Голос чувства, или Послания любви

№ 2026 / 12, 27.03.2026, автор: Вера ЧАЙКОВСКАЯ

«Дьердь Лукач и его «московский круг»; Дьерд Лукач, Игорь Сац, Елена Усиевич и Михаил Лифшиц в переписке /

сост. А. Лагурев, А. Ботвин; комм.: А. Ботвин, А. Стыкалин, В. Арсланов. – СПб.: Владимир Даль, 2025. – 687 с.

---

 

 

Сборник составлен из материалов двух академических архивов – Дьердя Лукача в Венгрии (благодаря стараниям Алексея Лагурева, чудом получившего письма до полного закрытия архива) и Михаила Лифшица в Москве, а также Приложений из архива Лифшица – и представляет собой переписку участников философско-эстетического «течения» 30-х годов – Лукача, Елены Усиевич, Игоря Саца и Михаила Лифшица. К «течению» были близки писатели Андрей Платонов и позже Виктор Некрасов, фотографии из архива которого использованы в издании. Тут надо пояснить, что известный западно-европейский философ-неомарксист Дьердь Лукач с начала 30-х годов по 1945 постоянно находился и работал в Москве.

Какие там «чувства» и «послания любви», если речь о философах – людях сдержанных, разумных, опирающихся на мысль, интеллект (в те времена ещ` вполне естественный) и даже претендующих на мудрость? Ведь философия с греческого – это любовь к мудрости. Может, речь об интеллектуальных посланиях?

Но нет! Речь, как это ни парадоксально, о письмах, полных эмоций и самой настоящей человеческой любви! Дело в том, что главным героем этой переписки, возможно, в силу случайных причин (большая часть писем написана им и адресована ему), к несчастью или к счастью, как на это посмотреть, – оказался Игорь Сац. Приложения также в большой степени посвящены ему – тут и воспоминания самого Саца о себе, Дмитрии Гачеве и Анатолии Луначарском, некролог после его смерти, напечатанный в «Литературной газете» в 1980 году, посвящённую Сацу заметку Михаила Лифшица «Памяти друга», ему же отведена значительная часть Послесловия, написанного Виктором Арслановым. И вот от него-то, не столько теоретизирующего философа (как-то не припоминаются его философские труды, а у Лифшица ещё как припоминаются!), сколько гуманитария в широком смысле – музыканта с консерваторским образованием, переводчика философских текстов, редактора отдела критики и члена редколлегии в «Новом мире» Александра Твардовского, литературного секретаря и ближайшего помощника наркома просвещения Анатолия Луначарского (Сац был братом жены Луначарского – актрисы Натальи Розенель-Луначарской), – идут в письмах какие-то, подчас едва уловимые, а подчас громко о себе заявляющие волны любви. Да, не забыть бы, что он активный участник войн, – Гражданской и Второй мировой, на обе пошел добровольцем. Какой-то поразительный сплав мужества и эмоциональной заряженности! По поводу этой «заряженности» он писал Лифшицу, что, не став музыкантом, потерял «форму», в которую бы уходила эмоциональность, – вероятно, от этого у него преобладание «непосредственного» чувства и некоторые бурные житейские «эскапады».

Удививший меня парадокс сборника заложен именно в этом, вовсе не интеллектуальном, как можно было ожидать, а эмоциональном уклоне переписки.

В ярком предисловии Алексея Лагурева, который касается общей проблематики философского письменного диалога с его вопрошанием и незавершенностью, идущему ещё от платоновского Сократа, автор причисляет к традиции Сократа и его способу философствования Дидро, Монтеня, Чернышевского, а ближе к нашим временам – Лукача и его корреспондентов. Для чего необходим такой диалог? Для поиска истины. Сократ «ничего не знал» и «ни чему не учил», в отличие от его современников-софистов, важно учивших философии за деньги. От Сократа не осталось учёных трудов – остались лишь записанные (или сочинённые?) Платоном диалоги, где не столько отыскивается истина, сколько ставятся всё новые и новые вопросы, к ней приближающие. По сути, письма философов – это диалог на расстоянии, некая диалогическая форма мышления. Мышления! А при чём тут любовь?

Но Сац, кажется, вовсе и не был философом в профессиональном смысле, и его причисление к когорте выдающихся западно-европейских мыслителей представляется мне весьма спорным. В своих письмах он остался, как говорит Гамлет об отравленном отце, «человеком в полном смысле слова», что, конечно же, больше и важнее! Разумеется, глупо, как писал Михаил Лифшиц, всегда оставаться философом. Так Лукач в конце жизни, по рассказам очевидца, стал «просто человеком». Но всё же он, как Сократ, и Дидро, да тот же Лифшиц, вошёл в историю культуры именно как философ. Мне кажется, что с Сацем – какая-то другая история. Он от этого «звания» сознательно уклонился, предпочёл «живую жизнь» – «верить во что веришь, любить, что любишь, делать, что делаешь» (из письма Михаилу Лифшицу 1937 года). О чём это? Мне кажется, о верности своей человеческой сути. И это вовсе не позиция «альтруиста», прожившего жизнь, «целиком отданную другим», как считает автор предисловия. Напротив, он как бы отпустил себя «на волю», доверился жизни в её непредсказуемости и полноте. Его артистические задатки (старший брат Игоря Илья был известным композитором, а племянница Наталья организовала первый в России Детский театр), как раз и способствовали такому повороту.

