Вследствие слабой интеллектуальной силы: Лев Мехлис
Рубрика в газете: Вершители судеб страны и литературы: В эпохи Сталина и Хрущёва, № 2026 / 20, 22.05.2026, автор: Вячеслав ОГРЫЗКО
Лев Мехлис – одна из самых сложных политических фигур. Ему были присущи одновременно честность, личная храбрость и страшная мнительность и необычайная жестокость. Пожалуй, тут можно согласиться с Никитой Хрущёвым, который когда-то о Мехлисе заявил: «Это был воистину честнейший человек, но кое в чём сумасшедший, что выражалось в его мании везде видеть врагов и вредителей».
Лев Захарович Мехлис родился в 1889 году в Одессе. Родители дали ему домашнее образование, как он потом писал, «по полному курсу реального училища».
В 1907 году Мехлис вступил в Еврейскую социал-демократическую рабочую партию «Поалей Цион», что потом старался не афишировать, поскольку эта партия находилась по другую от большевиков сторону баррикад. А уже в 1911 году его призвали в армию и направили во 2-ю гренадерскую артиллерийскую бригаду. Начало Первой мировой войны он встретил в артиллерийской части.
«В 1911 году, – рассказывал Мехлис позднее, – меня забрали на службу и определили в артиллеристы. Всю империалистическую войну я провёл на фронте. С 1915 года я участвовал в работе подпольных социалистических кружков. В партию я вступил в 1918 году, но на самом деле коммунистом стал тремя годами раньше под влиянием старших товарищей, которые раскрыли мне глаза».
Здесь надо отметить, что на фронте Мехлис не прятался за чужие спины. Он не боялся идти в бой. Не случайно его произвели в бомбардиры – а это звание присваивалось только тем, кто проявлял на фронте отвагу.
В марте 1918 года Мехлис вступил в Одессе в партию большевиков. А вскоре началась гражданская война. Партия потом бросила молодого коммуниста на освобождение Харькова. Позже он стал, если так можно сказать, профессиональным комиссаром.
На фронте Мехлис встретил молодого врача Елизавету Млынарчик, которая осенью 1922 года родила ему сына Леонида.
Как воевал Мехлис? Современники утверждали, что ему нельзя было отказать в храбрости и смекалке. Это ведь он в апреле 1920 года сформировал в Мелитополе отряд из рабочих и частей местного гарнизона, который потом остановил неожиданный десант Алексеевского пехотного полка и Корниловской артбатареи, не дав перерезать важную транспортную артерию – железную дорогу Мелитополь–Большой Утлюк. Мехлис, как свидетельствовал потом командир 46-й дивизии Саблин, сам не раз водил красноармейцев в атаку. Но во время одного из боёв его задело ружейной пулей в левое плечо.
После излечения Мехлис был направлен в распоряжение реввоенсовета Юго-Западного фронта. Там он впервые познакомился со Сталиным. А потом была Каховка. Роль Мехлиса в тех событиях отразил в своём романе «Когда крепости не сдаются» Сергей Голубов.
31 декабря 1920 года Мехлис по распоряжению начальника политуправления Реввоенсовета республики Ивара Смилги был откомандирован в распоряжение ЦК РКП(б). Спустя четыре дня управделами Совнаркома РСФСР Николай Горбунов назначил его начальником канцелярии советского правительства. И с чего начал новый выдвиженец? Правильно – с комплектования канцелярии «политически проверенными» работниками. Он установил железное правило: все адресованные Ленину как председателю Совнаркома секретные пакеты без промедления передавать дежурному секретарю правительства или Фотиевой, минуя общую регистратуру. Руководство это очень оценило. Таких аккуратистов у них было крайне мало. Кстати, Сталин тогда попросил Мехлиса по совместительству исполнять обязанности заместителя начальника общего отдела управления наркомата рабоче-крестьянской инспекции.
Но уже осенью 1921 года Мехлис попал в немилость. Коллеги по партии обвинили его в склочничестве.
2 ноября 1921 года Центральная контрольная комиссия РКП(б) вынуждена была заняться делом о склоке в партячейке Совнаркома. Мехлису тогда вынесли за склоку «порицание с занесением в партбилет». И главное – ему пришлось из аппарата Совнаркома уволиться.
Однако буквально через несколько дней Мехлиса взял под своё крыло Сталин. Уже 25 ноября 1921 года он сделал его членом коллегии своего наркомата и председателем комиссии по улучшению структуры центральных и местных органов наркомата.
Ровно через год, в ноябре 1922 года Мехлис работал уже непосредственно в секретариате Сталина. За короткий срок он успел поработать на должностях помощника генсека ЦК, первого помощника и заведующего бюро Секретариата ЦК. Правда, позже Товстуха каким-то образом сумел выжить Мехлиса из секретариата вождя. Но Мехлис не пропал.
