ЧИТАТЕЛЬСКИЙ ДНЕВНИК

№ 2019 / 1, 11.01.2019, автор: Александр БАЛТИН

ЛЕОНИД БОРОДИН КАК ПОЭТ

Леонид Бородин, получивший известность прежде всего, как прозаик и диссидент, был ещё и замечательным поэтом – с виртуозной огранкой строки, тонкой нюансировкой психологических переживаний, и собственным, узнаваемым в поэзии голосом.

Трагические изломы сущностного, основного в человеке блестят белой солью в стихах Бородина:

Верую, Господи, в то,

что Ты есть!

Верю в святую

запутанность быта!

Кубы и грани сознания, или – нечто, закрученное очень туго, вихреобразно в составе человеческой психики, чётко фиксируется Бородиным – на том уровне трагизма и с той долей искренности, на какую не каждый бы решился:

Но да подскажет ангел мой

мне путь единственно прямой

туда,

на родину,

домой

      из пекла…

Здесь поэт имеет в виду иную Родину: мерцающую небом, его слоями, неизвестную, желанную – её осознание и предчувствие.

Интенсивность внутреннего мира, горения и переживаний, оборачиваются перенасыщенностью стиха, столь же фактурного, сколь и глубокого:

 

Жизнь пошла нелепая, странная, глухая. 

Право слово, хочется слезою изойти! 

«Пригородный поезд до станции Лихая 

Будет отправляться от третьего пути». 

 

Зависть и отчаянье, ненависть и ярость 

Божий мир завесили плёнкою слюды. 

Двинулось! Поехало! И в окнах закачались 

Фонари весёлые и белые сады. 

 

Совмещаются пласты возвышенного и земного, и пригородный поезд, отправляющийся с третьего пути, наползает на зависть и отчаяние…

А в фонарях весёлых и белых садах льётся та гармония, что призвана осветлить действительность хоть немного – через поэзию.

Такую, как поэзия Леонида Бородина.

 


 

ПРАВДА И ПРИЗЫВ ЕВГЕНИЯ НОСОВА

 

Совместить в творчестве голоса разных правд – честь и достоинство таланта, подчёркивающие его объём: и Евгений Носов, совместив окопную правду и правду военную – страшную, лютую, необходимую будущим людям, постепенно отучающимся сострадать – создавал произведения уравновешенные и вместе терпкие – как «Красное вино победы»…

Судьба горазда на жестокие шутки, когда не – страшные выкрутасы, и получить ранение в самом конце войны, значит до нюансов познать её норов. Встречавший День победы в госпитале Е.Носов, описывает ситуацию в замечательном рассказе – надёжном, как верное оружие, крепком, как соль победы.

…Носов – уже в старости – был замечен в дни, прокалённые морозом, за развешиванием призывов покормить птиц.

На его могиле так и выведено: «Покормите птиц…»

Щедрое сердце писателя, не утратившего великолепной детскости!

Деревня Носова жива изначальностью: людьми – заурядными в своей будничности, необычными в своей неповторимости; она не парадна – эта деревня – такова, какою была.

Люди, связанные с природой тесно, не так, как в городах, чувствуют иначе, мыслят более бережно, живут рачительнее, и… спокойней.

Меньше соблазнов.

Историю среднерусской деревни можно изучать по рассказам и повестям Евгения Носова – как историю человеческого сердца стоит изучать по этому морозному факту: старик-писатель, расклеивающий призывы: «Покормите птиц!»

 


 

СЛОВЕСНЫЙ СОР СОРОКИНА

 

 

Мы живём во время тотальных подмен – или позволили Владимиру Сорокину не считаться с нашими мнениями: дурные люди, как известно, хорошо умеют объединяться, а голоса хороших столь разрозненны, что не слишком слышны; и вот холодный расчёт объявляется судьбою, нафиксатуаренное чёрное выдаёт себя за белое, убийство из запредельного явления превращается в банальный силовой способ решения проблемы – не мудрено, что в подобном, перевёрнутом мире качество литературы не играет особой роли…

Итак, Владимир Сорокин. Якобы писатель.

Тут остановимся – ибо что характеризует писателя? Что отличает его от производителя самых разнообразных текстов, изначально не претендующих на художественность?

Простите за банальность – индивидуальность языка, особость его стилистического кроя, используя который, писатель передаёт свой уникальный экзистенциальный опыт. Страницу Андрея Платонова вы не перепутаете со страницей Михаила Булгакова никогда, а абзац Николая Лескова так же отличается от абзаца Льва Толстого, как датский дог от бернской овчарки: сложно сказать, кто из собак красивее, но что это собаки – очевидно.

Но… где же авторский язык Сорокина?

Сплошная имитация, пересмешничество, работа с чужого голоса – хорошо отлаженная, умелая: бац! Работаем Тургенева! Ещё бац – и уже Бабаевского, благо о нём никто не помнит, глядишь, и за оригинала сойдёшь.

Может ли писатель существовать без языка?

Может – в том случае, если достигает эффекта не художественными методами: и вот, к примеру, на страницах Сорокина появляется «общество земле.бов», как вам такой перл, читатель? «Не стошнит с непривычки»?

И это всего лишь один пример бесконечного нагромождения похабщины, что колыхается слоями, роняя куски мерзкого мата в сознанья тех, кто попался на ухищрения пиара и купил книгу – пустота, чудовищная бессодержательность любой из которой, заполнена выдумками, граничащими с фантазиями обитателя дома скорби.

