Что поделаешь, выпало счастье лихое…

Рубрика в газете: Страна поэтов, № 2026 / 42, 23.10.2026, автор: Евгений АРТЮХОВ

Евгению Ивановичу Ерхову (1936 – 2014) я многим обязан в судьбе. Это был первый встретившийся мне человек, выпустивший сборник стихов. Через некоторое время он подарил мне его, написав на титульном листе:

 

Иль рифмованным,

иль белым,

иль каким другим стихом

можешь думать ты, как Белый,

но пиши, как Артюхов!

 

Кто такой Белый, я (в ту пору школьник) не знал. А вот, что касается стихов, тут Евгений Иванович приложил руку. Он возглавлял литературное объединение при Балашихинской районной газете «Знамя коммунизма», куда меня пригласили после удачного сочинения классе в девятом. Ерхов написал врез к моей первой поэтической подборке, так сказать, благословил. Я всегда прислушивался к его мнению. А в последствии шёл его дорогой: дивизионная многотиражка, войсковой журнал…

 

Ерхов – поэт самобытный и, к сожалению, недооценённый. Он начинал достаточно ярко. По крайней мере, у него сразу проявилась своя интонация. Многие его стихи я знаю наизусть. Вот совсем коротенькое, но какое ёмкое стихотворение о родной речушке:

 

– Ты откуда взялась, Пскова?

– У России из рукава.

– А куда бежишь среди трав?

– А к России. В другой рукав.

 

Умение обобщить –  сильная сторона его творчества:

 

22 ИЮНЯ

 

Кричал петух

Средь бела дня,

как из десятого столетья –

посередине лихолетья,

на гребне нашего плетня.

 

Отец обнял нас, пацанов,

и мать ладонью рот зажала:

от древних берегов Каяла

уже катился гром щитов…

 

Именно Ерхов от лица своего поколения возразил Александру Межирову, заявившему, что, мол, он старше всех на Отечественную войну:

 

Да, старше вы,

конечно же, вы старше

нас, пацанов годов сороковых:

и мальчик тот,

в атаку первым вставший,

и рядом с ним

оставшийся в живых.

 

Но вам бы в нас

попристальней вглядеться:

была война,

на всех одна война!

Не на неё моложе мы –

на детство,

которого лишила нас она…

 

А то, как это утверждение выстрадано, он объяснил в стихотворении «Зима сорок четвёрного»:

 

Зима сорок четвёртого

Всех зим моих лютей…

Из пальтеца потёртого

Смотрю я на людей.

 

На ватники. На валенки.

На облачко у рта.

Мальчишка. Мальчик.

                        Маменькин!

А проще – сирота…

 

…Мороз слезу навёртывал.

Убит.

         Убит.

                  Убит!

…Зима сорок четвёртого

меня ещё знобит.

 

Этим, как и некоторым другим его стихам, конечно же, место в антологиях русской поэзии. Но их почему-то там нет…

Примечательно, что в Союз писателей Евгения Ерхова рекомендовали такие замечательные мастера слова, как Виктор Боков, Василий Субботин и Ярослав Смеляков. Боков заметил его ещё во время службы в Сибири, в Томске. А Смеляков взял в свой семинар на одном из совещаний молодых писателей и, подводя итоги, пригласил заехать к нему на дачу в Переделкино за рекомендацией. Впоследствии Ерхов вспоминал:

«Приезжаю. Стучит печатная машинка. Я, понятно, разволновался. Как же – такой поэт (крупнейший поэт!) сидит, рекомендацию тебе готовит, надо же что-то сказать в порядке благодарности хотя бы. Я растерялся, ну и брякнул: «Ярослав Васильевич, а правду говорят, что здесь жил Фадеев?». Машинка сразу замолчала. Он поглядел на меня сердито, даже зло, потом сказал: «Вот здесь стоял диван, на котором он застрелился… Что ещё тебе надо?!» Ну, думаю, всё пропало. Но через какую-то паузу машинка опять заработала…»

В «молодогвардейском» трёхтомнике Смелякова есть строки, посвящённые Ерхову. Отмечая важность того, что в стихотворениях разных поэтов отображается жизнь сегодняшней армии, он заметил, что тема эта

«пока ещё слабо отражена в нашей большой поэзии. Приятно видеть, что молодые поэты, прошедшие школу армии и даже связавшие жизнь с нею и даже продолжающие службу в военной печати, в некоторой степени заполняют этот пробел. Тут в первую голову хочется назвать Евгения Ерхова, поэта сегодняшней армии по самой своей сути».

