили с парт, стали обниматься и кричать «ура!». Имя первого космонавта нам тогда ещё ничего не говорило, но мы знали, что живём в самой прекрасной стране в мире, и радовались этому.

Или как я до десяти лет называл дедушку папой, пока мальчишки во дворе не объяснили мне, что муж бабушки не может быть моим отцом, и я с рёвом побежал домой. «Вы меня всю жизнь обманывали: Боря – мой дед, а не папа!», – закричал я с порога. И тогда мне показали фотокарточку мордатого майора, сделанную в мае 1945 года в освобождённой Праге. После этого вопрос об отце мною больше не поднимался.

Снова он возник в армии, когда меня брали на службу в особый отдел КГБ. Командир сказал: «Ты написал в анкете: сирота, мол, отец с семьёй не проживал. Узнай у матери его последний адрес, мы проверим». Через некоторое время подполковник вызвал меня к себе и показал справку на отца: «И запомни, сынок, ты – не сирота! У тебя есть Родина, партия и Комитет государственной безопасности!».

Когда мы подъезжали к Прохладному, тумана уже не было, был обычный серый осенний день. В районе железнодорожного вокзала остановились возле цветочного магазина, и я купил в нём букет роз для мамы и по букету гвоздик бабушке и дедушке.

 

 

КАК СОХРАНИТЬ ДУШЕВНОЕ РАВНОВЕСИЕ

 

Один священник сказал, что совокупление с дамой грех не смертный, так как его совершают живые. Кроме того, он не у-головный, потому что совершается тем, что ниже. И, наконец, он не обы-денный, ибо чаще всего совершается ночью.

Так написал в своём сборнике «Фацетии» Генрих Бебель, гуманист, живший на рубеже XV–XVI веков (1472-1518). Родившийся в семье богатого крестьянина, он получил университетское образование, был главой Тюбингенского кружка гуманистов. И как пишет его русский переводчик, воплотил в своём творчестве «все основные черты немецкого гуманизма: интерес к религии, к культуре своей страны, патриотизм, почитание античности, уважение к разуму и почти непременное стремление морализировать, поучать». Сборник «Фацетий» Бебеля был издан у нас в 1970 г. в серии «Литературные памятники» издательства «Наука».

 

 

Несмотря на то, что его фацетиям более 500 лет, они сохраняют свою актуальность и в наше время. Так один адвокат, выигравший много дел, стал монахом. Когда ему поручили вести дела монастыря, он многие их них проиграл. На вопрос настоятеля монастыря, в чём причина его неуспеха в суде, он ответил: «Теперь я не смею лгать, как прежде; поэтому и проигрываю дела».

Однажды Бебель с приятелем зашли в трактир выпить вина. Им подали его настолько разбавленным, что приятель сказал трактирщику, что всегда с трудом верил, что Христос когда-то совершил чудо и обратил воду в вино. А теперь этому чуду научились все трактирщики. Но он всё-таки предпочитает пить вино иудейское, а не христианское. А поданное им вино настолько христианское, что если бы он не умел плавать, то утонул бы в воде.

Встречаются среди фацетий и рецепты счастливой жизни: хочешь радоваться день – сбрей бороду; неделю – сходи к любовнице; месяц – купи хорошего коня; полгода – купи красивый дом; год – возьми красивую жену; хочешь всегда быть весёлым и радостным – стань священником.

Должен отметить, что чтение книг из серии «Литературных памятников» – лучшее средство от головной боли в новогодние каникулы, усталости от застолий и ритуального гостеприимства. А короткие фацетии, героем которых является не человек, а его проделки и удачные выражения, позволяют сохранять душевное равновесие в любое неспокойное время.

 

 

ТАК ПРОХОДИТ СЛАВА

 

Жена рассказывала, что наш известный писатель-архивист, замечательный очеркист Олег Опрышко смахнул слезу с глаз, когда она передала ему мою последнюю книгу с дарственной надписью: «С неизменным уважением и постоянным интересом к его глубоким трудам». Это ведь очень важно: услышать слова благодарности и признательности от коллеги.

Когда я читал в Доме печати молодым журналистам лекцию про очерк, в качестве примера местных писателей-очеркистов привёл имя мастера исторического очерка Олега Леонидовича Опрышко. Молодые люди уже не знали этого имени! Попросили повторить фамилию, чтобы записать.

