Эпоха в лицах: Олег Агранянц, Марина Николаева, Татьяна Павлова

Рубрика в газете: Эпоха в лицах – XXI век, № 2026 / 20, 22.05.2026, автор: Олег АГРАНЯНЦ, Марина НИКОЛАЕВА, Татьяна ПАВЛОВА

Олег Агранянц

 

Каждый человек заслуживает, чтобы о нём вспомнили, – таково писательское кредо потомственного литератора, в прошлом успешного дипломата, а ныне признанного прозаика из США Олега Агранянца. О том, почему «весёлые фотографии из прошлого» важнее оценочных суждений – в нашей беседе.

 

 

– Олег, ваш отец – соавтор гимна Москвы, мать – балерина. Но вы окончили военную академию и МГУ, работали дипломатом в ранге советника, служили в Алжире, Конго, Италии, Тунисе. Почему, несмотря на семейные традиции, ваш путь в литературу оказался столь долгим?

– В юности я активно посещал литературные кружки. Почти все мои друзья по перу пошли в литературу: Роберт Рождественский, Игорь Шаферан, Володя Амлинский, Саша Тимофеевский, Наташа Рязанцева. Как-то Роберт мне сказал: «Лучше быть растратчиком, чем писать книги о растратчиках. Какие-то случайные люди будут решать, печатать твои книги или нет, а ты будешь бегать за ними и клянчить гонорар. И жить будешь, перебиваясь с хлеба на воду. А растратчик будет всю жизнь как сыр в масле кататься. Ну, посадят его лет на пять. Ну и что! А то, глядишь, и не посадят». Растратчиком я не стал, но выбирал профессии, любимые авторами произведений авантюрного жанра. А писать начал, когда вышел на пенсию.

– Вы пересекались с Юрием Гагариным и Анной Ахматовой, Арафатом и Раулем Кастро. Если бы вас попросили назвать одну встречу, какую бы выбрали?

– Был такой презабавный случай. Тунис. Мы в посольстве готовим приём по случаю визита главнокомандующего ВМФ, замминистра обороны СССР адмирала Владимира Чернавина. Но у тунисских военных в этот день было своё протокольное мероприятие, куда отправились наши арабисты и поверенный в делах, а я остался за главного. Мероприятие затянулось, и Чернавин одиноко бродил по залу.

Тут пришли палестинцы во главе с Арафатом. Арафат подошёл ко мне и попросил помочь в беседе с Чернавиным. Я сказал, что арабским не владею, а моего английского недостаточно для важных переговоров.

«Ничего страшного, – ответил Арафат. – Вы переводите на французский. Я пойму». Я знал, что Арафат не говорит по-французски.

Мы подошли к Чернавину. Арафат задал какой-то малозначащий вопрос по-английски. Чернавин ответил довольно пространно, и я терпеливо переводил на французский. Арафат кивал и улыбался.

На следующий день арабские газеты распространили текст «содержательной беседы главнокомандующего ВМФ, замминистра обороны СССР с председателем ООП Ясиром Арафатом», во время которой адмирал выражал «полную поддержку движения и обещал помощь советского флота». После этой истории Арафат каждый раз, проходя мимо меня, заговорщически подмигивал.

– Ваша повесть «Убийство в Кокоа-Бич» номинировалась как «Лучший полицейский детектив 2017 года». В чём вы видите преимущества детективного жанра?

– Я делю детективы на две группы: группа Агаты Кристи с остросюжетной головоломкой и группа Сименона – возможность поговорить о серьёзных вещах. Я абсолютный сторонник Сименона. Но работы у меня получаются, к сожалению, в основном, «догадайся, кто». Но есть ещё одна группа, и к ней я хочу принадлежать. Её я бы назвал группой Пимена: «Недаром многих лет свидетелем Господь меня поставил». Я просто хочу правдиво рассказать об обществе, в котором жил, а давать ему оценки – дело ангажированных политиков и романтиков. «Минувшее проходит предо мною», и его не переделать.

– Часто обращаетесь к документальному материалу?

– Недавно я написал воспоминания из 678 коротких историй. Старался, чтобы они были интересными, и все они абсолютно правдивы. Две – про встречи с Рождественским и Арафатом – я уже упомянул. Эти истории не о делах, не об идеях, а о людях. Хочу, чтобы они воспринимались не как сторонники каких-то принципов, а как обыкновенные люди теперь уже далёкого двадцатого века. Это просто весёлые фотографии из старого альбома.

Кончил я книгу так: «Спасибо, что нас вспомнили, – говорит внукам бабушка в «Синей птице» Метерлинка. – Когда вы нас вспомнили, мы появились. Хоть на малое время, но появились».

В моих историях упоминается более тысячи человек. Большинства из них уже нет, но в книге они ожили – со своими заботами, проблемами, удачами, радостями. Среди них есть хорошие и плохие, порядочные и мерзавцы, гедонисты и бессребреники, великие мастера и неудачники. Объединяет их одно: все они – люди.

Снова вспомню Метерлинка: «Тем временем туман, всё застилавший вначале, постепенно сгущается вновь, последние реплики звучат уже глухо, к концу сцены всё исчезает во мгле».

Каждый человек, каким бы он ни был, заслуживает, чтобы после смерти его хотя бы раз да вспомнили. Каждый из нас умрёт только тогда, когда умрёт последний человек, знавший его.

 

---

 

Марина Николаева

 

Физик и лирик в одном лице, талантливый московский автор Марина Николаева убеждена: любовь нельзя заслужить – её нужно просто дарить и принимать! О том, как переработать детскую травму в позитивный творческий процесс и заново влюбиться в этот мир – в нашем интервью.

 

 

– Марина, вы работаете инженером-конструктором более 40 лет, при этом пишете стихи, переводите с немецкого, много путешествуете. Как вам удаётся совмещать технический склад ума и творческую натуру?

– Полагаю, всё дело в хорошей работе обоих полушарий мозга: как «логического», так и «творческого». Ещё в отрочестве учителя говорили, что у меня отличный математический ум. Я, конечно, гордилась этим. Хотя прекрасно мыслила образами и до сих пор помню свои ассоциации к незнакомым словам, попытки представить, какая ткань и какого цвета соответствует именам: Марина – весёлый красный ситчик в мелкий зелёный цветочек, Алла – блестящий розовато-жёлтый шёлк.

По окончании школы я поступила в Бауманское высшее техническое училище, не сомневаясь, что гуманитарный путь не моё. Правильность этого шага подтвердила жизнь: я получила профессию, которая мне интересна и которая меня кормит. До поры стихи приходили редко – времена случались непростые. И всё-таки чудесным образом поэзия вырвалась из подземелий сознания и стала частью меня. А немецкий язык, путешествия и даже прыжок с парашютом помогли этому чуду свершиться.

– Вы росли в семье, где все писали стихи, однако ваше первое детское стихотворение было высмеяно. Как эта травма повлияла на вас?

– В моём далёком детстве воспитывали иначе, чем сейчас, и ни о каких детских травмах, кроме разбитых коленок, даже не слышали. Да, мама часто меня стыдила, а иногда, может, и высмеивала – как и мою старшую сестру. Но делалось это с благими намерениями: мама хотела, чтобы мы жили лучше, интереснее, полнее, чем довелось девочкам и женщинам военного времени, да ещё в глухой провинции, откуда она сама приехала в Москву.

Я выросла отличницей, убеждённой, что любят только за успехи и достижения. Понимание, что любовь нельзя заслужить, пришло в довольно зрелом возрасте. Это было как внутреннее освобождение, выход в новую реальность. И, я уверена, это способствовало поэтическому взлёту. Потому что стихи приходят в моменты, когда расслабляешься и можешь их впустить.

– Настоящий всплеск вдохновения пришёл к вам девять лет назад. Что стало спусковым крючком?

– За несколько лет до всплеска у меня наконец-то, после продолжительного культурного «аскетизма», появилась возможность погрузиться в поток культурных событий. Я стала ходить в театры, рок-клубы, на концерты, фестивали, в музеи. Это был восторг первооткрывателя.

Помню себя на балконе Музыкального театра имени К.С. Станиславского и В.И. Немировича-Данченко. Огромная люстра постепенно гаснет, звучит увертюра – кажется, к «Тангейзеру». «Неужели это я сижу среди нарядной публики?» – и слёзы счастья просто не удержать!

Я объездила множество городов – от Краснодара до Архангельска, от Могилёва до Томска. Ходила, дышала, вживалась. А вечером – в театр или на концерт. Когда впечатления превысили критическую массу, я почувствовала, что внутри меня что-то зреет – и никак не понять, что с этим делать. А потом стали приходить стихи.

Первое, помнится, пришло, когда я стояла в очереди в магазине. Я летела домой и боялась расплескать строки и рифмы. Со временем научилась запоминать даже по многу строф, чтобы донести их до блокнота.

– Какие темы вы считаете главными и какой посыл вкладываете для читателя?

– Главное в жизни – любовь. И своей основной темой я считаю любовь в самом глубоком смысле. Любовь к человеку, которого ощущаешь как близкого и родного; ко всему живому, как к невероятному чуду; к миру, который, на самом деле, необыкновенный, только мы погружены в суету и не видим, не слышим, не чувствуем – упускаем настоящую радость жизни.

Моя любовь часто выражается в стихах о городе мечты Санкт-Петербурге, в который я влюбилась в 16 лет с первого взгляда. А ещё отдельным предметом любви и восхищения для меня всегда были кошки. Так что основной мой призыв – любить! Только любовь способна спасти мир!

 

---

 

Татьяна Павлова

 

Постоянный автор Издательского Дома Максима Бурдина, талантливый лирик из Волгоградской области Татьяна Павлова сравнивает сочинение стихов с алмазной мозаикой и считает любовь главным двигателем творчества.

 

 

– Татьяна, когда вы написали своё первое стихотворение? Помните, о чём оно было и какой вызвало отклик?

– Первый текст, похожий на стихотворение, я написала в семь лет. Время года точно не помню: то ли осень, то ли зима. Проснулась в приподнятом настроении (хотя, наверное, тогда мало что могло его омрачить) и почувствовала странный творческий прилив. Так строчка за строчкой и родилось первое стихотворение, оно было о синице. Так и называлось: «Птичка-синичка». Его прочитали только родные. Порадовались, посмеялись. Никто, в том числе и я сама, не восприняли его тогда всерьёз. Пришло в голову и пришло…

– В детстве вы занимались бисероплетением, сейчас увлекаетесь алмазной живописью, фотошопом. Помогают ли эти занятия вашему поэтическому видению? Есть ли что-то общее между выкладыванием мозаики и составлением стихотворения?

– Совершенно верно, это мои любимые занятия. Но для меня это скорее отдельные от поэзии виды творчества, никак с ней не связанные. Если же сравнивать написание стихотворения и выкладывание алмазной мозаики, то да, эти виды творчества, на мой взгляд, очень похожи. Сочиняя стихотворение я «рисую» некую картину в своём воображении, а выкладывая мозаику, можно сказать, делаю то же самое, только на холсте со схемой. И в том, и в другом случае конечный результат неизвестен почти до конца.

– Основные направления вашего творчества – любовная, философская и пейзажная лирика, а также стихи для детей. В какой из этих тем вы чувствуете себя наиболее свободно и искренне?

– Настоящую свободу в выражении искренних чувств мне дарит любовная лирика, и таких стихотворений у меня большинство, потому что это то, что «лежит на сердце». Без особой искренности не обойтись и в стихах для детей – перед ними не слукавишь.

– Детские стихи – особая вселенная. Что для вас важнее – поучение, игра или что-то ещё?