Конечно, такая оценка мастера дорогого стоит. И Евгений Иванович стремился её оправдывать. Да вот беда: взваливший звание одного из лучших армейских поэтов послевоенного времени, он мучительно долго приходил к, казалось бы, очень простому выводу: написать что-то выдающееся о невоюющей армии, о рутине повседневной учёбы и службы – невозможно. Он увольнялся в запас полковником, в пятьдесят лет, в 1986 году. Афганская война (в ту пору «поход за речку»), межнациональные войны горбачёвской поры и попущенные Ельциным «две Чечни» – были уже не его.

И тем не менее он оставил по себе добрую память – десяток поэтических сборников. В серии «Многоликая муза России» вышел его итоговый том – «После всего», редактором-составителем которого мне довелось быть.

 

ПРИСЯГА

 

Какое нынче небо голубое,

какая тишина стоит вокруг!

Как будто для торжественности строя

Торжественной природа стала вдруг.

 

«Я, гражданин…» –

звучат слова присяги.

И, встав под знамя, сердцем ощутишь,

что ты сейчас от ратной славы в шаге

перед лицом Отечества стоишь.

 

Ещё тревогу не сыграли горны,

но ты готов к ней,

                              как пружина сжат.

«Клянусь!»

                 «Клянусь!»

И на плечах погоны,

как две ладони Родины, лежат.

 

 

ШИНЕЛЬ

 

Легка в атаке и на марше,

на отдыхе – как пух, мягка.

На ней ни рядовой, ни маршал

не отлежал ещё бока!

Она в жару нас выручала,

не подводила в холода…

 

Вы походите в ней сначала

и возразите мне тогда.

 

 

ОФИЦЕРЫ

 

                                     Виктору Лосеву

 

Мы соберёмся, офицеры,

когда уложим спать солдат –—

у нас в запасе вечер целый,

и ночь свободная…

Виват!

 

Вдали от городов и весей,

близ обжигающих атак

и весел наш кружок, и тесен,

как пальцы, сжатые в кулак.

 

Плечами чувствуя друг друга,

и помолчим мы, и споём,

гортань, чтоб не смущала слуха,

случайным спиртом обожжём!

 

И погрустим – и нас ужалит,

бывает, изнутри слеза…

И это тоже на скрижали

никак не занести нельзя.

 

Всё, что с живыми станет с нами,

забвенью не хотим отдать,

чтоб и запечатлённым в камне

не идолами нам стоять!

 

 

В ПОЛЕ

 

Может, это и не маки,

а, уставшие лежать,

вышли красные рубаки

свежим ветром подышать?

 

Островок в кумач впечатан –

белый цвет иль белый плат,

ищут во поле девчата

не вернувшихся солдат?

 

Никнет марево в тумане

и сгорает на огне…

И уже иван-да-марья

попадаться стали мне.

 

 

* * *

 

А и было-то всего:

куст рябины у болотца,

сруб забытого колодца

да тропинка от него…

 

Проторил её не Бог –

не бог весть какое чудо.

Может, лешего причуда

завела в чертополох!

 

Но не думалось о зле, –

крепче связаны корнями

с добротой трава, мы сами,

всё живое на земле.

 

И стоял я не дыша:

без колодца,

без рябины

сразу стали бы пустыней

поле, Родина, душа.

 

 

КРЫЛЬЯ

 

               По преданию, первым на Руси человеком,

               попытавшимся взлететь, был некий смерд.

               Смастерив крылья из веников, он бросился с колокольни.

