Колыванское чудище

Рубрика в газете: Из истории Новосибирска, № 2026 / 40, 08.10.2026, автор: Сергей ПЕТУНИН (г. Новосибирск)

В тот торжественный день на пустынном берегу собралось много-много людей. И никогда не сказал бы маленький Сашка, что столько народу наберётся в их маленькой Гусеевке, сереющей несколькими крышами у первой опоры будущего Моста… Бугры, Выселок, Кривощеково – все здесь.

Далеко видно Сашке с отцовских плеч – пестреет крутой берег бабьими платками, красными да белыми праздничными рубахами, торчит над водою утёсом Мост… Обь, словно жестяная купеческая крыша, зеркалит небо, а рыбацкие парусники – и те снуют у могучих, монолитных опор. Много их… словно все капустницы с огородов на Обь послетелись…

Вдруг, откуда ни возьмись – на том берегу чёрная точка. Странная тесная изба на колёсах… Впереди неё ни коней, ни извозчика – а растёт, приближается, катит. И дым из трубы – белой змейкой. Расползается над рекой странное назойливое «чух-чух-чух»… Всё ближе оно к правому берегу…

И вот уже странный, носатый, исходящий жаром железный монстр въезжает на берег – в самую толпу.

– Это же Змей! Колыванский Змей! – заголосил Сашка, рванулся с отцовских плеч… И, как в стог сена – в руки толпы.

– Куда ж ты, глупенький, – звучит в толпе отцовский голос, – поезд это! Он нам новую жизнь привёз…

И видит Сашка – никто кроме него железного чудища не испугался. Щерятся в усах щербатые рты, лучатся морщинками глаза…

С самого начала постройки видел маленький Сашка как рос, как постепенно всё дальше и дальше шагала в Обь длиннющая каменная переправа. Шагала навстречу к чему-то новому и ещё этим берегам неизвестному. Пыхтели на реке суда, а гигантские – как будто из-под земли – титаны, вытягивая из земли железные исполинские руки, хватали камни да кидали в Обь. Так и росла переправа – так называемый «Мост через Обь».

Бывало, возьмёт отец Алексашку с собой, на постройку Моста, посадит на пригорок – дивится Санька необъятному змею реки, широколобому небу и строгому необъятному Мосту, торчащему над рекой словно утёс. Дивится Санька, что люди – эти маленькие чёрные вошки – смогли такую громаду соорудить.

 

 

В жаркий день разберутся рабочие по крутому берегу вниз – да в Обь.

Кто гусёнком у берега плещется, кто, балагуря, водицу впереди себя словно колышки рубит – ток, ток. Папаня дальше всех всегда заплывал. Станет лицом к реке, как в Крещение – три раза перекреститься, три раза окунётся – и вплавь. Глядя на отца, Санька тоже осеняет себя ручонками, пробует повторить эти таинственные, понятные лишь взрослым, знаки. Освежённые, как будто с вновь пристёгнутыми руками, выйдут строители моста на берег – и за работу. Накупавшись, сядет отец на пригорок. Оглядит фронт работы – на тянущуюся к другому берегу серую не то ногу, не то руку.

– Чудо это, Санька, – заговорит с сыном, – был здесь пустынный берег, сосновый лес да острова торчали из воды. А пришёл человек и укротил дикую никому из рыб и зверей не подвластную Обь – протянул через реку большую переправу. А вместе с этим Мостом и паровозами шагает к нам через реку другие времена, другая жизнь. То, что господь задумал, но ещё не успел воплотить. Не ходить тебе, сынок, как я с сызмальства – в серьмяге да в броднях. Не горбатить спину за сохой на другого барского мужика.

Вот уже – новенькая деревянная школа на пригорке свежими досочками светлеет…

– «Школа» – это что?

– Это чтобы не боялся ты поездов. Чтоб не природа тобой управляла, а ты – ей… Огонь, вода – чтобы все природные силы служили тебе правдой и добром. Чтоб мечтал ты не о куске хлеба, а о тех делах, для которых тебя природа сготовила.

Вспоминает всё это Санька, снова сидя на отцовских плечах и уже без страха, с любопытством поглядывая на исходящего паром железного монстра, рядом с которым, ни грамма не боясь, стоит человек с коробочкой и, как из берданки, целит в толпу.