Уйдя в январе 1926 года из Кремля, он поступил на курсы марксизма при Коммунистической академии. А в 1930 году Сталин утвердил его редактором газеты «Правда». Но этого Мехлису было мало. Он хотел давать указания всему партаппарату, командовать писателями, влиять на политику партии в области культуры.
Когда готовился первый съезд советских писателей, Мехлис приблизил к себе Павла Юдина и попытался навязать Алексею Горькому свою линию. Однако буревестник революции пожаловался Сталину.
«Юдин и Мехлис, – сообщил он 2 августа 1934 года вождю, – люди одной линии. Идеология этой линии неизвестна мне, а практика сводится к организации группы, которая хочет командовать Союзом писателей. Группа эта – имея «волю к власти» и опираясь на центральный орган партии, конечно, способна командовать, но, по моему мнению, не имеет права на действительно необходимое идеологическое руководство литературой, не имеет вследствие слабой интеллектуальной силы этой группы, а также вследствие её крайней малограмотности в отношении к прошлому и настоящему литературы».
Надо отметить, что Мехлис, начиная с 30-х годов, часто болел. В архивах сохранилась записка начленсанупра Кремля Михаила Металликова от 19 июля 1933 года, адресованная в ЦК ВКП(б).
«Сообщаю, – докладывал главный врач Кремля, – что 18 июня в ночь в Кремлёвскую больницу нами был помещён тов. Мехлис с явлениями внезапного заболевания, ознобом, болями в животе и температурой 38,6. Поставлен диагноз: аппендицит, что во время экстренной операции вполне оправдалось. Сегодня 19/VI утром – самочувствие и общее состояние больного удовлетворительное, температура нормальная» (РГАНИ, ф. 3, оп. 62, д. 136, л. 1).
Спустя два года, 23 июня 1935 года профессор Дмитрий Плетнёв и доктор Р. Рейтборт доложили, что «тов. Мехлис Л.З. страдает артритизмом, нарушением жирового обмена веществ, миастенией сердца. Переутомлением (ночная работа, отсутствие выходных дней, недосыпание» (РГАНИ, ф. 3, оп. 62, д. 136, л. 5).
Будучи редактором «Правды», Мехлис считал нужным вмешиваться практически во все вопросы. А уж всё, что касалось печати и литературы, он изучал досконально и чуть что, сразу брался за топор.
Весной 1937 года он чуть не погубил Бориса Пастернака. А дело было так. Сталин 26 января посмотрел в Большом театре оперу Дмитрия Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда». Ему постановка страшно не понравилась. Он услышал всего лишь сумбурный поток звуков. И буквально через день Мехлис опубликовал в «Правде» редакционную статью «Сумбур вместо музыки». Ну а дальше понеслось. Партаппаратчики стали искать формализм во всех видах искусства: в балете, живописи, кино…
В марте 1936 года дошла очередь и до писателей. В Москве было созвано собрание столичных литераторов. На нём слово дали и Пастернаку. Однако он осуждать формалистов отказался. Об этом узнал Мехлис. И уже 17 марта он накатал Сталину бумагу. Мехлис доложил:
«На общемосковском собрании писателей, посвящённом задачам советской художественной литературы, вытекающим из статей «Правды» об извращениях в искусстве, выступил поэт Пастернак, речь которого является не чем иным, как хорошо продуманным антисоветским выпадом.
Начав с того, что он, Пастернак, до писательского съезда «не понимал коллективизации», что она казалась ему «ужасом, концом света» (это как раз в то время, когда тов. Бухарин призывал равняться на него всех советских поэтов), Пастернак заявил, что не понимает сейчас «кампании» против извращений и уродств в искусстве и что «человек должен пойти напролом, может быть его каменьями побьют», но он не должен «слушаться критики, которая ему распределяет темы».
Пастернак пытался охаять всю работу советской печати в области борьбы с левацким уродством и трюкачеством в искусстве, характеризуя все выступления критики, как грубый окрик («орут на один голос»), сравнивая её с врачом, который принимает «с немытыми руками» только что родившегося ребёнка, утверждая, что за всеми появившимися в последнее время статьями «любви к искусству не чувствуется», предостерегая «от произвола».
Принимая во внимание, что на общемосковском собрании писателей развёрнутой критики выступления Пастернака не было, редакция просит разрешения подвергнуть критике речь Пастернака в «Правде».
Приложение – Стенограмма речи Пастернака» (РГАНИ, ф. 3, оп. 34, д. 187, лл. 166, 167).
Только чудо тогда уберегло Пастернака от ареста.
После Пастернака Мехлис взялся за Демьяна Бедного, который 19 июля 1937 года принёс ему в редакцию «Правды» свою новую поэму «Борись или умирай». Он обнаружил у поэта вызывающие строки: «Родина моя, ты у распутья. Твоё величие превращено в лоскутья». Формально это относилось не к России (Демьян Бедный выдал свою поэму за перевод не существовавшего немецкого автора Конрада Роткемпфера). Но Мехлис-то сразу понял, к чему клонил поэт. Он тут же обо всём доложил Сталину. И как отреагировал вождь? 21 июля он написал Мехлису, что поэма Демьяна Бедного «бледна и неоригинальна. Как критика советского строя (не шутите!), она глупа и прозрачна». После этого Мехлис вызвал поэта к себе для промывки тому мозгов.