 

Дерзость смерду

обернулась смертью –

знать, с ума нечистая свела.

Мужики по венику,

                          чуть смерклось,

растащили два его крыла.

 

За полночь затапливали бани,

нагоняли пар под потолок

и переставали быть рабами,

только заберутся на полок!

 

Кровь играла, распирала вены –

то к лицу прихлынет, то к рукам.

И со свистом сатанинский веник

богохульствовал по мужикам.

 

Что их ждало? Цепи да остроги.

А пока судьба была легка!

И совсем не думалось о Боге,

и самим хотелось в облака.

 

Не были они на славу падки,

но обида каждого брала…

И торчали из спины лопатки,

точно два обрубленных крыла.

 

 

НАДПИСЬ НА КНИГЕ

 

Писать стихи – нетрудная задача:

была бы мысль.

К тому б ещё – и зряча!

Сам, как Гомер,

ты можешь быть и слеп,

но зрение для мысли – это хлеб.

Добыть его,

и чтобы был пригоден,

не тщись, чудак, —

то промысел Господень!

 

 

ДВОЕ

 

Окликнул…

                Вздрогнула. Узнала.

Не обернулась. Не смогла.

Ушла. Надеяться устала.

И не ждала… Не солгала.

 

Не догонял. Глядел, надеясь:

вернётся!

               вскрикнет!

                                 обоймёт!

Прижмётся, радуясь и греясь.

Простит, жалея.

И – поймёт.

 

Стоял. Отчаивался. Злился.

Негодовал и ревновал.

И знал: ещё не возвратился.

И возвратится ли – не знал.

 

 

* * *

 

Все мысли – о тебе, и о тебе все сны.

Как ты живёшь теперь, чем дни твои красны?

Числом в календаре? Печалью обо мне?

Синицей на заре, лепечущей в окне?

 

А у меня одно и то же каждый день:

черно моё окно, повёрнутое в тень.

Как солнышко ушло, так и сгустилась мгла,

насупясь тяжело из каждого угла

 

Обвыкнусь или нет? – вопрос меня знобит.

Иду искать ответ на капище обид.

Там, на решенья скор, найду изъян в судьбе,

но не тебе в укор, а самому себе.

 

«Жив?» – спросит воробей.

«Жив!» – подтвержу кивком.

Усядется, злодей, на древе родовом

и держится, как брат, не помня никого.

А я тому и рад – как жил бы без него?

 

«Жив?» – принесёт привет,

И жизнь вспорхнёт во мне.

В России света нет – откуда быть в окне?

 

 

* * *

 

Любовь? Любовь!

Не просто поманила,

а позвала навзрыд, – не отказать.

 

И вот стою:

Развёрстая могила,

и некому, и нечего сказать…

 

 

* * *

 

Мой дом, мой сад, моя тропинка,

ведущая куда-нибудь…

Какая старая пластинка,

Не надоевшая ничуть!

Её с утра заводит память

и теплит угольком в золе, –

и прослезит, и остограммит,

да и удержит на земле…

 

 

ПОПЫТКА ЗАВЕЩАНИЯ

 

                                                     Р.Е.

 

Ни креста на могиле, ни камня не надо.

Если ж сердце в тебе содрогнётся:

– Родной! –

ветку ярой калины из нашего сада

посади безо всяких примет надо мной.

 

Предоставь её ветру, дождям и метелям,

ведь и сам я не в холе стесняющей рос,

потому и легко привыкалось к шинелям,

и на мне проверялись они на износ!

 

Что поделаешь, выпало счастье лихое.

И любовь не накатанным трактом прошла:

нам с тобой на две жизни хватило с лихвою, –

аж до донышка каждому сердце прожгла.

 

Что мне рай или тощие рощицы ада, –

жил земно, по-земному хочу истлевать!

И душа горькой ветке окажется рада…

Где ещё о себе тебе погоревать?

 

Пусть растёт она, сил набираясь, кустится,

из листвы вытряхает пичужек в рассвет!

