Где искать радость, если поезд идёт по кругу?

№ 2026 / 12, 27.03.2026, автор: Александр ЧИСТОБАЕВ (г. Санкт-Петербург)

В центре повести Михаила Серебринского («Нева», 1/2026) молодой человек Ангарский, который выбрал себе фамилию сам (отказался от материнской и отцовской). Автор встраивается в традицию: Онегин, Печорин, Ангарский; герой не знает, куда себя применить, мечется между европейской (Петербург) и сибирской частью России. С одной стороны, это симптоматично: идея повести становится прозрачной, с другой стороны – это слепок с действительности – при таком взгляде произведение не надо рассматривать в контексте судеб Родины. Образ главного героя – проводника Ангарского – вышел однозначным, в смысле последовательным, но в некоторых моментах неубедительным – он помнит наизусть, какие стихи посвящал ему друг Медяк, а также катрен из Блока. В этом смысле Ангарский вышел более литературно подкованным, нежели его товарищ писатель Медяк. Возможно, это связано с тем, что автор вкладывал свои мысли в уста Ангарского.

 

 

На фоне персонажа-проводника, весьма аналитично мыслящего, герои Серебринского словно подтверждают утверждение Александра Проханова, согласно которому у россиян магическое мышление: Маша, возлюбленная главного героя, его сослуживец Веня считают себя проклятыми. Маша – предмет невзаимной любви проводника – коррелируется со «злой японской куклой» – Софьей Петровной Лихутиной из романа Андрея Белого «Петербург» (1913):

«Она всё её оставалась хрупкой японской куклой, у которой слёзы подобны чёрной туши».

Она также играет с чувствами протагониста, как Лихутина с чувствами Аблеухова. Не могу не процитировать в этой связи Андрея Белого:

«Но Софья Петровна мучительно укусила до крови губ её искавшие губы, а когда Николай Аполлонович растерялся от боли, то пощёчина звонко огласила японскую комнату. – «Уу… Урод, лягушка… Ууу–— красный шут». Николай Аполлонович ответил спокойно и холодно: «Если я – красный шут, вы – японская кукла…»

Нетрудно заметить (для читавших текст Серебринского), что паттерны поведения между молодыми людьми в обоих произведениях тождественны. Если автор «Проводника» осознанно ориентировался на Magnum opus Андрея Белого, это весьма похвально. С другой стороны, Маша Михаила Серебринского – типичная la femme fatale. Здесь, кстати, автор чётко запечатлел срез эпохи: 20-30-тилетние барышни XXI в. действительно увлекаются японской культурой и Востоком вообще. Здравствуй, Серебряный век!

Так что Маша и Веня как персонажи вышли наиболее убедительными. Раскрытие характеров удалось. Да и как не удаться, если произведение презентует собой признаки романа становления, нежели то, что сам автор указал в подзаголовке – «повесть-гротеск». Гротески-арабески традиционно восходят к мистическим историям. Вспомним Эдгара По и петербуржские повести Н.В. Гоголя. Кстати, насчёт топонимов: «Это недалеко от Петербурга, под Всеволожском». Вряд ли 25-летняя барышня будет использовать в смс-переписке Петербург, скорее – Питер. И её пространные письма – скорее дань эпистолярному жанру (прихоть автора), нежели отражение современной действительности. Здесь меня, конечно, восхищает желание Серебринского показать мультижанровость произведения. Эпизод с двумя незаконно приобретшими билетами студентами вполне претендует на криминальный детектив, только данную сюжетную линию автор либо «бросил», либо умело вплёл в ткань повествования. Образ студентов содержит большой потенциал раскрытия, интригу для читателя.

Насчёт персонажей-функций. Женя – агрессивный ухажёр Маши – разговаривает, как будто он из 1970-х:

«А ему – идти бы себе с миром, и мне на глаза не попадаться», «Зубы хочешь пересчитать?».

Мама Ангарского вышла карикатурным персонажем (назвала мопса именем сына), но данного эффекта автор и добивался. Также эскизно намечены китайцы (они действительно массами передвигаются в наших поездах, автор уместно подметил), узбеки, буряты, но, повторю, эскизно. Вообще Михаил Серебринский мог бы и дать социальный комментарий: миграция, преступность и т.п. Хотя с другой стороны, получился бы совершенно иной жанр…

Автор мог продемонстрировать шаманские верования малых народов, рассыпанных по ткани произведения (к вопросу о магическом мышлении Вени и Маши). В этом смысле Балдар Цыранович – начальник производственной практики Ангарского – напоминает Бостона из романа Айтматова («Плаха», 1986), но он дан как персонаж-функция. С другой стороны, герой проходит мимо таких Балдаров, как поезд – метафора современной России у Серебринского. Их характеры не надо расписывать, как, например, характер друга Ангарского – писателя Медяка. Медяк – архетип современного писателя-функционера. Правда, это звучит несколько комично, писатель-функционер в представлении интеллигенции – разжиревший, обрюзгший начальник, а Медяк – практически одногодка Ангарского, и он только «на подхвате» у администрации местного Дома писателей. Здесь автор мог бы передать опыт персонажам, они могли бы рассказать, чем им приходится заниматься при литературных боссах Петербурга.