Повторю: будучи редактором «Правды», Мехлис считал нужным влезать в дела многих других редакций. Если он в ком-то начинал видеть врага, то его уже было не остановить. Как он травил руководителя ТАСС Якова Долецкого! Когда того собрались снимать с работы, он дал команду своим сотрудникам разоблачить врагов в ТАСС. И уже 11 июня 1937 года завиноотделом «Правды» В. Михайлов ему положил на стол справку, что «с преступными действиями Долецкого» в ТАСС были связаны зав. редакцией Чернов, зам Чернова – Шалыто, а также Озолин, Коцын, Слепак и ещё целый ряд людей. Тогда же Михайлов бросил тень на близкого к Долецкому заведующего одного из отделов ЦК Стецкого. Мехлис эту записку своего сотрудника немедленно переправил Сталину и Ежову (РГАНИ, ф. 3, оп. 34, д. 5, л. 33). А через неделю, 19 июня Долецкий застрелился.
В сентябре 1937 года Лев Мехлис, оставаясь редактором «Правды», получил ещё один пост – заведующего отделом печати и издательств ЦК ВКП(б) (вместо отстранённого Бориса Таля). И как он себя повёл? Я бы так сказал: по-разному.
В чём-то Мехлис был, безусловно, прав. Он одним из первых в руководстве партии заметил националистические перекосы в действиях украинских властей и забил тревогу. 30 октября 1937 года им была инициирована в ЦК записка «О русских газетах на Украине».
«Ни в одной союзной и автономной республике, – доложил Мехлис, – русская печать не находится в таком захудалом состоянии, как на Украине… Там буржуазные националисты по сути дела ликвидировали русские газеты… Мы просим ЦК ВКП(б) рассмотреть этот вопрос» (РГАСПИ, ф. 17, оп. 114, д. 829, лл. 135–136).
Но тот же Мехлис устроил гонения и на многих честных писателей и редакторов.
Первыми под подозрение попали литературные критики. Уже 2 ноября 1937 года секретарь Союза писателей Владимир Ставский доложил ему:
«После разговора с тобой 28.X (о критике, о критических журналах, о Разине и о другом), ещё раз просмотрев все факты, сообщаю:
Положение с критикой абсолютно нетерпимое, а это отзывается на всём состоянии литературы крайне тяжело.
В августе 1937 года я договорился с тов. Юдиным, фактическим руководителем критики, и с его заместителем М. Розенталем о том, что секция критиков, возглавляемая этими двумя товарищами, разработает тезисы доклада «XX лет советской литературы».
1-го сентября 1937 года партгруппа, а затем Президиум ССП утвердили план работы ССП, в котором было записано поручение т. Юдину и т. Розенталю – подготовить доклад о «ХХ-летии советской литературы».
15-го октября т. Розенталь сдал материал к докладу. Не чем иным, как издевательством, безусловно непартийным отношением к делу нельзя назвать отношение тов. Юдина и Розенталя к выполнению столь важного задания.
Оказывается, что т. Юдин просто не участвовал в работе. Розенталь, в лучшем случае, схалтурил. В лучшем случае, потому что в представленных им материалах отсутствует раздел «партия и литература», допущено много ошибок.
Таким образом, сорвана важнейшая работа Союза советских писателей – подготовка группы докладчиков из членов ССП.
В результате чего оказался возможным такой вопиющий скандал? Ответ надо искать в состоянии всей критики, в руководстве нашей критикой.
Два критических журнала – «Литературный критик» и «Литературное обозрение», редакторами которых являются тт. Юдин и Розенталь, не являются органами Союза советских писателей. Дело не только в названии, а дело и в существе.
Можно прямо сказать, что вокруг этих журналов собралась группа критиков во главе с тт. Юдиным и Розенталем, которая практически почти не связана в своей работе с партгруппой, сплошь да рядом не считается с партгруппой и правлением ССП, существует вроде какого-то обособленного хутора.
Естественно, что всё это сопровождается явлениями групповщины.
Так, вскрытые на совещании в «Правде» летом 1936 года ошибки с одной стороны «вульгарных социологов», а с другой стороны – товарищей из группы «Литкритика» (особенно тов. Лифшица), – крайне неравномерно освещались журналами; ошибки вторых на деле почти не разъяснялись.
Я уже рассказывал тебе о беспринципной защите тт. Юдиным и другими критикам И. Саца, который в статье в «Литкритике» оклеветал нашу Красную Армию, потом, после разоблачения его мною, оклеветал меня (в своём письме, опубликованном Субоцким в «Лит[ературной], газете»). «Правда» тогда дала соответствующую оценку этому факту.
За спиной «Литкритика» и его редакторов до сих пор надёжно прячется с её ошибками Елена Усиевич (злые языки говорят, что она, Елена Усиевич, в своё время выдвигавшая в литературу террориста Васильева, просто является хозяйкой в одном из критических журналов – в «Литобозрении»).
Оба журнала замкнулись в пределах своей группы критиков, с сильными элементами групповщины. Оба журнала на деле почти не помогают, а иногда, как в случае с Сацем И., мешают Союзу советских писателей в его борьбе за чистоту критических рядов.
Уж кому-кому, а т. Юдину, столь правильно и горячо разоблачавшему Авербаха и авербаховщину, должно быть ясно, что он вместе с товарищами по обоим журналам должен был возглавить всю борьбу против чуждых людей, до сих пор засоряющих ряды нашей критики.
Почему же до сих пор не «разоблачён» корифей и идеолог троцкистской группы «Литературный центр конструктивистов» Корнелий Зелинский? Вся работа по расследованию деятельности б. литературно-полит. групп поручена партгруппой тт. Юдину и Розенталю и др., но они ничего не делают пока. Пытаясь лично вмешаться в это дело, я установил: группа «Литературный центр конструктивистов» создана по прямому указанию Троцкого через свою племянницу Веру Инбер. В 1926 году Троцкий в Главконцесскоме принял «конструктивистов» И. Сельвинского, К. Зелинского, В. Инбер. При этом присутствовал и А. Воронский. И вот в этой группе, реорганизованной в поэтическую бригаду «М-один», в качестве «комиссара» появляется… Елена Усиевич!
Не потому ли до сих пор действует в критике Корнелий Зелинский? – б. член партии, изгнан ещё в чистку 1921 года, но тем не менее бывший секретарём Раковского в Париже – по непроверенным данным до 26–27 года.
Точно так же до сих пор не «развенчан» один из идеологов «Литфронта» – этой агентуры право-левацкого блока в литературе – П.Рожков».
Дальше Ставский в своём письме требовал привлечь к ответственности Владимира Ермилова.
Однако Мехлис неожиданно для Ставского взял паузу. Дело в том, что Юдин много лет ходил в его приятелях. И более того, он рассматривал его в качестве возможного руководителя Союза писателей.
Тем временем Ставский взялся за новые для Мехлиса записки – уже о вражеских проявлениях на Украине и в оборонной литературе.
«После нашего разговора о военных писателях, – доложил он 21 ноября 1937 года Мехлису, – я дал поручение тов. Вишневскому дать обзор группировок писательских в литературе – особенно в области военной литературы. В результате я получил письмо т. Вишневского, представляющее серьёзный интерес. Прошу обратить на него внимание. Одновременно сообщаю, что изучение кадров военных писателей продолжается» (РГАНИ, ф. 1702, оп. 3, д. 4, л. 54).
Но Мехлис, повторю, кое-какие материалы о писателях поначалу попридержал у себя. Чего он не стал делать в отношении издателей. Приведу конкретные примеры.
5 ноября 1937 года он направил в Кремль записку «О положении в ОГИЗе». Прочитав её, Сталин дал указание наркому внутренних дел Николаю Ежову:
«Нужно переарестовать всю огизовскую мразь» (РГАНИ, ф. 3, оп. 34, д. 23, л. 127).
6 ноября Мехлис послал секретарям ЦК Сталину, Кагановичу, Андрееву, Жданову и Ежову сообщение о политическом положении в издательстве «Академия». Он утверждал:
«Под покровительством Таля [Таль до Мехлиса заведовал в ЦК отделом печати. – В.О.] свили себе прочное гнездо троцкистско-бухаринские шпионы, всякого рода проходимцы, авантюристы. Заведующий издательством Янсон не только не борется за очищение аппарата от враждебных элементов, но всячески им покровительствует. Янсон принял на работу в издательство троцкиста Бреслава, бывшего эсера Масича, защищал их и уволил только под давлением общественных организаций. Янсон принял на работу в издательство Варшавскую, брат которой разоблачён органами НКВД. Янсон всячески защищал Варшавскую <…> Бывший секретарь парткома издательства Радкевич оказался польским шпионом» (РГАНИ, ф. 3, оп. 34, д. 25, л. 76).
Спустя пять дней, 11 ноября 1937 года Мехлис доложил секретарям ЦК ВКП(б) Сталину, Кагановичу, Андрееву, Жданову и Ежову, что засорённым вредителями оказался аппарат КОГИЗ’а. Он обнаружил в издательстве 14 человек, которые ранее были осуждены за разные преступления, 10 бывших эсеров, меньшевиков и бундовцев и трёх бывших беляков (РГАНИ, ф. 3, оп. 34, д. 30, лл. 101, 102).
Вот ещё одна очень страшная ноябрьская записка Мехлиса. Она касалась журнально-газетного объединения «Жургаз», которое объединяло редакции тридцати четырёх газет и журналов, и адресовалась всем секретарям ЦК ВКП(б).