Мне всегда казалось, что имя Олега Опрышко должно быть хорошо известно в каждой семье Кабардино-Балкарии, ведь на его замечательных книгах о русско-кабардинских связях, знаменитых кабардинцах на русской службе выросло не одно поколение местной интеллигенции. И кстати, совсем недавно, к очередному крупному юбилею добровольного вхождения Кабарды в состав Российского государства, была переиздана одна из главных книг этого автора.

Но: Sic transit gloria mundi! Нынешние молодые люди уже не читают книг, они раздуваются от собственной значимости после никчёмных постов в социальных сетях.

 

 

ОСОБЫЙ ПЛАСТ ЯПОНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

 

Японскому классику Нагаи Кафу (1879-1959) не повезло с русским читателем. Из его огромного литературного наследия на русский язык переведены только одна новелла и роман «Соперницы», вышедший в питерском издательстве «Азбука-классика» в 2006 г.

 

 

В обстоятельном предисловии к роману переводчик Ирина Мельникова (профессор университета Досися в городе Киото) пишет: «Соперницы» – это, пожалуй, самое яркое описание быта гейш «эпохи электричества и телефонов». Она отмечает, что автор даёт «почти документальный социологический очерк характеров и нравов токийского района Симбаси», бывшего в начале ХХ века главным местом обитания гейш. Причём особо подчёркивает, что гейши – это прежде всего певицы, музыкантши и танцовщицы, призванные развлекать во время банкетов и неофициальных встреч политическую и деловую элиту страны. А не просто женщины лёгкого поведения, как мы привыкли думать.

Роман начинается со случайной встречи в театральном фойе молодого коммерческого директора крупной кампании Ёсиоко с гейшей Комаё, первой гейшей, с которой он познакомился в студенческие годы. И, несмотря на то, что теперь коммерсант «патронирует» двух гейш, он не может устоять перед обаянием Комаё, которая только недавно вернулась в профессию после замужества и переезда в провинцию. Муж Комаё скончался после нескольких лет брака, а она не смогла ужиться с его родственниками.

После нескольких вечеров, проведённых в обществе Комаё, Ёсиоко понимает, что былые чувства возродились, и предлагает гейше стать его содержанкой. Между тем Комаё «по службе» знакомится с актёром Сэгава, популярным исполнителем женских ролей на сцене и пожирателем женских сердец по жизни. Комаё влюбляется в актёра, и у них начинается роман.

Ёсиоко назначают главой китайского филиала фирмы, и он предлагает Комаё оставить профессию гейши и поехать вместе с ним. Не получив вразумительного ответа на данное предложение, бизнесмен начинает собственное расследование, узнаёт истинное положение дел, и в отместку Комаё заводит роман с молодой гейшей, которая в традиционных кругах считается вульгарной в силу своей «евроцентричности».

Влюблённость Комаё начинает утомлять актёра Сэгава. Как-то они приезжают на уик-энд в провинциальный домик актёра, и там его сосед – известный писатель (прообраз самого автора!) расспрашивает о перспективах женитьбы на Комаё, на что получает, в частности, такой ответ: «Но если уж быть откровенным – не настолько я влюблён, чтобы непременно на ней жениться». В итоге Сэгава заводит новый роман с молоденькой гейшей, а Комаё заливается слезами в своём доме гейш «Китайский мискант».

В этом месте европейский писатель разразился бы многословной морально-нравственной характеристикой происшедшего или осенней пейзажной зарисовкой, и поставил бы точку. Но не таков японский классик! Он описывает дальнейшую жизнь дома «Китайский мискант». Вскоре умирает старая хозяйка этого дома, а её муж старик Годзан через какое-то время предлагает Комаё возглавить их чайный дом, а сам собирается вернуться к профессии бродячего сказителя. «… я решил, если найдётся подходящий человек, передать ему дом в полное владение. Сразу говорю, что речь не идёт обо всей сумме целиком и нынче же», – сказал Годзан. Так Комаё стала хозяйкой дома гейш «Китайский мискант».

Переводчик романа И. Мельникова в предисловии отмечает, что Нагаи Кафу отлично знал жизнь своих героинь – некоторое время он был женат на знаменитой гейше, учился вместе с гейшами традиционной музыке, написал немало рассказов из жизни гейш.