Насчёт архетипов и магистральных образов повести. Здесь автор не новатор: образ России как гигантского поезда успешно воплотил Иван Шмелёв («Кровавый грех», 1937, рекомендую ознакомиться тем, кто ещё этого не сделал). С другой стороны, поезд автора ходит по кругу. Персонажи даже шутят и называют маршрут каруселью. Серебринский успешно вводит новые краски для устаревшего традиционного образа нашей страны, что весьма освежает текст. Несколько утрированно изображена съёмная квартира Ангарского, по которой бродят полчища тараканов. Намёк на тараканов в голове главного героя считывается, иначе если бы их не было, то он отправился жить в Петербург к матери и поближе к товарищу. Вообще непоследовательные действия Ангарского раздражают на протяжении всего чтения, видимо, сам автор добивался подобного эффекта.

Эффект скрепления повествования успешно достигается с помощью нескольких лейтмотивов:

1. Гормон радости, который постоянно жаждет получить Ангарский, но забывает, как он называется: «но помнил, что слово это походит на название немецкого бомбардировщика». Ангарский словами автора спрашивает: «Удалась ли жизнь проводника? Было ли к чему возвращаться?». Неизвестно, пользовался ли Михаил Серебринский личным опытом работы в РЖД или узнал от знакомых, но у него удалось погрузить меня как читателя в атмосферу работы поезда. Однажды юный проводник мне поведал, что стремится стать начальником поезда, а также рассказал интригующие истории о пассажирах – звёздах кино и телевидения. Подобной перчинки мне не хватило в анализируемом произведении.

2.Образ царя Николая. Ангарский мнит себя царём, воображает свою Цусиму и т.п. По-моему, удачный ход, привычки и культурные пристрастия персонажа говорят о нём много. Проводник даже хранил у себя в детстве жёлто-чёрный флаг монархистов. Тут автор добавляет, как бы извиняется:

«Но не из политических соображений, конечно, а из-за того, что царь Николай был любимым книжным героем».

Думаю, оправдание вышло неловким. Не вижу ничего плохого в том, что подобные увлечения имеются у маленького россиянина: это подогревает интерес к нашей Истории. С другой стороны, приятно, что образ последнего императора выводится в светлых тонах у Серебринского.

Вообще данные светлые пятна искусно рассыпаны по ткани произведения. Радуют роскошные сравнения:

«Отсветы луны через мутные окна и ряды полок, падали на череду неосвещённых плацкартных вагонов, как светлые полосы на амурского тигра», «сновали тараканы, похожие на гнилые зубчики чеснока».

Также в повести есть место окказионализмам: «занимался с ней нелюбовью», «опостелило». Весьма стильна метафора: «разбитый витраж сознания». Сказывается опыт в стихосложении. Таким образом, поэтические инкрустации оживили прозаический текст, а сама история вышла динамичной.

 

 

Кстати, говоря о семи ключевых этапах создания истории, надо отметить, что автор нарушил 6 и 7 пункты: безоценочно к самому произведению. Первый пункт «Нужда» / слабость: Ангарский жаждет увековечить свою жизнь с жизнью Маши. Второй пункт «Стремление» (проводник прикладывает все физические и психические силы к реализации плана). Третий пункт «Противник» оказывается подводным камнем, т.к. противником выступает двойник, результат больного сознания проводника Ангарского – напарник-проводник Веня. Пятый пункт «Схватка» реализуется не с внешними агрессорами («Женя пошёл на Ангарского»), а с самим собой. По принципу романтизма XIX в. драка должна была быть между Медяком – другом Ангарского – и им самим. Иначе зачем нам Медяк? Чтобы он рассказал историю о своём товарище? Здесь Михаил Серебринский повторяет путь Ивана Гончарова: Обломов со Штольцем не стрелялся, нарушение закона оппозиций. Вместо того автор выбирает работающий приём двойника, человека с раздвоенной психикой, который сам себе и друг, и враг.

Шестой пункт «Прозрение». Здесь нет места прозрению персонажа, поскольку он погиб, но есть место прозрения читателю и Медяку, который пересмотрел свою жизнь. Отказался от литературного функционерства. Новым равновесием (седьмой пункт) стало иное ощущение себя в качестве писателя:

«Гриша впервые со времён школьной скамьи начал работать за идею, а не за деньги».

Здесь стоит акцентировать внимание: что Медяк получился неуглубленным персонажем. Автор столько сил бросил на раскрытие образа проводника, что образ друга затерялся на его фоне.

Но не затерялся сам автор. Фигура повествователя встаёт в полный рост. Мне весьма импонирует, что Михаил Серебринский ведёт своего читателя. Не бросает. Он даже оставляет ключи:

«Ещё Набоков в «Машеньке» говорил, что к прошлому нельзя вернуться».

Если у автора «Приглашения на казнь» Машенька – это Россия, то Серебринский возвращает её к человеческому облику. Машенька – это девушка из плоти и крови, которая увлекается Японией, не разбирается в мужчинах, но она живая, как история, рассказанная Михаилом Серебринским.