5 декабря 1937 года Мехлис доложил, что в «Жургазе» числились 250 сотрудников, но почти половина из них, а именно 110 человек, по его мнению, не внушали доверия. В политически сомнительные лица попали:
«Биневич – директор «Жургаза» (долгое время работал заведующим секретариатом Бубнова).
Прокофьева-Гордон – секретарь правления (муж арестован как шпион).
Гуревич (личный друг шпиона Седова. Бывший активный троцкист).
Бунштейн (сестра бывшего директора, ныне арестованной Прокофьевой).
Чумаков (исключённый из партии за пропаганду фашистских радиостанций).
Усиевич (жена врага народа, развалившая редакцию «Стахановца»).
Флакс (жена врага народа, развалившая отдел кадров).
Кузнецова (освобождённая из «Литгазеты» за продолжительную связь с Субоцким и развал работы).
Абольников – секретарь редакции «Огонёк» (долгие годы работал секретарём парткома при Прокофьевой. Зажимал самокритику и принимал участие в незаконном расходовании гонорарного фонда).
Афанасьев – заместитель заведующего массово-тиражным управлением (сын генерала. Антиобщественник)» (РГАНИ, ф. 3, оп. 34, д. 35, лл. 87, 88).
Лиц, не внушавших доверия, Мехлис нашёл и почти во всех входивших в «Жургаз» редакциях. В частности, у него возникли вопросы к редактору газеты «Советское искусство» Альтману («бывший левый эсер, затем принадлежал к группе литфронта») и к четырём сотрудникам «Литературной газеты»: Виноградовой, Шпет, Гальперину и Колпакчи. (Здесь надо бы заметить, что перед этим был арестован редактор «Литгазеты» Лев Субоцкий).
Ещё раньше, 17 ноября Мехлис доложил, что замредактора «Литгазеты» Плиско не справлялся с работой и предложил секретарям ЦК утвердить новую редколлегию «Литературной газеты» в составе В. Ставского, Е. Петрова, В. Ледева-Кумача, Н. Погодина и О. Войтинской. Он пообещал быстро подобрать газете нового редактора, а пока утвердить замом редактора Войтинскую. С чем Политбюро и согласилось.
Кстати, все ли предложения Мехлиса тогда принимались безоговорочно? Нет. Вот один пример. 28 ноября 1937 года Мехлис направил Сталину и другим секретарям ЦК доклад «О слиянии Партиздата с Соцэкгизом и об образовании нового издательства».
«В работе Соцэкгиза и Партиздата, – сообщил он, – наблюдается вредный параллелизм, приводящий на деле к ослаблению политического воспитания масс. Издания дублируются, недостаточные редакторские силы распыляются. Партиздат идёт по линии наименьшего сопротивления – преимущественно перепечатывает газетные и журнальные статьи. Указания ЦК о выпуске массовой литературы по опыту партийного строительства уже несколько лет саботируются Партиздатом. Партиздат не сможет назвать ни одной оригинальной новой работы, которую он издал бы по собственной инициативе.
Как это ни печально, но бесспорен факт – существование специального партийного издательства в последний годы стало препятствием к широкому развёртыванию государственной пропаганды идей коммунизма. Партиздат ориентировался на узкую партийную аудиторию, а Соцэкгиз считал, что кто-то другой обязан обслуживать политическое воспитание миллионных масс трудящихся. В результате наши возможности снабжать страну агитационно-пропагандистской литературой искусственно сужались.
Ликвидация Партиздата, слияние его с Соцэкгизом поможет кардинально изменить положение. Это же диктуется состоянием кадров обеих организаций. Ни одна из них на сегодняшний день не имеет достаточно квалифицированного и партийно проверенного ядра редакционных работников. Издательства очень засорены людьми, недостойными работать в большевистской печати. В частности, отдел партийной пропаганды и агитации в меру сил и способностей помогал засорению Партиздата.
Приведём некоторые факты.
Троцкист Москалёв до последнего времени занимал видный пост в Партиздате. Когда встал вопрос о его снятии, этому всемерно препятствовали из аппарата ЦК.
Недавно отдел партийной пропаганды и агитации послал Чугаева для укрепления аппарата Партиздата. Прислал без путёвки, хотя он был ответственным инструктором по пропаганде. Оказывается, Чугаев участвовал в систематических попойках с врагом народа Дубыней, был с ним связан, участвовал в зажиме самокритики. За это получил выговор от Фрунзенского райкома.
В качестве редактора работает Логовская. Что она собой представляет? Будучи заведующей вечерним ИКП, она организовывала «консультации» на даче у Рыкова, участвовала в коллективной пьянке на этой же даче. Партсобрание Партиздата признало, что она участвовала в политической демонстрации доверия врагу народа Рыкову, и постановило… объявить ей строгий выговор.
Недавно снят с работы и исключён из партии за связь с врагами народа Карин, бывший заведующий редакцией пропагандистской литературы. Он также, по словам тов. Бройдо, был послан для «укрепления» Партиздата.