Якобы писатель. Якобы знаменит. Толстое собрание сочинений.

Могут ли насытить чей-либо духовный голод упражнения в литературном хулиганстве? Конечно, нет.

Но – могут принести своеобразные лавры сочинителю сего, и уж точно изрядно обогатят пропагандистов производителя таких текстов: Запад всегда рад клубничке, а если растёт она на святынях – конечно, чужих – рад вдвойне.

И вот уже в телевизоре можно услышать: «Ведущий писатель…»

Хочется спросить: куда же этот ведущий ведёт?

В сортир? В зловонные общаги с обшарпанными стенами?

Да не спросишь, – голоса протестующих разрозненны, а зло, как известно, умеет здорово объединяться.


Г. ЧХАРТИШВИЛИ И Б. АКУНИН

 

Лабиринтом закрученный сюжет не всегда подразумевает человековедения, глубокого анализа персонажей, словесного исследования людских конфликтов, и того неуловимого, что могло бы превратить развлекательную литературу в… литературу.

Фандорин блестящ, обаятелен, Фандорин умница, боец, и собой хорош… но – почему, к примеру, Риваресу-Оводу хотелось подражать, а Фандорину нет?

Почему всё повествование о нём, растянутое на множество романов, повестей, рассказов кажется кукольным театром?

И страсти фарфоровые, легко бьются…

Ведь полнообъёмно, со всех сторон освещённые персонажи отделяются от книжных страниц, живут среди нас… Вон же Чичиков, разъезжающий ныне в лимузине, ибо ловкие аферы теперь почётны; вон юноша, решающий проблему Раскольникова, вон… ряд продолжите сами.

Но… нигде не видать Фандорина, ибо возник он, созрел не в недрах литературы, а в недрах всё затопившего теперь «развлекалова»; правда, акунинский сериал не худшего сорта.

Много сделавший для отечественной японистики Г.Чхартишвили, прославился фандоринским многотомием.

Увы, не входящим в поля подлинной литературы, не помещающимся под её сводами.

Ибо не все тома – литература; и сколь достойны труды Чхартишвили в области перевода и исследований японского мира, столь легко рассыпается карточный домик Фандорина – от дыхания подлинности: того, которым дышит литературная страна…


 

ПОЭТИЧЕСКАЯ КАРМА ЮРИЯ КАРАБЧИЕВСКОГО

 

 

Поэт скорби и боли – таков вектор Карабчиевского, вектор столь же тяжёлый, сколь и оправданный в нашем лучшем, как известно, из миров.

Есть скорбь по ушедшим, но есть иная – от чувства вины: вины перед всеми, вины за то, что живёшь; сим чувством одарены (или – как знать? – озарены) лишь самые тонко чувствующие натуры, и если такова натура поэта, то и стихи будут звучать густо, трагично:

Непостижимая, немая пустота!

Дома бездомные тверды, как постаменты.

Равнобетонные негнущиеся ленты

тревожат отдалённые места.

Но ощущения эти, заключённые в гранёные строки, выводят к свету – ибо это миссия поэта, – но выводят приглушённо, сложно:

и дышат улицы сегодняшней заботой,

вчерашней радостью и завтрашней бедой…

Порою стих Карабчиевского вытягивается – точно стремится обогнать время, строка разливается широко – и какое же это широкое, вольное дыхание:

Пока на Трубной не растаял снег,

не закипел дождём по тротуарам;

пока последний встречный человек

не показался сгорбленным и старым;

пока слепая временная ось,

наш гордый дух расходуя в избытке,

не удлинилась так, чтобы пришлось

в далёких днях искать свои пожитки;

пока всё это не произошло,

поторопись и поверни направо,

туда, где стены – битое стекло,

и где забор – зелёная отрава.

Да, из такого пейзажа захочется вырваться – но куда?

Появляется непременная водка, ибо, обжигая нутро, она меняет градус сознанья и веселит душу, что хорошо известно – и что скорбно, как и мироощущение поэта.

Абсолютно ли равнодушна ко всему временная ось?

Сложно сказать – ибо работая, она даёт возможность стихам, сколь бы скорбны они ни были, остаться, даёт шанс на призрачное бессмертие даже самому печальному, трагическому поэту, если дар его подлинный.

Как у Юрия Карабчиевского.

Кристаллы рифм отпадают – вступает в дело белый стих: он возвышенный, в случае Карабчиевского, и торжественный, о чём бы ни пелось, в нём, пожалуй, поэт наиболее светел – и душой, и строкой.

Трамвайная Москва тебя скрывает

в скрещенье рельс, в асфальтовой пещере,

в районе ощущаемого чуда,

за адовой чертой – чёрт знает где.

Быт – сок жизни, хотя порою слишком густой, чтобы, отведав его, жить высшим (как сказал другой поэт: «Ум заполняя низкими вещами, дойдёшь до смысла жизни: хлеб со щами…») и, тем не менее, без быта никуда, и стих Карабчиевского насыщен бытовыми деталями, подробностями.

Но всё равно – скорбь сочится из всех пор бытия, сочится так, что поэт, остро ощущающий это, не сможет дальше жить…

Один комментарий на «“ЧИТАТЕЛЬСКИЙ ДНЕВНИК”»

  1. Приятно читать автора, который владеет пером. Хотя Карабчиевский всё же ясней воспринимается в «Маяковском».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *