Феодосий Савинов как пророк революции

№ 2025 / 46, 20.11.2025, автор: Илья ВЕРШИНИН

Совпавшие в нынешнем году два юбилея одного и того же человека остались, увы и ах, почти незамеченными. Речь идёт о 160-летии со дня рождения и 110-летии с момента смерти вологодского поэта Феодосия Петровича Савинова. Почему мы решили заговорить именно о нём?

Редко в истории отечественной литературы бывают ситуации, когда поэт или писатель выступает в роли Кассандры. Однако, случается. Известен факт: поэт-футурист Велимир Хлебников вычислил наступление Октябрьской революции с точностью до года. Не так далеко ушёл от него его коллега по цеху футуристов Владимир Маяковский, когда в одной из своих поэтических проповедей произнес известное пророчество – «Грядёт шестнадцатый год». Он ошибся всего лишь на год. Максим Горький, чувствовавший литературу как живой организм, хорошо знал цену таким людям. Поэтому упомянутого Маяковского сравнивал с ветхозаветным пророком Иезекиилем.

 

 

На долю Феодосия Петровича Савинова таких горьковских приговоров, к сожалению, не выпадало. Он и прожил-то всего 50 лет! Наоборот, этого скромного поэта, уроженца города Тотьмы Вологодской губернии, часто обвиняли в подражаниях то поэту Николаю Некрасову, то народному сказителю Ивану Никитину. Дело доходило до того, что ему прямо говорили: ваш язык как сочинителя заметно устарел.

Однако сегодня, глядя на его творчество уже с высоты 21-го века, можно сказать, что Феодосий Петрович был не только талантливым поэтом, но и пророком, который смог через призму своего дарования переосмыслить прошлое, осознать настоящее и угадать революционное будущее. Впрочем, поэты и сами были во многом пророки. Как писал писатель, философ и священник Валентин Свенцицкий, «как бы ни жил поэт, его творения имеют для человечества пророческий смысл, ибо в своих произведениях он показывает людям красоту, не зримую для обыкновенных глаз».

Можно сказать, что всей своей поэзией он уловил если не весь 20-й век, то точно события 20-х и 30-х годов. Его философская и социальная поэзия даёт понять, почему революция, годовщину наступления которой мы недавно отмечали, была не чьим-то заговором, а процессом, имеющим в своей основе вполне объективные и во многом народные причины.

Савинова не случайно обвиняли в подражании Некрасову. Его и на самом деле очень многое роднило с этим выдающимся современником. Поэтому без влияния последнего, естественно, дело здесь обойтись никак не могло. Как и у Некрасова, в творческом мире Савинова «проза жизни» удачно соседствовала с фольклором и вступающей с ними в игру «музыкой романса». Связь с фольклором и романсом привела обоих поэтов к тому, что некоторые наши композиторы смогли не просто положить их народную поэзию на музыку. Как некрасовские «Коробейники», так и савиновское «Родное» (его произведение, положенное на музыку) современники и потомки ошибочно оценили как коллективное народное творчество. Такое признание говорит о многом!

Впрочем, Савинова и Некрасова сближал не только творческий метод, но и похожие биографии. Если у Некрасова не складывались отношения с родным отцом, то Савинов так же не ладил с деспотичным отчимом, у которого были свои любимые дети. Также оба поэта в момент своего отрочества и юности нападали с сатирами на гимназии, в которых учились, и задирали в них своё педагогическое начальство. По этой причине Феодосия исключили из седьмого класса. Это больно ударило по нему. Однако в дальнейшем его ждали не менее серьёзные испытания: юнкерское училище, работа сначала чиновником, затем корректором, жизнь в Москве, психическое расстройство личности.

Однако вся эта «бытовая шелуха» не шла ни в какое сравнение с тем, как поэт переносил в свою творческую Вселенную переживаемую им эпоху. Очевидец своего времени, Феодосий Петрович не принимал действительность царского времени ни в 70-е, 80-е и 90-е годы ХIХ века, ни в первое пятилетие ХХ века. Как и у Некрасова, фактом, от которого он с неприятием отталкивался, были страдания русского народа.

В сборнике «Стихотворения», который был издан в 1887 году, к своей трагической теме Савинов подводит читателя не сразу. Он начинает разговор со «всеобщего зла» как маркера его времени, после чего идёт на определённое снижение и отсылает читателя к его первопричине. Она описывается в виде нарядной глупости и фальшивых улыбок его современников. После этого, так и не дав своим читателям-современникам, как следует, опомниться, он погружает их в мир «тяжкого гнёта житейского креста». В стихотворении-посвящении С.Н. Кратцу он уже сгущает атмосферу современности и применяет особый приём: переводит настоящее в область прошедшего. Всё это, возможно, было продиктовано цензурными соображениями: не мог Савинов писать о настоящем, в котором обычных крестьян не считали за людей и могли выиграть или проиграть в карты, в столь уничижительном тоне. Но оно считывается буквально в каждой строке выше упомянутого стихотворения:

 

Было достаточно горя и слёз,

Крови немало лилося собратий,

Было немало несчастий и гроз,

Срублено много невинных, бездольных,

Много страдальцев в могилу ушло,

Были рабы, был и стон подневольных,

Долго царило всесильное зло.

 

Тем более что в других произведениях о прошлом (очень далёком) он пишет с некоторой ностальгией – как об утраченном. Плач о «всесильном зле», современником которого он являлся, Савинов в иных произведениях сборника доводит до патетики античной трагедии. Так, в стихотворении «Благослови» мы читаем:

 

На бой со злом меня благослови,

И дай мне сил отвергнуть поклоненье,

Богам вражды, ликующим в крови.

 

Весь пафос подобного рода высказываний говорит о том, что страданиям русского народа Савинов придавал не второстепенное значение. Какой выход находил поэт из ситуации? Опять же, привычным переходом из одного положения в другое. Творчески этому злу Савинов противопоставлял мир своей чувственной и нежной поэзии, которая, кажется, была бесконечно далека от «ликования в крови». От зла он уводил своих читателей в «искусство для искусства», где встречалось так много хорошего и прекрасного, что об остальном можно было забыть. Какие, казалось бы, могли быть негативные восприятия действительности, когда лирический герой Савинова переживает столь благостно-воздушное состояние духа: «Тишине не шелохнется ничего вокруг.… И от сладкой неги замирает дух».

Читая его строки о «Божьих людях», можно и вовсе себе представить, что никакого «всесильного зла» Савинов, проживая в 19-м веке, не замечал. Ведь есть у него и такие духовные, отрешённые от материального мира строки:

 

С богомольцами, людьми странными,

Тихо катятся в храмы Господнии…

На Москве – на реке на привольной

Ветерок тихоструйный проносится

И колышутся близ хором царских

Лодки маленькие, челны рыбачьи…

 

Однако, как бы сладко ни жилось в мире грёз, всё это время автор не забывает о страданиях своего народа. И хотя лирический герой, от чьего имени говорит стихотворение Савинова «Тишь святая», представлен гусляром и кланяется как рыбакам, так и боярам, из произведения ясно, что это никакое не торжество «чистой поэзии». Образ «тихоструйного ветерка» явно переводит читателей в ту систему поэтических образов Савинова, которые отсылают их к иной жизни, которая должна, по его мнению, вот-вот возродиться в сознании русского народа. Что здесь имел в виду Савинов – народную революцию, народный бунт или простую смену власти, отгадать не так-то просто.

Однако частые перепевы на одну и ту же тему позволяют предположить, что эти приемы – не какая-то случайность из жизни физиолога-натуралиста. Примечательно, что переход к этой теме-проблеме Савинов осуществляет весьма интересным и необычным образом. Как в первом случае он одним движением поэтической руки (естественно, воображаемой) переводит читателя от «вселенского зла» к миру чувств, так от грез и снов он обращает его вновь к существующей реальности, ошибочно называемой некоторыми монархистами «Россией, которую мы потеряли».

Более того, Савинов своими стихами призывает народ к чуть ли не революционному пробуждению. Например, в стихотворении «Гусляру» его лирический герой произносит бунтарско-разинское восклицание: встань, гусляр, пробудись! Такие же мотивы встречаются в стихотворении «Песни грозы»:

 

Ты взойди, воссияй

Солнце знойное

Помоги нам найти

Правду сильную.

Помоги разогнать тьму могильную.

