Объективности ради

№ 2026 / 20, 22.05.2026, автор: Максим ЛАВРЕНТЬЕВ

В 2025 году исполнилось 280 лет со дня рождения, а в 2026-м – 225 лет со дня смерти русского стихотворца XVIII столетия Александра Ивановича Перепечина. Более чем два века он был совершенно забыт читателем (за одним исключительным случаем, рассказ о котором впереди), не стяжав себе ни славы у современников, ни даже особой известности. Единственные скупые прижизненные сведения о нём находим в биобиблиографическом «Опыте исторического словаря о российских писателях» (1772) Николая Новикóва, знаменитого русского просветителя и масона. Впрочем, в год выхода новиковского словаря наш герой был ещё относительно молодым (27 лет) человеком и не мог похвастать обилием созданных, а уж тем более изданных произведений.

Итак, родился он в 1745 году в Москве, в дворянской семье, окончил Московскую университетскую гимназию и, поступив уже собственно в университет, вошёл в литературный круг Михаила Хераскова, с 1761 года исполнявшего обязанности директора этого учебного заведения. Тяжеловесное влияние «херасковской школы» заметно в его первых дошедших до нас лирико-философских сочинениях, опубликованных в основанном Херасковым журнале «Доброе намерение» (1764). Речь идёт о двух стихотворениях – «Молитва» и «Ода духовная», ещё наивно-ученических и незатейливых по мысли (а также не вполне оригинальных, явно заимствующих тематику и стилистику Давидовых псалмов), однако обнаруживающих в девятнадцатилетнем авторе по крайней мере способного версификатора. Вот начало второго:

О! Ты, живущий над звездáми,

Рукою содержай весь свет,

Владеешь с горних мест над нами,

К Тебе вся тварь возопиет.

Мы, грешны твари, призываем,

Тебя Создателя Творца,

С слезами, с воплем прибегаем

В покров всещедрого Отца…

(Мимоходом заметим, что перепечинская «Ода духовная» ни в коем случае не является подражанием державинской оде «Бог» («О Ты, пространством бесконечный…»), до возникновения которой оставалось ещё два десятилетия. Скорее уж наоборот.)

Около этого времени Перепечин, чьи политические симпатии были однозначно на стороне только что пришедшей к власти императрицы, пишет и публикует в типографии университета несколько хвалебных од, справедливо охарактеризованных Борисом Модзалевским в «Русском биографическом словаре» (т. 13, 1902) как «произведения, представляющие собой чистую форму официальной лирики XVIII столетия»: «Ода на пришествие в Москву Императрицы Екатерины II» (1762 г.), «Ода на день Восшествия на престол Екатерины II… сочинённая июня 28 дня 1764 г.», оды на тот же случай 1765-го и 1767-го гг., и т.д.

Трудно сказать, произвело ли энергичное перепечинское перо какое-нибудь впечатление на царственного адресата. Скорее всего, автор не привлёк к себе того внимания, на которое, возможно, рассчитывал, потому что в дальнейшем занялся исключительно административной, а не писательской карьерой. Так, в 1767 году он числился при университете подпоручиком, в 1777-м – инспектором классов в чине коллежского секретаря, затем титулярного советника; с 1782-го по 1796-й служил в канцелярии, параллельно занимая должность цензора университетской типографии, после чего, отдав alma mater около сорока лет жизни, вышел статским советником в отставку по болезни.

Всё же не оставлял окончательно Александр Иванович и поэтическую стезю. Помимо ещё нескольких посланий Екатерине, где авторство Перепечина неопровержимо, ему с большой вероятностью приписывается «Песнь Всемогущему» (предположительно, 1782) Фёдора Ключарёва:

О Бог, всесильный Бог, Ты бездна необъятна!

Как возмогу Тебя довольно я познать?

В Тебе есть глубина и высота невнятна,

Устами льзя ль Тебя по свойству называть!

Ты море без конца: я зрю и изумляюсь,

И в милосердие Твоё весь погружаюсь;

Своими дланьми мя благоволи объять!

Высокой мудрости я в сердце не питаю;

Хотя другим Тебя представить я желаю,

Но силы нет Тебя инако представлять.

<…>

Как бы то ни было, но по крайней мере в стенах родного университета музу Александра Ивановича помнили и ценили: в 1778 году именно ему доверили сочинить «Стихи на всерадостнейшее из Таврической области в Москву прибытие <…>Екатерины II <…> по благополучном окончании предпринятого в южные страны путешествия». Тут уж повзрослевший стихотворец показал себя опытным мастером:

…Екатеринослав ликует и цветёт,

Он новым бытиём красуется, растёт.

Науки там живут и составляют лики,

Блаженство славят в нём всея земли языки…

И т.д.

