Играй нам, Сима!
(Читая Игоря Болычева)
№ 2026 / 42, 23.10.2026, автор: Светлана КРЮКОВА
Блаженствуют нищие.
Начиная с Пушкина публиковать нечего. После гения наступает тишина. Но рядом с Блоком – целый Серебряный век. После Блока – литературный процесс.
Птицы все разные. Записывать или только соловьёв, или лучшее пение всех птиц — орнитологическая задача поэзии. Нельзя записать соловья, не записав ворону. Если ты фиксируешь мир – фиксируй целиком. Соловья и ворону. Пение и карканье. И не выдавай одно за другое.
Обманчивое стремление всех попасть в соловьи идёт против природы. Воробушки, синички, вороны – все рядятся под соловьёв. Признать, что ты щегол, а не соловей, что ты иная певчая птица, – очень трудно.
Читатель нетерпелив, ему нужны гении сейчас, каждый день. Ему нужен Блок, но не Блок. Пушкин, но не Пушкин. И они приходят! Гении на один день, на один час. Нищие духом, убогие, они блаженствуют. Упиваются своими успехами, своим карканьем. И попробуй им сказать, что они не соловьи!
Они сбиваются в стаи; они сильны и опасны, – никакому соловью не перепеть их карканье. Они зорко смотрят по сторонам, чтобы ни один соловей не прорвался к читателю. К слушателю. Кто не с ними, тот не соловей!
Между тобой и Луной есть притяжение…
Безусловность поэзии сродни этому притяжению, оно есть, просто есть. Я понимаю читательское нетерпение и его желание самостоятельно отыскать идеал в поэзии, найти автора своего представления о ней.
Литературный процесс говорлив, боек и неугомонен. Сегодня так много громких имён, и так мало тихих стихотворений!
Хотелось бы почитать одно тихое, может и не соловьиное, но точно – стихотворение.
…И небо синее, как пятна
Чернил на пальчиках твоих.
Игорь Чиннов
Играй нам, Сима. Ты не знаешь
сама, о чём играешь нам.
Неверным пальчиком по краеш-
ку-ку, ку-ку холодных клавиш –
перебираешь жизни хлам.
Ку-ку, ку-ку, играй нам, Сима,
пускай фальшивишь ты, пускай
порою попадаешь мимо,
привычных нот, не умолкай,
не прекращай. Играй нам, Сима,
в свои неполных восемь лет
о том, что всё непоправимо,
о том, что жизнь проходит мимо,
и как она невыносимо
красива. И спасенья нет.
Справка
Игорь Иванович Болычев родился в 1961 г. в Новосибирске. Окончил Московский физико-технический институт, заочное отделение Литературного института им. А.М. Горького. Доцент Литературного института. Публикации: журналы «Новый журнал», «Иностранная литература», «Крещатик», «Плавучий мост», «Новый мир», книги: «Разговоры с собою», М., 1990 г., «Вавилонская башня», Мюнстер, 1991 г., «Разговоры с собой», М. 2019. Переводил с английского и немецкого П. Б. Шелли, Р. Бернса, Р. Киплинга, У. Б. Йейтса, Э. Паунда, Л. Уланда, А. Фон Дросте-Хюльсхоф, Г. Бенна, Г. Гейма, Г. Тракля и др.
Это стихотворение – не о музыке. Оно само – музыка.
Что в нём есть? Технически в нём есть анжамбеманы, как отличительная черта. Эпиграф, подводящий к чему-то. И что-то ещё. Вот это что-то ещё и хочется прочитать, прослушать. Хотя бы потому, что оно вызывает эмоции. Смешанные, противоречивые эмоции.
Если вернуться к орнитологии, то здесь она проявляется напрямую – звукоподражанием. Кукушка, которой нет. Повторение в природе самой кукушки. Ку-ку, ку-ку…
В её природе предсказывать количество прожитых лет – по поверью, которое не сбывается, к счастью, но где-то на втором-третьем плане появляется это напоминание о бренности жизни.
«Холодных клавиш» и «краеш-» строка обрывается, как сама жизнь, как прикосновение иномирного холода. Играй нам, Сима – не себе, а нам. Этот холод к тебе не относится, ты перебираешь то, что накоплено человечеством, весь этот хлам.
Мне не нравится инверсия – «жизни хлам». Это точно не соловьиная нота. Это сбой, такой же, как у Симы, которая временами фальшивит.
Зная возможности поэта и переводчика Игоря Болычева в технической подоплёке стихосложения, я не стану делать предположение, что у него «не получилось». Как раз наоборот! Получилось. «Хлам жизни» проскочил бы незамеченным, а «жизни хлам» режет ухо. Правда, которая раздражает и задевает, переворачивает что-то внутри.
За милой картинкой с фальшивящей девочкой маячит «Реквием» Моцарта и сам Моцарт, восхищающийся игрой уличного скрипача. Играй, скрипач! Ты не знаешь сам, что сквозь тебя зияет небо – синее, как пятна чернил.
И само стихотворение будто задыхается. Первые пять строк самодостаточны. Следующие четыре вроде бы оторваны от последних шести, но очень условным переносом, разрывом.
Это – музыка.
Это невозможность сделать вдох.
Это – взвинчивание! Так скрипач вдруг начинает форсировать тему, закручивать её, нагнетать. И что нагнетается? Нагнетается абсурд! Ребёнок восьми лет и непоправимость жизни. Жизнь, которая проходит мимо. Смех сквозь слёзы. Или наоборот. Детская наивность и взрослое понимание неуместности этой, вероятно, избитой мелодии.
Вот всё, что до этого – можно назвать мастерством. Да, это очень мило и душещипательно – вот так связать девочку и непоправимость. Да, Чиннов вполне уместен со своими кляксами – диалог поэтический состоялся. Но дальше происходит тот самый долгожданный и неожиданный взлёт. Маски сброшены, мы пишем о жизни, читай сначала – всё это о жизни; о том, что она невыносима, поскольку фальшивит то и дело, и о том, что она невыносимо красива.
«Невыносимо красива» – это отдельный разговор. Невыносимо – интонация идёт вверх! Это верхняя нота в стихотворении. Это взлёт фигуриста и дальше – в полёте – всё, о чём писалось до него, а следом за ним – приземление как точка. «Красива.» Точка. «И спасенья нет». Весь накопленный потенциал стихотворения уходит в эту точку. Как любая жизнь. Любая жизнь, с её монотонностью повторений, фальшивостью и непопаданием в ноты, красива. Здесь бы и закончить. Вот на этом слове. Это был бы замечательный финал. Но за финалом следует «И спасенья нет».
Рискну предположить, что это – «спасенья нет», вообще не о частной жизни. Не о фальшивости и монотонности. И даже не о жизни и смерти. Спасенья нет – это Спасителя нет. Самоорганизация природы, общества. И Спаситель создан человеком. В одной строке – божественная красота и безбожная безысходность.
Красота самодостаточна, от неё нет спасения. И в этом безысходность. Она существует сейчас, в этой игре Симы. Не прекращай, Сима! Жизнь невыносима и красива. И спасенья от неё нет.
«Игорь Болычев, прекрасный русский поэт восьмидесятых годов двадцатого столетия, не исключено, останется последним безукоризненным мастером русской силлабо-тоники, в которой, собственно, и состоялась великая русская поэзия».
Ольга ТАТАРИНОВА, 2003 г.
«Это – сложный поэт, говорящий простым языком, умеющий передавать многообразие мира в кратких и целостных образах – порою парадоксальных, но выводящих внимательного читателя на новый уровень восприятия и даже уводящих за пределы физики: в метафизику, к основам и первоисточникам знаний».
Светлана КРЮКОВА
Об авторе
Светлана Крюкова – поэт, эссеист. Окончила Литературный институт им. А.М. Горького. Автор стихотворных книг «Интерактивное небо» (2018), «Это неОбо мне» (2023), «Под небом Древней Греции» (2023), пьесы «Жизнь несовершенного вида» (2017), романа «Мы – Красная звезда» (2026), книги эссеистики «Глобальное несовпадение с эпохой» (2026). Стихотворения, эссе публиковались в различных журналах, альманахах.
Добавить комментарий