 

Конечно, при наивных рассуждениях можно отнести «воскресительные» и «замогильные» мотивы в творчестве Савинова к чему-то иному и совсем не революционному, так как прямых призывов к бунту в его поэзии вы не встретите. Или – почти не встретите. Но, во-первых, всё это писалось в подцензурное время, когда в открытую ничего говорить было нельзя, да и язык поэзии – преимущественно язык косвенный. Во-вторых, некоторые строки стихотворений Савинова всё же характеризуют это «иное». Это «иное», согласно усвоенному нами почерку поэта, познаётся не в высказывании, а в движении отчётливо выступающих образов. Сначала у автора это проступает в виде узнаваемого образа луча света в тёмном царстве, или, если пользоваться метафорами самого Феодосия Петровича, в замогильном царстве. Ясное дело, что этот луч отсылает нас к знаменитой статье Николая Добролюбова «Луч света в темном царстве» по поводу знаменитой пьесы Островского «Гроза».

Кроме того, этот образ луча, света и ближайшего счастья, которые должны вот-вот прийти на смену все пожирающей темноте, представлен не в одном, а в нескольких стихотворениях Савинова. А в поэзии повтор – это не просто повтор, а намёк. Сначала мы нагоняем этот образ-луч в таких, казалось бы, совершенно невинных строках – «Счастье близко, недалеко, / И жизнь сильна, и хороша». Затем встречаем в стихотворении «Вера», где мечты о луче принимают более конкретные очертания, так как вступают уже в вечный спор с современным бытием: «Что желаю для нея / Иного лучшего жития, / Что я не зла богам молюсь, / А к свету яркому стремлюсь».

В уже процитированном стихотворении Савинова «Тишь святая» этот образ света и счастья и вовсе переходит в фактическую демонстрацию социалистических идеалов, воплощение которых, как, по всей видимости, думал автор, – не за горами:

 

Напевала думки

Чудные она:

Думки о всеобщем

Счастье на земле

И о свете ярком

В непроглядной тьме

 

Думается, к каким идеалам призывал своих читателей Савинов, доказывать и прояснять не нужно. Если не к коммунизму, то, как минимум, к социализму. Однако Савинов тем и интересен, как художник, что свои мечты о будущем облекает в самые разные одежды. В «Песнях другу» этот идеал представлен у него в виде розы без шипов. Но каким идеалом видел революционное будущее Савинов? Осмелимся предположить, что как Блок – в виде стихийного, почти музыкального начала. Правда, одновременно с этими намеками поэт передаёт читателям и свой призыв: надо действовать! В «Песне», обозначив чуть ли не по-ленински свою позицию – «этим вы пробудите сердца», Савинов пишет: «Но за дело – стойте смело».

В одном из стихотворений в грозных буйствах природы он, почти как Блок, видит не какие-то катаклизмы, а прямую постановку вопроса происходящего:

 

О, нет! Отрадное я вижу в нём знаменье,

Ни гроз, ни бурь в нём нет следа,

В нём лишь вопрос поставлен

на решенье:

– Или теперь, иль никогда.

 

Удивительным образом, но эти строки предугадывают знаменитое выражение Ленина: вчера было рано, завтра будет поздно. Этот призыв к сопротивлению духу торговли и тьмы, а данные понятия для поэта выступают как синонимы, встречаются нам и в другом стихотворении Савинова – «Непокорный». Его герой, в отличие от многих и многих своих современников, так и не склоняет свой головы перед людской неправдой и из-за этого вынужден ходить в одном рубище, о чём красноречиво свидетельствуют следующие строки: «За то и встречен ежечасно / Презреньем, смехом и враждой, / Зато и мучится ужасно / В бореньях с горем и бедой». Таким образом, действительность поэту рисуется таковой, что его «новые люди» прежде, чем бунтовать, должны сами, чтобы не было беды, пройти через горе.

В стихотворении «Думки» у Савинова тоже присутствуют призывы к народному бунту. По своему духу они напоминают известные строки из стихотворения Пушкина «Узник», написанные во время его нахождения в кишинёвской ссылке в 1822 году: «Сижу за решеткой в темнице сырой»:

 

Душно в клетке… дайте волю,

Дайте жизненный простор,

Чтоб встречал повсюду долю,

Счастья полную, мой взор.

 

Однако, устремляясь всеми своими образами, словами, повторами, звукописью к мечте о грядущем рае царства необходимости и свободы, автор не обходит стороной и предстоящие трудности. Ведь Феодосий Савинов, как сын полицейского служащего, прекрасно понимает, как отстоит он от народа. Поэтому он задаётся вполне естественным в данном контексте вопросом: а поймёт ли их в действиях народ? Таким образом, одна из главных проблем, которую ставит своими произведениями Савинов – возможное в будущем непонимание воли народа. В стихотворении «Перед толпой» этот водораздел наиболее ощутим:

 

Я говорил про силу идеала

Я звал на подвиги людей,

Но на призыв толпа мне отвечала

Лишь криком торгашей.

