Из Тарусы с сердечной болью…

№ 2026 / 12, 27.03.2026, автор: Алексей МЕЛЬНИКОВ (г. Калуга)

Эти письма, хранящиеся в фонде Юрия Казакова в РГАЛИ – лишь небольшой фрагмент глубокой душевной привязанности и искренней дружбы выдающегося писателя и одного из старших его товарищей, известного тарусского врача, просветителя, мемуариста и коллекционера – Михаила Михайловича Мелентьева.

 

 

С Тарусой и её окрестностями у Ю. Казакова было связано около 15 лет жизни, начального, самого плодотворного периода творчества. Перед молодым даровитым писателем гостеприимно распахивали двери и Поленовы, и Паустовский, и Щербаковы, и Мелентьевы. Он прикипел к Марфино. Влюбился в Оку. То и дело наведывался в Тарусу. Познал вдохновение. Выдал бессмертную прозу. Обрёл настоящих друзей. Одним из них стал Михаил Михайлович Мелентьев – умнейший и образованнейший человек, настоящая достопримечательность Тарусы 5О-60 годов. Глубокий знаток не только медицины, но и музыки, живописи, литературы.

 

 

Увы, дружбе этой не суждение было длиться долго – Михаила Михайловича не стало в 1967-ом. Как раз в тот момент, когда отчаянно ищущий себя Юрий Казаков, может быть, больше всего нуждался в мудрых размышлениях старшего друга. Многими из них Михаил Михайлович успел поделиться с Юрием Казаковым. В том числе – по поводу его произведений, которые Михаил Мелентьев оценивал очень высоко, вполне резонно сопоставляя Тургеневский почерк, или – Толстого с почерком своего молодого талантливого друга…

 

«10.08. 62

Дорогой мой Юрий Павлович! Получил я вчера “Двое в декабре”. Конечно, тут же прочитал и вот всё думаю над этой Вашей вещью.

У вас зоркий глаз. Вы большой мастер на мелочи (это было у Льва Толстого), у Вас богатый словарь, у Вас много раздумья, да и столько же грусти, и в этой вещи мне мерещится много своего потаённого, личного, Вашего, а вот Вы не пришли к “нужному” решению, хотя и сознаете, что “в этом чувстве свободы” совсем нет никакой отрады. И кончаете совсем неожиданно – “простились они, как всегда прощались, с торопливой улыбкой, и он её не провожал”. Конец совсем Тургеневский. Вы же знаете, что Иван Сергеевич никого не оженил, никого не выдал замуж. И мне удивительно, что “Огонёк” – такой прямолинейный, для “широких масс”, напечатал Вашу вещь – непростую, сложную психологически и данную в таких тонких нюансах.

Я прочитал Вашу вещь с неослабеваемым чувством интереса. И прочитаю её ещё.

Теперь о вашем письме. С моей восьмидесятилетней колокольни Ваши “35” кажутся мне пределом счастья. Это вершина человеческой жизни. Цените их – эти “35” и не растратьте их попусту. Теперь, когда я больше Вас узнал, у меня растёт к Вам и чувство любви и чувство жалости (“всякая любовь, – говорят немцы, – есть чувство сострадания”). И, что скрывать, я боюсь за Вас. Талантливым людям на Руси всегда было трудно жить и трудно работать, и вся наша история полна мартирологов о загубленных талантах. Не пополните Вы их ряды. А эпизод с ключами – это мелочь обидная и досадная, но такая частная в жизни. Жаль только, что и сами себе и М. Д. вы причинили огорчения.

А Вашему приезду я был рад, а если не был “оживлён”, как обычно, так это вовсе не связано с Вами. А беспокоит меня Анна Мих. Как это ни странно, но нужно, чтобы о ком-нибудь болело сердце. Без этого жизнь пуста. Так вот о ней оно и болит больше всего. Конечно, лампады наши догорают, но одно желание – догореть самому раньше. Итак, спасибо за письмо и за рассказ. Как только на душе будет смутно и тяжело и страшно захочется в Тарусу – приезжайте.