Может быть, и твоя здесь душа угнездится,

и откроется: вечной разлуки-то нет.

 

А томит нас тоска журавлиного клина,

и зовёт, простираясь от сердца до звёзд.

И ярится под нашим окошком калина,

невесомо кружа с колыбельками гнёзд.

 

Накануне 70-летия Евгения Ивановича я взял у него интервью для войскового журнала. Думаю, его фрагменты интересны и сегодня, поскольку проливают свет на многие страницы его творческой и человеческой биографии.

 

---

 

 

– Родился я в степной глуши на стыке Оренбургской, Куйбышевской и Саратовской областей. До Волги очень далеко. Я даже когда-то написал:

Родина моя – невидная,

незавидная совсем:

лесу мало до обидного,

речка по колени всем…

Началась война. Отца взяли на фронт, а мать, устраивая свою жизнь, вышла замуж через год. Я остался с бабушкой. Старушка не могла меня содержать, конечно. И был я отдан в детский дом.

Иногда мне приходится слышать, что детдом – это хорошая школа. Я бы так не сказал. Семья – вот школа жизни. Я был этим обделён. Помнится, став лейтенантом, получил первую зарплату и даже не знал, что с ней делать, как распорядиться. Жизненного опыта – никакого. Поэтому и писать, и читать литературу по-настоящему начал только в армии, когда стал курсантом Томского пехотного командного училища. В 1955 году.

– От детдома до армии немалый жизненный промежуток…

– Верно. Я закончил среднюю школу в городе Чапаевске, это в сорока километрах от Куйбышева. Как и у многих сверстников, чьи отцы погибли на войне, у меня было большое стремление идти служить. Но всё оказалось не так-то просто: призывали тогда с девятнадцати. Так что поначалу я поступил в теплотехнический техникум, и когда достиг необходимого возраста, явился в военкомат, попросил призвать. Военком пошёл навстречу и направил в военное училище – Томское пехотное, общевойсковое. Потом оно стало называться командным, имени маршала Шапошникова.

— Выходит, главное – служить, а уж где и кем – решал военком?

– В общем-то да. Я по этому поводу написал такие строки:

Пехота? Ну здравствуй, пехота.

Хоть не был с тобою знаком,

любителя пешего хода

во мне угадал военком.

Вот так и шёл я около тридцати лет по армейской стезе. Начинал путь курсантом, завершал полковником.

В армии начал писать. Первое моё стихотворение было напечатано в «Красной звезде». Это пятьдесят восьмой год. Послал его туда собкор этой газеты по Сибирскому военному округу поэт Леонид Решетников. Полковник Решетников. Потом он вызывал меня на совещание литераторов в Новосибирск.

Всё это подтолкнуло к более серьёзной работе. И в результате в Томске в 1963 году вышла моя первая книжка стихов «В гостях у солнца». К тому времени я окончил училище, стал лейтенантом.

– А распределили куда?

– В ту пору в Томске только-только создавался округ ПВО. Меня в него и направили. Но, честно говоря, не хотелось мне уезжать далеко от Томска: я писал, начал печататься в альманахах, подумывал о заочной учебе в Томском госуниверситете. И когда узнал, что набирают офицеров во внутренние войска, подал рапорт.

– Но ведь и тут никто, наверное, не гарантировал службу именно в древнем сибирском городе?

– Да. Но я уже и книжку выпустил, и в университет поступил.

– А потом?

– А потом меня по службе перевели под Москву, в прославленную дивизию имени Дзержинского.

– А с чего бы это вдруг у детдомовского паренька, росшего в тяжёлые послевоенные годы, проявилась тяга к литературе, к поэзии?