 

Иногда, словно предчувствуя эти проблемы, поэт нападает, как он считает, на фарисеев бунта и революции. Этому контингенту, в отличие от подлинных революционеров, Савинов с самого начала относится скептически. В стихотворении «Орлы» эти мысли выражаются через прямую декларацию:

 

Рады счастье дать

Нашим знанием

И в тупик встаём

Перед страданием.

Стоны ближнего

Слышим громкие,

Но идём от них

Мы сторонкою.

 

А в стихотворении «Хлеба и зрелищ», тоже, опять-таки, таким же прозаическим языком, рисует модель возможных последствий бессмысленного и беспощадного русского бунта, если он окажется не достаточно сближенным с народной волей. В нём, как на ярмарке, представлены два вида воплей, вечно молящих всеправедное небо – это «правда голодных» и «правда сытых». Порой при чтении стихотворения складывается впечатление, что эти две «правды» никогда не примирятся и в конечном итоге поглотят друг друга. Праведный бунт, по мысли Савинова, и должен преодолеть эти перекосы. Процитируем часть произведения:

 

Голодных стоны раздаются:

«Нам хлеба нужно, хлеба, хлеба!»

А люди сытые взывают,

Не зная голода тревоги,

И тоже небо умаляют:

«Поближе зрелищ, зрелищ, боги!»

 

В этом потрясающем шестистишии содержится огромная величина революционного пафоса поэта: бунту требуется не только осознание людьми своего трагического положения, но и поддержка голосом души, или, если говорить более откровенно, вера в дело. Ведь не случайно в одном из стихотворений Савинов доходит до такого фактического объяснения этой проблемы: «И снова веруешь глубоко, / И снова чувствует душа, / Что счастье близко, недалёко». В своих диалогах с читателями Савинов словно бы задаётся вопросом: как нам сделать так, чтобы уловить своим шестым чувством музыку будущего? И для этого он рисует это будущее в виде огромной картины народного чувства, где мысли всего «непокорённого» должны слиться с видениями природы. И он на уровне своих поэтических текстов осуществляет, как художник-демиург, это слияние:

 

Посмотри – луна явилась

В сонной тиши синих вод,

В полном блеске отразилась,

Серебром вода течёт.

Посмотри – луна затмилась,

Вся ушла за облака.

Посмотри – как огорчилась,

Потемнела вся река.

 

Один из исследователей творчества Савинова Леонид Каленистов, на наш взгляд, совершенно ошибочно писал в 1967 году (в нашей газете – «Литературная Россия»), что выход из грусти настоящего Феодосий Савинов видел в прошлом. Если он и обращался к прошлому, то в духе исторического сопряжения. Многие писатели, современники Савинова, пытались через обращение к прошлому предугадать будущее. Потому и Блок, предчувствуя революцию, писал о Куликовской битве. Феодосий Петрович предчувствовал бунт и, желая предупредить беду, всячески боролся с идеей покорности, как торговлей и фарисейством, через прошлое. Читаем у него:

 

Фарисействуя и строя

Планы жизни семьянной,

Рады ездить, повинуясь

Лени пошлой и позорной.

Фарисействуя и строя,

Планы жизни семьянина,

Наставлений Домостроя

Дома держимся поныне,

Рассуждая с дельным видом,

Мы торгашество бичуем

И с нахальством беспредельным

Тут же чувствами торгуем.

 

Савиновское местами ироническое, местами критическое понимание «Домостроя» говорит о следующем. Отсылая к древности (ведь явно, что он говорит о временах, когда ещё не было «Домостроя»), автор ни в коем случае не стоит за идею «нам нужен царь». Как явствует из других его стихотворений самого первого сборника, этому он противопоставляет волю – вечного противника лени и торговцев душой. Поэтому именно из этого сна и лени он и пытается высвободить своего современника, когда в стихотворении с таким же названием зовёт его «в зелёный лес, в пахучий лес». Общие интонация и настрой этого произведения роднят его с повестью русского писателя, одного из «серапионовцев» (литературная группировка «Серапионовы братья») Николаем Никитиным, ныне, к сожалению, забытым. В его романе «Рвотный форт» народная правда русского народа, выступающая против гнёта капитализма, ассоциируется не с городом, а с лесом и его повадками.