В четырёх редакциях Партиздата нет руководителей. Волжина-Вегер, руководящая редакцией агитационно-массовой литературы, подлежит, по словам Бройдо, снятию. Это и понятно, ибо она принадлежит к семье, где почти все оказались мерзавцами. Исполняющая обязанности руководителя редакции марксизма-ленинизма Шульга политически очень подмочена. Её сняли с должности секретаря парткома, вывели из парткома и дали строгий выговор за притупление бдительности и связь с врагами народа.
За последние месяцы сняты с работы в Партиздате по политическим соображениям: Барская Е.Я. (редактор), Розанов Д.А. (редактор), Сейфи Х.Х. (редактор), Алексеева В.Ф. (редактор), Оболенская Р.В. (редактор), Спивак Г.С. (мл. редактор), Лалаева (редактор), Карин (редактор), Подчасова (редактор), Рекстынь (секретарь редакции) и т.д.
Положение в Соцэкгизе ещё хуже. Там засоренность огромнейшая» (РГАНИ, ф. 3, оп. 34, д. 27, лл. 205–207).
Однако с запиской Мехлиса категорически не согласился заведующий другим отделом ЦК ВКП(б) – отделом партийной пропаганды и агитации Алексей Стецкий. Он доложил в секретариат ЦК, что Мехлис «неправильно изобразил дело с выпуском политической литературы» и что неверным будет присоединять Партиздат к Соцэкгизу.
«Объединить эти издательства необходимо, – написал он Сталину. – Но не внутри ОГИЗа <…> Внутри ОГИЗа это издательство захиреет и дело пойдёт вдесятеро хуже» (РГАНИ, ф. 3, оп. 34, д. 27, л. 210).
Стецкий предлагал создание «путём объединения этих издательств» самостоятельного Госполитиздата с передачей ему типографий «Красный пролетарий» и «Печатный двор».
Не тогда ли Мехлис затаил на Стецкого злобу? Как уже в 1996 году утверждал в своей книге «Из летописи Старой площади» ветеран Агитпропа ЦК Григорий Шумейко, именно Мехлис в последующем сыграл роковую роль в судьбе Стецкого (человека арестовали и расстреляли).
Но прессой, цензурой и писателями Мехлис командовал всего два месяца. Уже в начале 1938 года отдел печати и издательств ЦК возглавил Александр Никитин, а Мехлис перед этим получил новое высокое назначение, став начальником Главного политического управления Красной армии в статусе замнаркома обороны.
К слову: уже 9 января 1938 года Политбюро постановило:
«1. Поручить т. Маленкову и Мехлису подобрать в 3-дневный срок начальника отдела кадров ПУР’а РККА» (РГАНИ, ф. 3, оп. 50, д. 8, л. 68).
Судя по всему, кадровик под руководством Мехлиса должен был организовать чистку политработников.
20 июня 1938 года Политбюро санкционировало выезд Мехлиса на Дальний Восток. А тут вскоре начались боевые действия на Хасане. Мехлис отправился в самое пекло. И его смелость можно было бы только приветствовать. Однако есть одно «но». Мехлис оказался очень мнительным комиссаром. Он многих стал подозревать не только во вредительстве, но и в шпионаже.
И эта мнительность у него, похоже, потом так и не исчезла. Вот только один факт. 21 декабря 1938 года он доложил в ЦК Сталину, в НКВД Берия и наркому обороны Ворошилову, что к нему в политуправление поступил компромат на комкора Конева и на военного комиссара Коровникова. Мол, Конев скрывал своё кулацкое происхождение и то, что один из его дядей был полицейским. Хорошо, что Кремль этой записке Мехлиса не дал хода.
Потом началась война с белофиннами. Мехлис не стал отсиживаться в Москве. Он не вылезал с фронта и сам лично участвовал в боях. Это можно и нужно было поставить ему в заслугу. Но он же нещадно карал тогда и тех, кто, по его мнению, неправильно командовал нашими бойцами. При этом главный политработник особо не вникал в суть событий. И сколько из-за его махания шашкой тогда погибло невиновных людей!
Кстати, когда подводились итоги неудачной для нас финской кампании, никто Мехлису за внесудебные расправы счёта так и не предъявил. Более того, Политбюро 24 июля 1940 года ввело его в новый состав Главного Военного Совета.
Правда, уже 6 сентября 1940 года Сталин перебросил Мехлиса на другой участок и назначил его наркомом госконтроля СССР. Там он за весьма короткое время организовал свыше четырёхсот проверок в наркоматах и ведомствах.
К слову, как главный контролёр Мехлис проверял не только гражданские организации, но и Вооружённые Силы. В архиве я нашёл его записку о некрасивом поведении одного из военачальников.
21 февраля 1941 года Мехлис доложил Сталину и Молотову:
«Местные органы власти предоставили Командующему Прибалтийским Особым военным округом под квартиру в г. Риге дом бывшего военного министра. Вместе с домом была передана по описи мебель, фарфоровая и хрустальная посуда. Кроме того, для этой квартиры дополнительно закуплена не месте часть мебели на средства военного округа.