Не знает Санька в тот момент, что эта коробочка запускает в себя свет, а обратно – не выпускает. А с ним в коробочке сохраняется всё, что этот свет, пока до коробки шёл, увидел.

Смотрит Санька (в ту пору уж Александр Митькович) годы спустя в глаза этому застывшему на кусочке бумаги свету и видит кудлатые бороды, тёмные лица с лучистыми глазами, посеревшие от долгого служения фуражки на головах. Видит в том застывшем свете строгий серый могучий Мост и ползущее по его хребту железное огнедышащее чудище, огонь которого стал людям на службу.

Видит на фотографии себя на отцовских плечах, ещё не знающего, не разобравшегося – радоваться ли чудищу, или бояться…

Только ясно, что уже не то это чудище из легенд, которое приползло собирать с людей дань. Другое это чудище… Доброе, ставшее на службу людям. И пришло оно в наши края затем, чтобы привозить товары, продовольствие, в которое можно было одеться, которое можно было есть.

Только однажды Змей снова разбушевался, словно ретивый конь выбился из-под контроля. Снова, как в былые времена, взял над людьми вверх, заставил их дрожать и бояться. Вспыхнул, запылал Новониколаевск, горели деревянные купеческие улицы, облепленные хрупким ломким искусным тульским изразцом – самая лакомка для огня. Бегали люди, суетились пожарные, где-то рядом, из горящего пламени, вопил женский голос.

 

 

– Барыня горит, горит барыня, – ужасался народ.

Пожарные лошадиные тройки гоняют с пустыми бадьями до реки – каланчей-то мало! Пока сбегают туда-сюда, огонь уже на соседние крыши перекидывается.

Вместе со всеми от избы до пламени, прея в студенческой гимнастёрке, бегал с ведром и Сашка. Вернулся он с Петербурга на каникулы домой… А тут такое…

– Горим, батюшки, пропадаем – голос барыни пробивается сквозь огонь.

– Прыгайте, прыгайте, барыня, – вопят ей в ответ.

Крыша, второй этаж ещё только занимаются, а парадная стена, вход – всё в огне.

Опрокинул Санька на себя ведро ключевой воды и кинулся к горящему входу – в избушку.

– Куда? – вопят ему в спину, – уже не спасти!

Проскочив горящие ворота, ворвался в дом – в удушливый, обжигающий словно разошедшаяся баня, воздух.

Проголодавшийся огонь, словно яростный всеочищающий дух, яростно пожирал изразцы и деревянную лепнину. Временами сквозь треск пламени прорывался крик. Крик не уличный, избяной…

В поисках лестницы, ориентируясь по крику, Сашка заплутал по горнице, натыкался на горящие столы, стулья, картины, кружева тканей и лепнины – некогда просторная и привольная горница из-за огня как будто ужалась, стены излучали невыносимый пар, студенческий мундир, минуту назад ещё мокрый, мгновенно высох и накалился, обжигая тело.

Лестница исходила жаром – огонь прорастал сквозь каждую ступеньку, превратив её в сплошную непроходимую стену. Не пройти.

Где-то наверху, куда как раз вела лестница, кто-то надсадно кашлял. Собравшись, Сашка кинулся было на лестницу, но стена огня, выросшая между ним и проходом, вдруг преградила путь, властно загородила лестницу, отбросила назад. Что-то надчеловеческое невозмутимо, с осознанием необходимости, без всякого сожаления делавшее своё дело, взглянуло на Саньку из огня.

Над головой вдруг затрещала крыша и Сашка сам не заметил, как оказался на улице.

Прорастающий огненными водорослями дом исходил смоляными слезами, покричал какое-то время, покричал, перешёл на надсадный кашель и хрип, и вмиг перестал. Всё в нём болезненно трещало и трескалось, оседая на землю безликим прахом. В беспросветно траурных рамках окон билось пламя. А в следующий миг не стало и дома…

 

 

Лет через десять после того весеннего толкаемого укрощённым огнём паровоза, притянувшего в город новое время, Алексашка поехал учиться. Учился на архитектурном факультете – сначала в Казани, затем в Петербурге. Гуляя по тёмным историческим кварталам Петербурга – красоты старинной, проникнутой историей, ослепляющей всех, кто видит её впервые… Заставляющей в ту же минуту присягнуть в верности новому городу.