 

 

Признаюсь, что этот разворот к «человеческому», меня не только удивил, но и обрадовал. Мне всегда казалось, что жизнь в её полноте и целостный человек больше искусства и науки, а именно об этом напишет Сац в одном из своих писем, которое я ещё буду цитировать. Его письма часто посвящены обычным бытовым вещам. Но речь не об обыденном сознании, всё принижающем до своего уровня, и не о «среднем» вкусе, ориентированном на успех и моду (не даром Пастернак писал о «бедствии» среднего вкуса), напротив, даже житейские обстоятельства осмысляются Сацем в письмах в «высоком» контексте подлинного общения, с простотой и искренностью живого человека.

Письма Саца Лукачу в Венгрию вроде бы по делу – он переводил на русский труды философа. К сожалению, даже работа над переводом книги «Разрушение разума» (вышла на Западе в 1954), заказанным российским издательством, закончилась ничем. Публикации помешали «венгерские события» 1956 года. Сац надеялся, что этот перевод станет способом «близкого духовного общения». Как видим, речь опять не об «интеллектуальном» диалоге с автором, а о более глубоком, в том числе и эмоциональном погружении в книгу друга.

Надо сказать, что в литературном труде Саца очень часто всё складывалось так же проигрышно, как с переводом книги Лукача. Он – автор предисловий, помощник начинающих литераторов, редактор и собиратель чужого. А собственных книг у него нет. С любовью и вдохновением он собирал, редактировал, писал предисловия к сборникам трудов умершего Анатолия Луначарского. Когда же Твардовский захотел издать его собственные внутренние рецензии, оказалось, что Сац их не сохранил. Что это? Судя по всему, он и к своей литературной деятельности не относился особенно серьёзно, хотя старался и тут не халтурить. Видимо, он был мастером «маргиналий», заметок «по поводу», лапидарной характеристики чужого текста или перевода, в котором находил что-то своё. Но где «большие мысли», оригинальные теории, которые мы встречаем у Лифшица и Лукача?

А вот взаимоотношения с людьми, друзьями, женщинами! Вот, что его захватывало до конца! Лифшицу он пишет, что радовался, когда в деревне или на фронте его узнавали случайные люди, которым он чем-то помог. Гордился, что в Гражданскую в Богунском полку его любили подчинённые солдаты. И это желание передать свою человеческую привязанность пронизывает всю переписку с Лукачем и Лифшицем. Практически в каждом письме к Лукачу Сац говорит, что очень скучает и надеется на встречу. И это не обычная «куртуазность». Иначе к нему бы не тянулись друзья. В одном из ответных писем сдержанный Лукач замечает, что у него теперь нет таких друзей, чтобы обсудить свои проблемы, а жена Лукача, Гертруд, пишет, что именно Сац по-прежнему им ближе всех. Тут, конечно, не просто «интеллектуальное общение», тут человеческая привязанность и любовь с обеих сторон. Не знаю, как для Лукача, а для Саца – это основное в общении и диалоге.

В одном из наиболее развёрнутых писем Саца к Лифшицу 1942 года, тот «расшифровывает» некий важный «любовный» аспект своих дружеских отношений, впрочем, далёких от гомосексуальности, но поразительно живых и непривычно горячих:

«Я по тебе соскучился как-то даже похоже на то, как соскучился по Жене, то есть чувствую не только умственный голод от долгой разлуки (оба пребывают на фронте: Сац в пехоте, а Лифшиц во флоте, – В.Ч.), а телесную тоску тоже: уши хотят слышать твой голос, глаза хотят тебя видеть, рука пожать твою руку».

Прямо любовное признание, не даром автор письма вспоминает библейскую «Песнь песней». И вот через много лет в 1969 он снова о том же:

«По правде скажу, я по тебе соскучился. И тем больше, что заочно с тобой не расставался. Ты знаешь, жизнь мною владеет больше, чем искусство и наука, быть с тобой и говорить с тобой мне нужнее всего».