Генерал-полковник Локтионов после освобождения его с должности Командующего округом при отъезде в Москву увёз из занимаемой им квартиры в доме бывшего военного министра мебель и посуду на сумму свыше 45 тысяч рублей.
В связи с создавшимся положением, Начальник КЭЧ Рижского Гарнизона, взамен увезённого Локтионовым имущества, закупил мебели на 16.143 рубля и собирается закупить остальное недостающее имущество.
Список имущества, вывезенного Локтионовым, прилагаю.
Считаю, что этот поступок Локтионова нельзя оставить безнаказанным, а вывезенную мебель вернуть в Ригу» (РГАНИ, ф. 3, оп. 50, д. 123, лл. 119, 120).
Позже генерал Локтионов был за вывоз мебели арестован и расстрелян.
Безусловно, за попытки стяжательства человека следовало наказать. НО заслуживал ли он в начале войны расстрела? У нас ведь и так тогда не хватало на фронте грамотных армейских командиров.
Уже 21 июня 1941 года, в самый канун войны, Сталин вернул Мехлиса в Наркомат обороны на должность главного политработника. А на второй день войны, 23 июня он утвердил его постоянным советником при только что созданной Ставке Главного Командования Вооружённых Сил СССР.
Чуть позже, 4 июля Сталин назначил Мехлиса членом Военного Совета Западного фронта и направил его в качестве представителя Ставки в войска. И как повёл он себя? Чуть ли не сразу ринулся в бой. Московский эмиссар лично возглавил одну из рот и бросился с ней в атаку. Но он же вскрыл многие причины крупных наших неудач в первые дни войны. Его инспекции в итоге привели к арестам и расстрелам почти всего командования Западного фронта.
Мехлис потом показал свою жестокость и на Северо-Западном фронте.
В самом начале 1942 года Сталин направил Мехлиса в Крым. Он потом доложил в Москву:
«Прилетели в Керчь 20.01.42 г. Застали самую неприглядную картину организации управления войсками… Комфронта Козлов не знает положения частей на фронте, их состояния, а также группировки противника. Ни по одной дивизии нет данных о численном составе людей, наличии артиллерии и миномётов. Козлов оставляет впечатление растерявшегося и неуверенного в своих действиях командира. Никто из руководящих работников фронта с момента занятия Керченского полуострова в войсках не был».
Уже через несколько дней Мехлис поставил вопрос о снятии Козлова и назначении новым командующим фронтом Рокоссовского. Но Москва его не поддержала.
К маю 1942 года ситуация на Керченском полуострове резко ухудшилась. 9 мая Сталин в гневе сообщил Мехлису:
«Вы держитесь странной позиции постороннего наблюдателя, не отвечающего за дела Крымфронта. Эта позиция очень удобна, но она насквозь гнилая. На Крымском фронте Вы – не посторонний наблюдатель, а ответственный представитель Ставки, отвечающий за все успехи и неуспехи фронта и обязанный исправлять на месте ошибки командования. Вы вместе с командованием отвечаете за то, что левый фланг фронта оказался из рук вон слабым… Вы ещё не поняли, что Вы посланы на Крымфронт не в качестве Госконтроля, а как ответственный представитель Ставки».
Но переломить ситуацию в Крыму так и не удалось. 4 июня 1942 года Кремль пришёл к выводу, что за провал Керченской операции следовало руководство Крымского фронта строго наказать. В Военные Советы всех фронтов и армий ушло письмо за подписью Сталина и Василевского.
«В критические дни операции, – говорилось в этом письме, – командование Крымского фронта и т. Мехлис, вместо личного воздействия на ход операции, проводили время на многочасовых бесплодных заседаниях Военного Совета» (РГАНИ, ф. 3, оп. 50, д. 10, л. 29).
Кроме того, Сталин и Ворошилов отметили недисциплинированность комфронтом Козлова и Мехлиса. Они «нарушили указание Ставки и не обеспечили его выполнение, не обеспечили своевременный отвод войск за Турецкий вал. Опоздание на два дня с отводом войск явилось гибельным для исхода всей операции».
В итоге Ставка целый ряд военачальников строго наказала. Она решила:
«1. Снять армейского комиссара 1-го ранга т. Мехлиса с постов заместителя Народного комиссара обороны и начальника Политического управления Красной Армии и снизить его в звании до корпусного комиссара».
Впрочем, в опале Мехлис пробыл недолго. Он потом вновь был отправлен в войска. Но пошло ли это на пользу делу? Нет.
Приведу фрагмент рапорта генерала Петра Диброва, направленного в мае 1943 года Сталину. Дибров жаловался на то, что осенью 1942 года командующий Волховским фронтом Мерецков и новый член Военного Совета этого фронта Мехлис освободили его от обязанностей члена Военного Совета 2-й ударной армии (его в числе других обвинили в провале Синявинской операции). По его мнению, Мехлис поступил неправильно.