– Я и сам не могу определить, откуда она. Причём тяга-то двойная – и к армии, и к писанию. В нашем роду не было профессиональных военных. Возможно, боль за отца притянула меня в училище. А писать начал… Курсантские годы, первая влюблённость… Писал в стол. А потом было совещание молодых армейских поэтов. А перед тем я посылал стихи, корреспонденции в окружную газету. Там и приглядел меня Решетников…

Откровенно скажу, в моё время служба во внутренних войсках не многих вдохновляла на написание стихов. Да ведь и войска состояли в основном из конвойных частей, частей по охране мест заключения. Какая уж тут романтика? Уже работая в журнале «На боевом посту», я написал поэму «На правой стороне» о солдатах-конвойниках, их жизни и службе. Предложил поэму нашему журналу. Её приняли в штыки, редколлегия зарубила на корню. И лишь спустя годы, после перестройки всё же удалось её опубликовать. Но я не о трудностях печатания, а о том, что порыв писателя честно, правдиво высказаться не всегда поддерживался. Даже в своей войсковой печати.

– Так ведь порой «особо бдительные товарищи» цеплялись вообще неизвестно к чему.

– И всё же мне в жизни везло. Большие прекрасные поэты участвовали в моей судьбе. Каждый из них так или иначе повлиял на меня. А мои старшие товарищи по службе?! Вот, например, ротный в училище капитан Завиртан. Что греха таить, солдатик детдомовский – не сахар. В самоволку бегал. Это дело усекли. Вызывает меня ротный, перед ним лежит газета Сибирского военного округа с моими стихами. Листает он её и говорит: «Ну как же тебе не стыдно? Ты пишешь о присяге, что погоны на твоих плечах напоминают две ладони Родины. А как себя ведёшь?» И хоть дело было в летних лагерях, и бегал-то я в госпиталь к девчатам, слова ротного так пристыдили, что запомнил на всю жизнь. Стыд… Меня никто ещё не заставлял так глубоко осудить себя, а это пострашнее любого сурового наказания.

– А как сложилась  творческая судьба после увольнения в запас?

– По рекомендации одного из моих наставников – Егора Александровича Исаева я пришёл на работу в Союз писателей России. Пять лет был ответственным секретарём по военно-художественной литературе. Я имел дело с людьми, пишущими об армии, в том числе и служащими в ней. Отсюда участие в семинарах молодых армейских, войсковых литераторов. Через них прошли многие талантливые офицеры, прапорщики войск. Затем работал в Международной ассоциации писателей баталистов и маринистов, в Объединённой редакции МВД,  в журнале «Автомобильные дороги».

Выходили книги стихов. Последняя «Искушение воли» была выпущена Московской городской организацией Союза писателей России.

– Если раньше многие писатели сетовали на всевластие идеологической цензуры, то когда её не стало и вроде бы нет закрытых для творчества тем, все вдруг поняли, что куда больший гнёт испытываешь от власти денежного мешка. «Рынок сам разберётся, что нужно, что нет; что хорошо, что плохо», – рассудили в верхах. И вот результат. Если взглянуть сегодня на стеллажи, отведённые поэзии даже в крупнейших магазинах Москвы, то складывается мнение, будто в ХХ веке никто и не писал стихов кроме Цветаевой с Бродским, Евтушенко с Высоцким, Рубальской с Дементьевым да ещё, пожалуй, кучки «смехачей».

– И Пушкин писал при цензуре, и Лермонтов. И ничего – обходили рогатки. Любой нормальный писатель обойдёт их и донесёт правду до читателя. К тому же совсем не зря Владимир Соколов заметил: «Писатель должен быть закрепощён,/ Чтоб ощутить достойную свободу…».

Сегодня же всё дозволено. Собственно, не надо быть писателем – строчи, что хочешь. В интернет загляните – казалось бы, море разливанное, океан талантов. Ан, нет. Да и настоящий писатель в этой массе просто теряется, его нет.

– Обычно к круглым датам подводятся итоги: отмечается достигнутое, намечаются перспективы, обсуждается то, что сделать не удалось. С чем подходишь к своему юбилею?

– С острым ощущением того, как много я недополучил в детстве. Всё-таки с основами культуры надо соприкасаться с самого раннего возраста. А в остальном… Какие-то стихи получились, какие-то мысли, чувства удалось донести до читателей… Далеко не всё, но что-то и я сумел сказать.