– Детские стихи для меня – это посвящение детям. И мне, скорее, ближе игра, чем поучение.

– Философская лирика – жанр, требующий зрелости и жизненного опыта. В каком возрасте к вам пришло понимание, что вы готовы писать не только о чувствах, но и о вечных вопросах бытия?

– Не помню точно, лет в 15-16. Сейчас на ум приходит одно стихотворение, которое я тогда написала. Оно называлось «Нелюди». Печальным поводом для этих строк стала трагедия в Беслане. Я высоко ценю жанр философской лирики. Люблю поразмышлять, развить и высказать мысль, которая в итоге заставит задуматься и других. Однако философских стихотворений у меня пока не слишком много.

– Вы давно сотрудничаете с Издательским Домом Максима Бурдина. Чем для вас ценно это сотрудничество и что оно вам дало на сегодняшний день?

– ИД Максима Бурдина – это издательство, которому я доверяю больше остальных. Чувствуется, что оно серьёзно подходит к делу и не боится брать на себя ответственность. Это плодотворное сотрудничество дало мне не только возможность участвовать в больших коллективных сборниках, но также и ценный опыт участия в международном литературном фестивале.

– Что для вас сегодня главный двигатель творчества?

– Если коротко – любовь!

– О чём вы сейчас мечтаете?

– Мечтаний много. Все в интервью не уместятся… например, мечтаю издать собственную книгу стихов. Оставить после себя хороший след в этой жизни.

 

Беседовала Марианна МАРГОВСКАЯ

 

---

 

Олег АГРАНЯНЦ

 

НА ШВЕЙЦАРСКОМ НАПРАВЛЕНИИ ВСЁ СПОКОЙНО

 

На грани войны со Швейцарией

 

В последние брежневские годы я руководил швейцарским направлением в Первом европейском отделе МИДа, то есть служил «старшим по Швейцарии». Никаких серьёзных проблем со Швейцарией у нас не было. Интересно было читать секретные архивные материалы. Например, заявления советских дипломатов о том, что «миролюбивые устремления господина Гитлера хорошо известны и полностью поддерживаются всем прогрессивным человечеством». Интересны были папки, в которых хранились документы, связанные с убийством в Швейцарии В. Воровского.

Принимал я швейцарцев в кабинете какого-нибудь заместителя заведующего отделом. Однажды запросился ко мне на приём посол К. Фриче. На этот раз все кабинеты были заняты, и я повёл его к себе. К счастью, по дороге меня встретила секретарь Галя и сказала, что освободился кабинет заведующего. Я повёл швейцарца туда.

Я сказал «к счастью», и действительно – к счастью. Когда я вернулся к себе, то с ужасом увидел, что шутники изрисовали висящую над моим столом карту Швейцарии синим и красным карандашами, изображая удары наступающей армии и оборону противника. Что бы было, если бы это увидел швейцарец – человек, совершенно не понимающий юмора?!

 

 

Господин посланник Швейцарии выражает решительный протест

 

Время от времени западные дипломаты по поручению своих правительств посещали МИД и «выражали беспокойство» по поводу нападок на Солженицына или Сахарова.

Однажды посланник Швейцарской Конфедерации господин Турнхеер ознакомил меня с меморандумом своего правительства в отношении академика Сахарова. Человеком он был осторожным, меньше всего желающим конфликтов, и высказал он «беспокойство» швейцарского правительства мягко, нерешительно, как бы извиняясь. «Я понимаю, кто такой Сахаров», но «я имею поручение»… и так далее.

Проводив посланника, я вернулся к себе в кабинет и составил запись беседы, где горячим пером написал, что швейцарец «выразил решительный протест» и «швейцарское правительство не может далее оставаться безучастным».

Заместитель заведующего отделом Лёша Глухов недоверчиво качал головой: «Что-то не похоже на швейцарца». Но заведующий отделом А. Адамишин изрёк:

– Здесь так написано. Посему будем считать, что так он и сказал. Пойду пугать Громыку.