«К сожалению, – доложил он Сталину, – там, где появляется т. Мехлис, в своё время в роли Зам. Наркома, а потом членом В/С фронта, там происходили массовые снятия командиров и политработников без достаточного основания на то. С этого началась его работа и на Волховском фронте, где одновременно было освобождено только членов В/С армий 5 человек из 11 имевшихся и немногим позже ещё один был освобождён, т.е. из одиннадцати первых и вторых членов В/С армии по представлению фронта было освобождено шесть. В числе освобождённых членов В/С армий был и я. Причём, по существу неудовлетворённости моей работой, или имевшихся ко мне каких-либо претензий по работе, никакой беседы или хотя бы случайного разговора никто со мной не вёл. Наоборот, близко поставленные лица к т. Мехлису, как будто бы нарочно присылались и готовили меня к предстоящему удару, тем что заявляли о хорошем расположении ко мне т. Мехлиса, называя его моим спасителем. Подобные приёмы работы не приводят к положительным результатам и нечему учиться в этом даже тем политработникам, которые привыкли видеть в т. Мехлисе опытного работника.
Нечему так же учиться у т. Мехлиса и в вопросах организации и проведению политической работы. Будучи политически высокограмотным, т. Мехлис бессистемно строит свою работу и кроме шума, крика и никому ненужной ругани, ничего не получается. В силу этих присущих т. Мехлису качеств, я и стал жертвой приношения. Получается нелепо. Год работал на Волховском фронте, и никто претензий не предъявлял, а наоборот, после выздоровления, Воен. Совет фронта ходатайствовал о назначении на 2-ю уд. армию, как бы выдвигая на повышение меня, а при т. Мехлисе за такое короткое время работы я как-то переродился. Очевидно, подобные перерожденцы имелись и среди остальных членов В/С армий, освобождённых по его представлению. Такого положения не могло быть, его надо было искусственно создать, не останавливаясь даже перед приёмами неправдивых, надуманных, ничем не обоснованных обвинений» (РГАНИ, ф. 3, оп. 50, д. 127, лл. 72, 73).
Но начальник ГлавПУРа Щербаков убедил Сталина, что в ситуации с генералом Дибровым Мехлис поступил правильно.
После войны Мехлис был возвращён в госконтроль. Он вновь стал бороться с коррупцией и взяточничеством.
В конце 40-х годов Мехлису стало совсем плохо. 13 января 1950 года начальник Ленсанупра Кремля Егоров доложил Сталину:
«Тов. Мехлис Л.З. находится в неврологическом отделении Кремлёвской больницы с 31 декабря 1949 г. Диагноз: гипертоническая болезнь, склероз сосудов головного мозга и сердца, инфаркт миокарда, кровоизлияние в головной мозг. Состояние больного продолжает медленно улучшаться, сознание стало значительно более ясным, речь улучшилась, движения в левой ноге увеличились в объёме. Однако, остаётся полный паралич левой руки и нарушение памяти. Со стороны сердца имеются симптомы, указывающие на перенесённый инфаркт миокарда в стадии ликвидации. Лечение последствий кровоизлияния в мозг потребует не менее 6-ти месяцев. Прогноз остаётся весьма серьёзным» (РГАНИ, ф. 3, оп. 62, д. 163, л. 12).
Увы, лечение мало что дало. Врачи потом периодически докладывали Сталину, что Мехлис стал полностью нетрудоспособным.
Мехлис до последнего боролся со своими болезнями. 4 октября 1952 года он попросил Сталина разрешить ему побывать на девятнадцатом съезде партии.
«Хочу присутствовать на съезде родной мне коммунистической партии, – писал Мехлис. – Эти перестравщики [так в тексте. – В.О.] – врачи – решили лишить меня как члена ЦК ВКП(б) возможности участвовать на съезде партии. Прошу как любимого вождя и родного отца вмешаться в это дело и помочь мне быть на съезде» (РГАНИ, ф. 3, оп. 62, д. 163, л. 17).
Умер Мехлис 13 февраля 1953 года. Спустя месяц с небольшим, 20 марта новый директор Института Маркса-Энгельса-Ленина Геннадий Обичкин дал секретарю ЦК КПСС Петру Поспелову свои предложения по его наследию.
«Докладываю, – сообщил он, – что архив тов. Мехлиса весь разобран, материалы архива подобраны по группам. Часть архива должна остаться в ИМЭЛ, часть целесообразно передать в Главное Политическое Управление Советской Армии, остальные материалы возвратить семье, а некоторые, не имеющие никакой ценности, уничтожить (списки прилагаются).
С тов. Кузнецовым мы осматривали документы архива и составили докладную записку на имя товарища Хрущёва Н.С.
Если у Вас не будет возражений – просьба подписать её и направить тов. Хрущёву» (РГАНИ, ф. 5, оп. 30, д. 7, л. 13).
Однако исследователей к материалам Мехлиса власть более полувека даже близко не подпускала.
Враг народа.
Враг русской литературы.
Швондер в погонах.