Но тесно и низковато простуженное небо Петербурга для того, кто вырос и воспитался в Сибири, привык к высокому крупному солнцу, просторному необъятному полукругу неба.

Вернувшись на каникулы домой, иначе взглянул Алексашка на убогую тесную, обметавшую закаменские овраги лепнину дворов, изящный тульский изразец центральных купеческих улиц.

В ту пору и загорелся идеей преобразить облик города.

Никого Барокко, излучающее пышное, самодовольное раболепие перед излишеством и мещанством – тесная убогая нищета, что, словно сорные грибы, обметала склоны Закаменских оврагов, нуждалась в другом.

Для создания нового облика города всё это не годилось. Облика города, не похожего на те, что были до сих пор в России.

Уже в Петербурге, на курсе по современным стилям, обратил внимание на эскизы и чертежи братьев Весниных, Мельникова, Моисея Гинзбурга, создававших на базе модернизма новый стиль, новый архитектурный голос эпохи. Простота и геометрическая строгость линий, полное отсутствие украшательств и лепнины.

 

 

Так и представлялись тянущееся к реке перпендикуляры улиц, ряды строгих, словно рубленных топором монотонных кубов с большущими аскетичными квадратами окон. Как много Обского света будет заливаться в эти чудесные распахнутые словно глаза младенца окна. Как хорошо, как широко будет струится через них Обской свет. Дома, которые, в зависимости от нужд, будет легко переоборудовать и в жильё, и в фабрики. Ни в коем случае не высотки… нет – с любой точки центра должна проглядываться Обь, её ясная, раздвигающая берега зеркальной широтой панорама, делающая тщетными усилия человеческих глаз… Повисшая над улицами, городом синевато-зелёным миражом…

Несмотря на отсутствие декора, чувствовалась во всём этом своя завораживающая красота, красота разума и восходящей на нём будущности. Город, в облике которого как в магическом кристалле проявится, отразиться всё грядущее торжество и величие разума. Вот чего хотели люди. Вот чего хотел он.

Февральское восстание, случившееся у него едва ли не под окном, только убедило его в собственной правоте. Люди, студенты – все ходили возбуждённые. Разговоры о предстоящих переменам густели в воздухе. Задышалось по-новому, по-вечернему. Это дыхание он и привёз с собой на Обские берега. В растущий на них Новый Город.

А затем случился пожар.

И вот теперь, когда уже улеглось пламя, когда рухнул последний – кричащий – дом, сидя укутанным перед чёрной погорелой улицей, ему, Алексашке, выпускнику Петербургского университета, вдруг странно и тревожно, видимо, с угару, подумалось – само время, устав от старого и прошлого, яростно освобождало ему пространство для работы, для нового облика города.

Как всё-таки изменил их тот паровоз, что, испуская огонь и пар, вкатился на правый берег по первому мосту…

 

 

---

Об авторе

 

 

Сергей Петунин – писатель, критик, публицист, журналист. Колумнист журнала «Leader’s today».

Родился в посёлке Ола Магаданской области – одном из самых знаменитых посёлков Колымы. Посёлок упоминается в цикле рассказов Варлама Шаламова «Колымские рассказы» – в произведении «Путешествие на Олу».

В 2000 году переехал в Новосибирск – на родину своих родителей.

Выпускник ФГО НГТУ (2013). С 2014 года и по сей день работает в Новосибирской областной научной библиотеке (НГОНБ).

С детства писал стихи, пробовал писать прозу.

Автор повестей «Прощание с Олой» (2022), открывающей в творчестве писателя цикл дальневосточных повестей «Посёлок на Атарганской косе», «Библиотечной повести» (2022), рассказывающей о буднях молодого человека в библиотеке и романа-повести «Инклюзивный» (2022), продолжающей библиотечный цикл.

Как критик, автор наиболее запомнился обзором работ писателей с филологическим образованием «Синдром Водолазкина: почему филологи пишут плохие романы?».

Живёт и работает в Новосибирске.