«До последних дней своей долгой жизни Кафу оставался завсегдатаем мира развлечений, но гейши были для него не только самыми лучшими собеседницами и не только самыми желанными женщинами. Он видел в них хранительниц особого пласта японской городской культуры…», – пишет И.Мельникова.

 

 

БОЛИТ ИЗБРАННИЧЕСТВО НАШЕ

 

Дочь военного врача – еврея и матери – армянки, она написала одно из самых пронзительных стихотворений о нас всех, русских:

 

Мы, русские на мифы падки.

Хоть землю ешь, хоть спирт глуши.

Мы все заложники загадки

своей же собственной души.

 

Змею истории голубим,

Но, как словами ни криви,

Себя до ненависти любим

И ненавидим до любви.

 

Заздравные вздымая чаши,

Клянём извечную судьбу, –

Болит избранничество наше,

Как свежее клеймо во лбу.

 

Во время Великой Отечественной войны чтобы спастись от голода, подростком пошла работать санитаркой в военный госпиталь. После войны год (до рождения дочери) училась в Бакинском университете. С 20 лет писала стихи и публиковалась в местной печати, но в Литературный институт отказалась поступать. Первую книгу выпустила на пороге тридцатилетия. А любовь всей своей жизни встретила на пороге сорокалетия:

 

И ещё любви своей осознать не успев,

И ещё кольца обручального не надев,

Повторяла тебе стихи твои нараспев…

 

Потом вместе с новым мужем вышла из Союза писателей СССР в знак протеста против гонений на молодых неординарных писателей, и в течение семи лет публиковалась только за рубежом, а с мужем жили на пустующих писательских дачах. Но тут времена изменились, и на неё посыпался град литературных наград: Государственная премия России (1998 г.), в следующем году премия Александра Солженицына «за прозрачную глубину стихотворного русского слова и многолетнею явленную в нём поэзию сострадания», Российская национальная премия «Поэт» (2009 г.), не говоря уже о многочисленных премиях литературных журналов.

Получая премию «Поэт», она сказала, что «будучи стихотворцем, в поэтах себя не числила». И добавила:

«И вовсе не из скромности, а из трезвого разумения. Передо мной, вернее, надо мной, сияют такие имена русской поэзии, такие образцы, до которых мне никогда не дотянуться».

Замечательная русская поэтесса Инна Лиснянская умерла в 2014 г. в Израиле, где проживает её дочь – писательница. Похоронена в России на писательском кладбище в Переделкино рядом с мужем Семёном Липкиным:

 

Поэт в России больше, чем поэт.

Черёмуха. Юнона и авось.

Сомнительно устроен белый свет:

Живём мы вместе, умираем – врозь.

 

 

ВИШНЁВЫЙ ЗАД

 

Несколько лет назад на телеканале «Культура» была заявлена «Чеховская неделя», обещавшая подборку фильмов о жизни писателя и экранизации его произведений. Комментаторы захлёбывались от восторга: подарок телезрителям, четыре вечера классики и т.д.

Стал смотреть первый фильм из подборки – «Антон Чехов» (Франция, 2015 г.): братья Чеховы дурачатся, приезжают из столицы Суворин и Григорович, появляется Лика Мизинова, другие известные и любимые персонажи из окружения Антона Павловича.

Фильм, насколько я понял, посвящён тому, как врач Антоша Чехонте, подрабатывающий сочинением рассказиков для содержания большой семьи, становится всемирно известным писателем А.П. Чеховым.

Но после того, как показали голого А.П., пользующего сзади обнажённую Лику Мизинову, телевизор выключил. Хотя, как известно читателям моих книжек, далеко не ханжа и порой бывал изрядно бит критикой за поэтизацию лунной стороны нашей жизни.

Точно также не смог смотреть современный отечественный фильм о М. Горьком, барахтающемся в постели с баронессой Брудберг, и британский фильм о Байроне, виртуозно уестествлявшем всех знакомых дамочек.

Детям бывает стыдно, когда они случайно заметят занимающихся любовью родителей. А писатели – те же Чехов, Горький, Байрон – это наши духовные родители, от каждого из них мы взяли что-то хорошее для собственной души. И нам должно быть стыдно наблюдать их в срамных сценах. Хочется всё-таки верить, что в массе своей мы не Хамы, злословящие над прародителем Ноем.