 

 

Похороны и аврал

 

Умер Л. Брежнев, и министерство залихорадило.

Накануне дня массового прилёта иностранных делегаций я встретил в коридоре на седьмом этаже своего приятеля, заместителя заведующего протокольным отделом Антона Палюру, и тот мне поведал:

– Будет большой бардак. Везде: в аэропорту, в Колонном зале, на Красной площади. ЦК партии всё взял на себя, наш протокольный отдел практически устранили. А сами они больше, чем с тремя делегациями за раз, никогда дела не имели.

В самом МИДе горячка достигла апогея. У копировальной комнаты толпилась очередь. Будущий посол во многих странах, а тогда третий секретарь, умолял Валю, ответственную за копировальную машину, размножить ему бумаги вне очереди. Речь шла о «пролёте» самолёта:

– Через два часа самолёт вице-президента США Буша пересечёт нашу воздушную границу. Если я не подготовлю бумаги, его собьют.

Валя смилостивилась. Я теперь спрашиваю себя: что было бы, если бы она оказалась менее уступчивой?

 

 

Обратитесь к Громыко

 

На похороны Брежнева должны были прибыть делегации почти из ста стран. МИД стоял на ушах. В один из вечеров я дежурил по своему Первому европейскому отделу.

Зазвонил телефон правительственной связи, вертушка.

Звонивший представился:

– Генерал Колобов.

Колобова я знал. Он руководил одним из подразделений КГБ.

– Где расположится прибывший на похороны премьер-министр Бельгии? – спросил он.

– В посольстве Бельгии.

– У нас другое предложение. Ему лучше расположиться в гостинице «Националь».

И дальше генерал стал перечислять преимущества расположения бельгийца в гостинице.

А я знал, в чём причина его озабоченности. Если бы премьер остановился в гостинице, то пинкертонов разместили бы в соседних номерах, они бы изображали из себя туристов, их бы кормили в ресторане, и они отсиживались бы в баре, потребляя напитки за счёт ЦК Партии. А если премьер расположится в посольстве, то им придётся все дни и ночи напролёт дежурить на улице в машинах, припаркованных рядом с посольством.

Генерал продолжал распространяться. Я его остановил:

– Я вас понимаю. Но я не уполномочен принимать решение.

– Куда я должен позвонить?

Я продиктовал номер телефона.

– Кого я должен спросить?

И я спокойно ответил:

– Громыко Андрея Андреевича.

Генерал помолчал, потом после сухого «спасибо» повесил трубку.

Потом мы смеялись всем отделом.

 

 

Бурные часы в Шереметьево

 

Большего беспорядка и неразберихи, чем в аэропорту Шереметьево во время встречи иностранных делегаций, прилетевших на похороны Брежнева, я не видел никогда.

К счастью, я имел дело со швейцарцами, а народ они аккуратный и дисциплинированный. Посол К. Фриче беспрекословно выполнил всё, о чём я его просил. Ровно в два часа дня он подъехал на своём мерседесе к МИДу. За рулём сидела только что приехавшая дама, новый советник-посланник. Я сел к ним в машину, и мы отправились в Шереметьево.

Зал для встречи гостей в Шереметьево напоминал стадион во время крупных футбольных матчей. В это трудно поверить, но… потеряли единственный экземпляр документа, где были проставлены номера машин, закреплённых за руководителями делегации. И я видел, как Фидель Кастро, Индира Ганди и другие вполне узнаваемые персоны ждали машин по часу.

Я оставил посланницу в машине, и мы с послом через комнату пограничного контроля проникли в зал прилёта. Там благополучно встретили министра иностранных дел Швейцарии Пьера Обера. По протоколу ему следовало принести соболезнование от имени швейцарского народа. Для этого в Шереметьево дежурил председатель Совета Союза Верховного Совета СССР А. Шитиков, который к тому времени уже был очень солидно навеселе. Когда я подвёл к нему Обера, он практически ничего не соображал. Я развернул его в сторону Обера и объяснил:

– Сейчас швейцарец будет выражать соболезнование.