Вот и цитата, которую я обещала. Эта ориентация писем на «живую» жизнь, а не на политическую мысль или философский диалог, как мне кажется, отличает Саца от профессиональных философов – Лифшица и Лукача. Лукач в нескольких письмах друзьям даёт развёрнутый анализ политической ситуации в Венгрии и своей захваченности работой, а Лившиц в письмах, помещённых в Приложении, после смерти Сталина даёт советы Твардовскому какой журнальной политики следует придерживаться, а Фадееву подробно перечисляет неверные пункты его доклада. И везде он выступает мыслителем и философом марксистской выучки…

Что же касается женщин, с которыми, по признанию Саца, дело у него обстояло хуже всего, то через переписку с Лифшицем проходят три женщины – жена Раиса Линцер, переводчица с французского и испанского, которая непрерывно болеет и нуждается в поддержке и помощи в домашних делах, Елена Усиевич, литературный критик «течения», с которой, судя по признаниям Лифшицу, у него был многолетний, запутанный и во многом тягостный в финале роман, и Тамара (в Именном указателе – Тамара Лурье-Гриб). Это – переводчица, жена Владимира Гриба, литературоведа, одного из участников «течения». О ней Сац твёрдо говорит Лифшицу в исповедальном письме военных лет, что любит её, но не знает, «выйдет ли из этого близость». Интересно, что в 1937 году, вероятно, при знакомстве, он пишет о ней, что «мало людей на свете, кто были бы настолько неприятны». И все эти запутанные отношения, самые важные для него, о которых в письмах сказано порой лишь пунктиром и намёками, – проходят на фоне катастрофических событий века. Это и закрытие журнала «Литературный критик» в 1938 году, вокруг которого все участники переписки группировались, и кампания против «космополитов», в ходе которой Лифшиц потерял всякую работу и «расписывал вазы», и «дело врачей», когда дворники во дворе возле служебной квартиры Лифшица в Третьяковке, громко делили между собой его площадь, и «Новый мир» с назначениями и двумя скандальными уходами Твардовского… Всё это Анатолий Ботвин комментирует со смаком, во всех подробностях. (Кстати говоря, в комментариях можно встретить несколько ссылок на основанные на архивных материалах статьи Вячеслава Огрызко в «Литературной России», говорящие об его интересе к «течению» и его окружению). Комментарии сами по себе могли бы составить объёмистый том. А вот история личной жизни Саца, которую он сам по возможности скрывал, так и остаётся не ясной и почти не прокомментированной, чему он был бы, безусловно, рад. В Послесловии Виктора Арсланова есть выразительный эпизод из воспоминаний Владимира Лакшина. После внезапной смерти новомирского критика Марка Щеглова в новороссийской больнице Лакшин интуитивно решил пойти с этим горем к Сацу. А Щеглов в последние часы жизни всё просил мать дать телеграмму куда-то на Арбат… Арбат… И вот оказалось, что Сац живёт именно на Арбате: «Сац увидел меня, положил руки на плечи, сказал быстро: «Какое несчастье, какое несчастье…» Наклонил голову и заплакал». Вот мера (безмерность!) его любви к друзьям.

А в философском «диалоге», судя по всему, он был менее силён. В одном из писем Лифшицу конца 30-х годов, он пишет, что читает рукопись Алексея Лосева. Какая-то это, на взгляд Саца, не марксистская и не гегелевская даже диалектика, а автор кажется ему «нахалом» и плохим философом. Вспоминаю, как в аспирантские времена мне из спецхрана Ленинки выдавали более раннюю книгу Лосева 1930 года, изданную за счёт автора, – «Диалектику мифа», а на полях красными чернилами были отчёркнуты большие фрагменты текста. Видимо, именно их Лосев должен был убрать, но не убрал, что дорого ему обошлось. Помню, как изумил меня какой-то азартно-горячий, вовсе не академический тон книги. За такое «нахальство» автор поплатился пятью годами лагерей. Какую рукопись читал Сац? Возможно, «Историю эстетики», которую вроде бы в это время собирались издать, но не издали. А вот Лифшиц к Лосеву благоволил, даже одобрил публикацию этой самой «Истории эстетики» в издательстве Academia, где был тогда главным редактором, но издательство вскоре закрыли. Лосев считал его умным и бесстрашным. Бесстрашие – их общая черта. Вспоминаю, как много лет спустя очень старый и совершенно слепой Лосев горячо вступился за моего любимого институтского преподавателя, впоследствии многолетнего заведующего кафедрой языкознания Игоря Добродомова, которого пытались завалить на защите докторской. А Лосев не дал!

Лукач посылает письма из Венгрии, из них видно, что он торопится, – пишет философские работы, ездит на научные конференции по всей Европе, отдыхает на венгерских курортах (какой контраст с российской послевоенной жизнью!). Эти письма, на время прерванные венгерскими событиями 1956 года, и письма Лифшица в Приложении могут представительствовать от лица марксистской философии с её аналитическим погружением в мир искусства, политики и обыденности. Письма же Саца, очень личные и исповедальные, добавляют в эту переписку нотки гуманности и любви, без которых человеческая культура не могла бы состояться…