Конечно, о художественных достоинствах такого текста можно поспорить, но вот вам неоспоримый факт: ода, преподнесённая самодержице, обладавшей не только по-женски чувствительной к похвалам натурой, но и несомненным литературным вкусом, на сей раз возымела успех: из Твери, где Екатерина остановилась после Москвы по пути в Петербург, последовал некий всемилостивейший указ, на получение которого Александр Иванович тотчас откликнулся благодарственной одой. После чего, почувствовав себя, как тогда говорили, в случае (простительная стихотворцу слабость!), оседлал Пегаса покрепче и бомбардировал императрицу новыми своими посланиями. Не все они, конечно, удачны, красноречие в них подчас напускное, носящее явные следы принуждённого вдохновения. Однако и между ними две «Песни на взятие Очакова» отличаются живостью картин боя и неподдельной восторженностью автора подвигами русских воинов, которые

Усердия возжённы жаром,

На стены ревностно летят,

Единым рушат их ударом,

Покорных милуют, не мстят,

Врагов сердцами обнимают;

Сердца врагов растаивают

При их незлобстве, яко лед;

Се вяща слава из побед.

Новые оды были в 1787-м и 1788-м годах сброшюрованы в два авторских сборника «Стихотворений».

Впрочем, трудно кого-либо сейчас удивить напудренной эпистолой двухсотлетней давности, адресованной высокородной особе, например, ко дню её тезоименитства; возможно, однако, современному читателю будет интересен совсем другой Перепечин — лирик-сентименталист, опубликовавший в 1794-1795 годах на страницах журнала «Приятное и полезное препровождение времени» (литературное приложение к газете «Московские ведомости») за подписью «А… П…нъ» несколько стихотворных миниатюр. Вот их образчики:

СЧАСТЬЕ

Я счастли́в, счастли́в, конечно,

Коль на участь не ропщу,

Но могу ль счастли́в быть вечно?

Нет, я тем себя не льщу.

Счастье в свете, как погода:

Ныне светит ясный день —

Завтра в трауре природа

И на всё простёрта тень.

Всякий видел здесь утехи,

Посещало горе всех;

Нет ни счастья без помехи,

Ни страданий без утех.

Тот лишь радостей не знает,

За честьми кто вслед идёт;

Там, где пышность обитает,

Ввек спокойство не живёт.

Сколь счастливый друг природы —

В свете малый человек!

В недрах мира и свободы

Он ведёт блаженный век.

И удобно обретает,

Что находим мы с трудом.

Счастье дружно с ним бывает,

Ибо в нём оно самом.

ВОСПОМИНАНИЕ

Петров я видел славный град,

Огромны видел в нём строенья;

Но всё пленяло лишь мой взгляд,

В душе не сделав впечатленья.

Спокойна мысль была моя,

Сим блеском чуть я занимался;

Но град любезный вспомнил я —

И дух во мне поколебался.

Я с горестью тогда сказал,

Из грýди вздох пустил глубокий:

Ужели из Москвы изгнал

Меня надолго рок жестокий?

Когда из мест сих удалюсь,

Где дни в тоске я провождаю?

Когда в тебя я преселюсь,

Москва, о коей воздыхаю?

В замену пышности пустой

Найду в тебе, что сердцу мило;

Увижусь с *** дорогой.

Ах, ежели б скорей то было!

В одну минуту удалит

Печаль из сердца взор прекрасной,

Луч счастья снова возблестит

Душе… увы! теперь несчастной.

И, наконец:

ЕДИНСТВЕННОЕ УТЕШЕНИЕ

Не всё инеи сверкают,

Есть погода и для роз;

Бури ясность предвещают,

Солнце краше после гроз.

Так уставлено природой,

Чтоб всему была чреда,

Чтоб всегда к утехе новой

Провождала нас беда.

Только я отрад не знаю,

Вечны скорби — жребий мой.

День я вздохами встречаю,

Провожаю день слезой.

Те счастливцы, коим можно

Дух надеждами питать,

А мне, знаю я, что должно

Вечно рваться и стенать.

Знаю — и сея минуты

С нетерпением жду я,

Как мои мученья люты

С жизнью прóйдут для меня *.

* На этот текст, незначительно изменив его, автор данного очерка написал романс. — Примеч. авт.

В 1796 году Александр Иванович тяжело заболел (чем – неизвестно), оставил службу и в августе 1801 года скончался.

В приличествующем случаю «Слове на погребение…», произнесённом священником Иосифом Михайловым (через тридцать лет именно этот протоиерей будет венчать Пушкина и Гончарову), примечательны следующие слова:

«Преставльшийся о Господе, Высокороднейший Господин Александр Иванович окончил жизнь, вступив на пятьдесят шестой год от своего рождения. <…> Его кротость сердца привлекала к себе любовь не лестную, продолжительную, долговременную. Всяк беседующий с ним был удостоверен, что он говорил с ним, как с самим собою. Едва не шестилетнее продолжение болезни не возмутило его души; он покорялся воле Божией, и не иначе, как сам он нередко признавался, не иначе принимал оное, как посещение Божие, как такое средство, через которое он получил случай приготовить себя к будущей жизни».