Шитиков хлопал глазами и произносил непонятные слова.

– Выражайте, – повернулся я к Оберу.

Тот произнёс пару слов.

Шитиков еле успел промямлить нечто похожее на «спасибо», как его развернули в сторону О. Пальме.

Потом мы поехали в Колонный зал. Я предупредил министра, что венок, который он привёз и который у него забрали по прилёте, найти вряд ли удастся, поэтому ему дадут какой-нибудь другой.

Социалист Обер всё понимал и соглашался. Но, к удивлению, Фриче в груде венков углядел швейцарский крест. Мы вчетвером не без труда вытащили нужный венок, и я понёс его к гробу Брежнева.

 

 

Похороны Брежнева

 

В день похорон следовало прибыть на Красную площадь к восьми тридцати. Но швейцарец есть швейцарец, даже социалист. Мы приехали без десяти восемь. Подошли к кордону из чекистов.

– Это кто? – указывая на меня и Обера, спросил главный у стоящего рядом шефа мидовского протокола Д. Никифорова.

– Оба – главы иностранных делегаций, – ответил Никифоров.

Я удивился: Никифоров отлично меня знал, но, никак не отреагировав, прошёл дальше вместе с Обером.

Позже я узнал, в чём дело. Оргкомитет по похоронам разрешил проходить к мавзолею только по одному представителю от государства. Никаких сопровождающих и переводчиков.

Накануне возник скандал из-за делегации Сан-Марино. Светлейшая республика Сан-Марино – старейшая республика на планете: основана 3 сентября 301 года. И с тех пор главами её являются два капитана-регента, избираемые на полгода. Они не имеют права участвовать в каких-либо церемониях поодиночке. Если один из них такое допустит, он автоматически лишается должности. МИДовцы пытались объяснить это чекистам. Бесполезно. Выручил мудрый министр иностранных дел Италии Аминторе Фанфани. Он сказал:

– Идите к Берлингуэру.

Энрико Берлингуэр, генеральный секретарь Итальянской компартии, жил в гостинице ЦК на Сивцевом Вражке. К нему отправился наш дипломат, объяснил, в чём дело, и через час пришло распоряжение: пустить двоих.

Гостей из соцстран и глав компартий собрали слева от мавзолея, остальных справа. Было очень тесно. Лица все были знакомые. Строгие мужчины и две дамы – Индира Ганди и Имельда Маркос, жена президента Филиппин.

– Смотрите, – сказал Пальме Оберу. – Ганди вот-вот окажется рядом с Зия-уль-Хаком.

Это было немыслимо: руководители находящихся в состоянии войны Индии и Пакистана рядом.

– Лучше всех мне, – веселился Обер. – У Швейцарии дипломатические отношения со всеми государствами.

– Неправда, – вмешался я. – Есть то, с которым у вас нет дипломатических отношений.

Обер отлично понимал юмор и с показным негодованием обратился к Пальме.

– Это смешно. Это он говорит мне, министру иностранных дел.

– Могу поспорить, – не отставал я. – Смотрите.

И показал на Переса де Куэльяра, Генерального секретаря ООН. Тогда Швейцария не была членом ООН.

Окружающие засмеялись, а Обер комично развёл руками:

– Пора вступать в ООН.

Начались речи.

В группе иностранных гостей оказалось только двое, кто говорил по-русски: я и неизвестно как туда попавший посол Италии в СССР А. Минелоно. Он учился вместе с Бушем, теперь стоял рядом с ним и его женой. Ту пропустили в порядке исключения. Около меня сгруппировались все франкоговорящие, около Минелоно – англоязычные. Так мы вдвоём и переводили всю церемонию.

Через несколько дней я встретил в МИДовском коридоре Никифорова:

– Только тебя смог выдать за иностранца. Из-за твоей бороды. Представляешь: объяснял, что нужны переводчики, и ничего не получилось.