Так же проявляется русская стихия и в стихах Савинова. Поэт не пишет, а словно ловит музыку будущего бунта и пытается согласовать с ним свои представления о жизни. И здесь в каждом вздохе, каждом слове поэта чувствуется та воля, к которой он зовёт своих читателей, когда противопоставляет её шаблонному укладу «Домостроя»:

 

И при звуках тех жизнь привольная,

Что любви полна, в душу просится,

Правда в песне той непроданная,

Как всегда, светла

Без дурной черты.

Только Русь одна, Русь сермяжная

Так пропеть могла

Про свои черты.

 

«Минувшее», в котором Феодосий Савинов пытается отгадать будущее избавление от рабства, наряду с этим, как следует из его образных высказываний, таит в себе очень много загадок. «Как много прошлого в его тени сокрыто, / Того, что не придёт назад», – именно эти сомнения обозначает автор в виде вопроса. И они же заставляют автора «будить гусляра», чтобы он смог открыть «завет стародавних годов, ненавидящий кривду жестокую». Ответ на вопрос, как жить дальше, у автора очевиден: пробуждать волю нужно начинать со своей души, изнутри себя, изменяя свой масштаб. В стихотворении «Гусляру» этот призыв звучит во всю ширь или, как говорил о таких ситуациях Маяковский, «во весь голос»:

 

Чтобы, внимая твоим громогласным струнам,

Мы исправили б жизнь непристойную,

И на Божий бы свет, отдохнув от скорбей,

Вновь очами бы весёлыми глянули.

(…)

Чтобы каждый из нас, полон тёплой любви,

На несчастье собрата откликнулся.

 

Феодосий Петрович написал не так уж много стихотворений. Кроме того, часть из них, как принято считать, «ходила в рукописи» и, увы, бесследно исчезла. Но самое известное его произведение, которое дало ему какое-никакое, а всё же бессмертие, это – «Песня о Родине». В своё время она была положена на музыку. И то, что это соединение оказалось возможным, имеет свою вескую причину – оно вобрало в себя как идею Родины и воли, так те черты народного бунта и протеста против действительности, к которым пытался Феодосий Савинов прикоснуться. Причём, в двух видах – и как просто наблюдатель, и как человек очень глубокой и тонкой поэтической натуры.

 

 

Если читать медленно и очень внимательно это стихотворение, оно содержит не только слова любви к Родине, хотя это немаловажно и занимает особое место в творческом наследии Ф. П. Савинова. «Пения жаворонка» и «трели соловья» отсылают нас к его же строкам об «ином счастье», которое, кажется, вот-вот наступит в жизни простого народа.

«Свист соловьиный» через «душистую ночь» ведёт нас к стихотворению «Картина», а там через «образ тиши» (тишь святая) к думкам «о всеобщем счастье на земле и свете ярком». Можно также предположить, что «думки» Савинова отсылают отчасти к «Думам» Рылеева. Это, впрочем, предположения, не имеющие точного подтверждении. Однако одно по прочтении поэзии Савинова нам ясно точно: «русские порядки» и «дедовские обеты», о которых в стихах поэтом словно невзначай было сказано, отсылают нас к определённому контексту и уж точно не поют о настоящем. Феодосий Савинов предчувствовал революцию, как глубокую перемену во всех сферах человеческой жизнедеятельности в России, понимал её не с точки зрения марксизма, а скорее как Борис Пильняк: в качестве возвращения России в XVII век и освобождения её от петровского рабства. В приоритете его взглядов были общинность и коллективизм, а не монархия.

Полной цитатой самого известного стихотворения Савинова – «Родное» – мы и закончим обзор его творчества:

 

Слышу пение жаворонка,

Слышу трели соловья…

Это русская сторонка,

Это – Родина моя!

 

Вижу чудное приволье,

Вижу нивы и поля…

Это – русское раздолье,

Это – русская земля!

 

Слышу песни хоровода,

Звучный топот трепака…

Это – радости народа,

Это – пляска мужика!

 

Коль гулять – так без оглядки,

Чтоб ходил весь белый свет…

Это – русские порядки,

Это – дедовский обет.

 

Вижу горы-исполины,

Вижу реки и леса.

Это – русские картины,

Это – русская краса.

 

Всюду чую трепет жизни,

Где ни брошу только взор…

Это – матушки отчизны

Нескончаемый простор.

 

Илья ВЕРШИНИН,

прозаик, литературовед,

соискатель Института мировой литературы РАН