М. Мелентьев».

 

«27.08.64

Юрий Павлович, Дорогой мой, спасибо за письмо.

Радуюсь его хорошему тону и даже какому-то равновесию душевному. Так мне хочется его воспринять.

Все эти долгие месяцы, что не было Вас, радовался Вашим успехам. Грустил иногда дурным вестям о Вас.

Вот не хочу, не хочу, чтобы Вы сбились “с пути” и не сделали всего, на что Вас одарила природа.

Жизнь летняя в Тарусе была суетна и многолюдна. Наехало много интеллигентного народу. Было много и хорошей музыки (рояли и скрипка). И, конечно, были хорошие книги…

…Очень радует нас правнук. Получил столько неподдельной радости, что всем желаю испытать её. Пройти мимо Максима нельзя. Он остановит Вас и своим взглядом и неординарным возгласом, ещё не членораздельным, но выразительным. Вот я, бездетная смоковница, и мне поздно исправлять свои ошибки. А вот Вам пора, пора иметь сына.

Ваш “Северный дневник” я ставлю очень высоко и рад буду читать его дальше. И Вы не стесняйтесь его растущими размерами – это оправдает себя.

Большую часть зимы я собираюсь жить в Тарусе и даже с Максимом. Что выйдет – кто скажет? Но вот пока не могу и думать о Москве.

И ещё скажу – стали похварывать и порою думаю “стал старинушка покашливать, пора старинушке под холстинушку”.

Не особенно это хочется. Жизнь мне ещё не надоела, и я всегда помню Бунинское: «как не грустна наша непонятная жизнь, а всё же она прекрасна».

Очень, очень хочу оседлой жизни Вам и разумного однообразия её. Ну хотя бы на зиму. Это необходимо для Вашего творчества.

Спасибо и будьте здоровы.

Анна Мих. на ногах и довольна Вашим поклоном. Музей Поленово стал модным. Народищу там тысячи. Федя строит. Мечется. Показывается, но редко.

М. Мелентьев».

 

 

Любопытная деталь: в своих письмах Михаил Михайлович с большой нежностью рассказывает Юрию Казакову о недавно родившемуся правнуке Максиме – насколько он смышлен и общителен. Знать бы, что через много лет этот Максим станет не только врачом, но и известным писателем, лауреатом литературной премии, учрежденной журналом «Новый мир», имени адресата своего прадедушки – Юрия Павловича Казакова и опишет историю пребывания своего прадеда, Михаила Михайловича Мелентьева, в Тарусе (городе N) следующим образом:

«…Прадед по женской линии, как многие политические (его осудили весной тридцать третьего в составе группы из четырнадцати врачей), оказался в городе N. не совсем по своей воле – после Бутырки и Беломорканала, после войны. «Это пристанище на всякий случай в нашей семье», – из его дневника. Во Владимире, где прадед был главврачом, его ситуация, как человека сидевшего, с возвращением фронтовиков стала опять угрожаемой (могли донос написать, посадить) – сюда он приехал летом сорок шестого, вместе с внучкой, десятилетней девочкой. В те времена из Москвы добирались двенадцать часов: железной дорогой, затем вслед за рикшей с вещами семь километров до пристани, и, наконец, пароходом вверх по реке.

Тут, в старом доме на улице Пушкина, гостило много известных и неизвестных людей: городу N. посчастливилось находиться на правильном удалении от запретной Москвы. В начале семидесятых, через несколько лет после смерти прадеда, дом разграбили и снесли – и отношения с городом прервались. От прежних времен уцелели только сохраненные матерью каминные изразцы да огромная липа в углу участка. Из ранних воспоминаний детства – вот эта липа и кое-какие запахи: сырого подвала, пыли, прибитой дождём…»