 

---

 

Марина НИКОЛАЕВА

 

 

ЛЮБИТЕ ДРУГ ДРУГА

 

Любите друг друга,

Ведь жизнь коротка.

Пусть с трепетом руку

Отыщет рука.

 

И сердце откроет

Великий секрет:

Любовь – это повод

Явиться на свет.

 

Горящим пунктиром

Прорваться из тьмы

Над будничным пиром

Во время чумы.

 

И, словно чудесный

Глотнув эликсир,

Узреть неизвестный,

Таинственный мир:

 

В нём спутаны смыслы,

Дыханья – на треть, –

Но крохотной искрой

Его обогреть.

 

И в слабеньком теле,

Скрывающем боль,

Сыграть на пределе

Влюблённого роль.

 

Познать эту радость,

Небес благодать:

В отчаянье падать –

И всё же взлетать.

 

Ах, жизнь – просто крылья

Да свет фонаря.

…Но те, что любили,

Случились не зря…

 

 

УЛЫБНЁМСЯ БЕССТРАШНО

 

Жизнь вздымается гроздьями гнева

И спадает пустым пузырём,

В ней так трудно, хватаясь за небо,

Дважды два привести к четырём.

 

И сменяют друг друга сезоны,

Да не в каждом из них благодать –

И раздумьями ночи бессонны,

И долгами толстеет тетрадь.

 

День грядущий пугает загадкой,

Но прописан событий черёд:

Будет горько, а может быть, сладко,

Час настанет – и это пройдёт.

 

Что брести по одной половице? –

Жизнь имеет волшебный размах:

Нереальное может случиться,

Очевидное – сгинет впотьмах.

 

Мир кипит, подвергается встряске,

Изменяется бурной рекой –

И Кощею Бессмертному в сказке

Назначается Вечный покой.

 

Прирастает история стажем,

А надежд не скудеет объём.

…Улыбнёмся бесстрашно и скажем:

Мы, пожалуй, ещё поживём!..

 

 

НЕ-СОН В МАЙСКУЮ НОЧЬ

 

Душа исполнилась печалью

От горьких строчек в новостях

И от холодного молчанья

Луны – брюхатой, на сносях.

 

Но май держал меня в объятьях

Да всё мурлыкал, словно кот,

И одуваны в белых платьях

Сливались в лёгкий хоровод.

 

И закурить не смели трубы,

Когда моих солёных щёк

Коснулись нежно чьи-то губы,

А может, просто мотылёк.

 

И от теней дышали стены.

И звёзды падали в постель.

И под окном самозабвенно

Страдал влюблённый менестрель.

 

А тело, кажется, летело –

Его магнитил Млечный путь.

…О, я так страстно жить хотела,

Что не могла никак уснуть…

 

 

ВЕЧЕР. ПТИЦА

 

День стоит на пороге и хочет проститься –

С глаз долой побыстрее да рухнуть ничком,

Но поёт на закате какая-то птица,

Будто тоненьким водит по сердцу смычком.

 

Или, может быть, это случайный подснежник –

Не ко времени вырос и тихо звенит,

Но звучит голосок удивительно нежно,

И душа улетает куда-то в зенит.

 

А потом вспоминается с грустью, некстати,

Что часы убегают, а я всё стою,

Одинок этот вечер, и жизнь на закате,

И куплет уже скоро я свой допою.

 

За бетонные кубики солнце садится,

И Венера готовится к вахте ночной,

Но поёт и поёт незнакомая птица –

Расставаться не хочет, чудачка, со мной.

 

Сколько радости в песне твоей, чаровница!

Буду слушать, сгоняя усталость с лица,

Про Надежду и Веру, что рушат границы,

Про Любовь и про жизнь – без конца, без конца…

 

 

МОСКВА ИЛИ ПИТЕР?

 

На гриппозной волне

Мыслей, грёз и событий

Вижу небо в окне:

Там Москва или Питер?

 

Огоньковый конвой

Светит ясно и гордо –

Вдоль кольца над Москвой

Или питерской хорды?