Казалось бы, вместе с жизнью должно было совершенно исчезнуть и литературное поприще Александра Перепечина. Действительно, стихи его больше не печатались, а имя, изредка упоминавшееся в словарях, ничего уже не говорило читающей публике. Но минуло ещё около столетия — и посмертная судьба поэта сделала крутой, хотя никем почти и не замеченный тогда поворот.

В 1893 году увидел свет первый том историко-литературной хрестоматии «Русская поэзия» под редакцией Семёна Венгерова, где в отделе III («Мелкие поэты») была полностью воспроизведена не представляющая ничего особенного перепечинская «Песнь Российская Весна» как (внимание!) «образец малоискусного, раболепного одописания Перепечина».

Дальше — больше. На странице 240 XIII тома «Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона» (1895) читаем:

«Перепечин Александр Иванович — стихотворец. Сотрудничал в “Добром намерении” (1765); отдельно издал несколько од и “Стихотворения” (без означения места и года). Произведения П. бездарны и отличаются крайним сервилизмом. Ср. свящ. И. Михайлов, “Слово на погребение А. И. П.” (М., 1801) и “Русская поэзия” С. А. Венгерова (т. I)».

Авторство оскорбительного заключения не представляет большой загадки: редактором отдела литературы в «Словаре» и автором значительной части помещённых там статей о писателях, было всё то же лицо – С.А. Венгеров. Непонятно другое: за каким чёртом именитому библиографу понадобилось мелочно сводить счёты с давно умершим и всеми забытым поэтом. Откуда взялась такая неприязнь?

Сын директора Минского банка Симон Хононович (имя и отчество он сменил, о чём в его биографиях отчего-то стыдливо не принято упоминать) Венгеров (1855—1920) после окончания гимназии принявший – вероятно, из конъюнктурных соображений – христианство, в середине 1880-х годов находился под негласным надзором полиции. В 1899 году он был уволен из Санкт-Петербургского университета за политическую неблагонадёжность. Впоследствии с энтузиазмом прожжённого либерала воспринял оба государственных переворота (в 1917 году Венгерова назначили директором Российской книжной палаты, а в 1919-м — профессором Петроградского университета).

Неужели маститый учёный просто сорвал идеологическую злобу на Перепечине, верноподданном её величества, дворянине и помещике, за честь которого уже никто бы не вступился?

Но и это ещё не всё. Поскольку советские литературоведы слепо доверяли авторитету почтенного Семёна Афанасьевича, вынесенный им посмертный приговор сочли окончательным и неподлежащим обжалованию. Стоит ли удивляться, что в 1987 году, в «Биобиблиографических дополнениях» к факсимильному изданию новиковского «Опыта исторического словаря» В. М. Константинов ничтоже сумняшеся пишет (вернее, переписывает) о Перепечине:

«Произведения его отличаются крайним низкопоклонством и лестью».

Собственно, в этом и заключается всё «биобиблиографическое дополнение» к статье о поэте.

Между тем пространные статьи о Венгерове полны самых лестных эпитетов и характеристик. Например, в пятом томе выходившей в Петербурге до 1913 года «Еврейской энциклопедии Брокгауза и Ефрона (Brockhaus and Efron Jewish Encyclopedia)» говорится о нём буквально следующее:

«В. — один из лучших знатоков истории русской литературы; его эрудиция в этой области чрезвычайно обширна. Главное свойство его критического взгляда — объективность (Курсив мой. — М.Л.); перед ним всегда лишь история и наука. В. старается объяснить произведения писателя и научить читать его».

Да уж…

Предоставлю теперь читателю самостоятельно сделать вывод из рассказанной истории. Особенно поучительной должна быть она для того, кто занимается творчеством.

В любом случае всем, кого этот очерк почему-либо задел за живое, хочу сообщить новость: осенью 2025 года в подмосковной усадьбе «Плещеево», которой в XVIII веке владел наш поэт, а в XIX-м — знаменитая Надежда Филаретовна фон Мекк, много благотворившая Чайковскому, выступлением вашего покорного слуги открылась и действует «Литературная гостиная Александра Перепечина».

Вид на усадебный дом в Плещеево. Фото из альбома Надежды Филаретовны фон Мекк

Как справедливо заметил древний автор книги пути и достоинства «Дао де цзин», «Кто умер, но не забыт, тот бессмертен». Добавлю: не забыт и не оболган.