 

Трубы курят дурман,

Снег бомжует на крышах,

И в ветвистый капкан

Кто-то въехал на лыжах.

 

И теряется след,

Занесённый метелью.

И милашка сосед

Забавляется дрелью.

 

Возвращается борт,

С белым Ангелом схожий, –

В Шереметьевский порт

Или Пулково всё же?

 

…Сон, уютный, как плед

Или мёд чаепитий,

Не раскроет секрет:

Там Москва или Питер?..

 

 

---

 

Татьяна ПАВЛОВА

 

 

НАПИШИ МНЕ КАРТИНУ ИЗ СЧАСТЬЯ

 

Напиши мне картину из счастья,

Где нет горечи, зла и обид,

Где нет бури, дождей и ненастья,

И никто ни о ком не скорбит.

 

Напиши мне картину из счастья

Краской ласки, любви и добра.

Убери все штрихи от ненастья,

Мне от слёз просыпаться пора.

 

Напиши мне картину из счастья,

Кисть и краски дадут небеса.

Я прошу: «Прогони все ненастья,

Ну, хоть ты натвори чудеса».

 

 

КОКТЕЙЛЬ «ЛЮБИМЫЙ ЧЕЛОВЕК»

 

У тёмной ночи из шкатулки

Достану слёзы и тоску,

Души заполнив переулки,

Разбавлю болью по виску.

 

Смешаю с запахом печали,

Возьму шипы от алых роз,

Ветра, что чувства раскачали

И довели до бурных гроз.

 

Воспоминаний брошу ложку,

Тобой оставленных навек…

Всего по капле, понемножку

В коктейль «Любимый человек».

 

 

СУДЬБУ НАМ В МАГАЗИНЕ НЕ КУПИТЬ

 

Судьбу нам в магазине не купить,

Не разукрасить по желанью, как картину,

Из пластилина тоже не слепить

И не заполнить, словно фруктами корзину.

 

Судьбу нельзя на что-то поменять,

Увы, нельзя сушить, стирать, латать и гладить,

Нельзя ударить, оттолкнуть, обнять –

С крутыми нравами едва ли можно сладить.

 

Судьба одна для каждого из нас,

Не отличающаяся ангельским терпеньем,

Не подбирает в разговоре фраз.

И все попытки проверяются сомненьем.

 

 

МОЗАИКА ЖИЗНИ

 

Мозаика жизни – очень сложная головоломка.

Безупречную картину нам вряд ли можно собрать.

То не подходит здесь, то там вдруг не такая кромка…

Рушится всё. Но мы упрямо продолжаем играть.

 

Вот здесь нам не хватает для счастья кусочка.

А там виден печали и острого горя узор.

Вот закончен фрагмент. Стоит ещё одна точка,

От горя остались только шрам да измученный взор.

 

На том фрагменте мы счастье сами себе собираем,

Или (что лучше) свои воплощаем в реальность мечты.

Чуть дальше из памяти что-то навечно стираем.

А там… К кому-то куда-то проводим мосты.

 

Но что бы ни было в картине жизни сложной этой:

Радость, печаль, прямая дорога иль, может, ухаб,

Так часто больше в чёрно-белые тона одетой,

Не хочется нам, чтоб был последним какой-то этап.

 

 

РОССИЯ

 

Холмы, равнины и храмы,

Луга и раздолье полей.

Боёв вековые шрамы,

Поющий где-то соловей.

 

Горы, душистые травы

И зелень великих лесов.

Природы разные нравы

И птиц: от синиц и до сов.

 

Реки, ручьи и речушки

Дополнят богатство земель.

Елей красивых макушки

Разливают в воздухе хмель.

 

Нежных берёз грациозность,

Величье могучих дубрав.

Наивность – всё же серьёзность,

Правота, но всё же без прав…

 

Вот беззащитная сила,

Веками пытались сломать!..

Но ни о чём не просила

Их гордая Родина-Мать!..