Мой Кант

К 300-летию великого философа и временного соотечественника

№ 2024 / 15, 19.04.2024, автор: Алексей МЕЛЬНИКОВ (г. Калуга)

Свобода воли, бессмертие души и бытие Бога – вот три главные цели наших разумений. Это – из Канта… Судя по всему, он выхаживал свою «Критику чистого разума» по тем же улицам, по которым нас, замотанных в шарфы и обутых в резиновые боты, возили в конце 60-х на автобусе «Золотая рыбка» в далёкий детский сад. Иногда «Золотую рыбку» заменяли на другой – «Семь гномов». Видимо для уравновешивания западной и восточной культур в этом самом нехарактерном для обеих частей света приморском анклаве.

Философ никогда не покидал свой (а после – наш) промозглый Кёнигсберг. Разве что немного поколесил в молодости по пригородам в поисках учительского приработка. А так – постоянно держал в поле зрения величественные стены Кафедрального собора на омываемом Преголью Кнайпхофе. А также – могучие башни Королевского замка – наследия тевтонских времён – поблизости.

 

 

В первом Кант нашёл свой вечный покой. Настолько вечный, что его не смогла нарушить даже тотальная бомбардировка англичанами всего и вся в 1944 году. Она превратила Кёнигсберг примерно в то же самое, во что американская – не менее величественный Дрезден. Королевский же замок пережил Канта несколько больше и пал от рук уже не англичан, а первого секретаря Калининградского обкома партии товарища Коновалова. Я впитал эту фамилию с детского сада. Канта не знал, а Коновалова, надо же, помню. Тот повелел в конце 60-х взорвать недорушенные английскими асами могучие руины. Этим, собственно, и прославился.

 

 

Помню, как отец, служивший ту пору в танковых войсках, глубоко сокрушался: мол, до чего крепко клали стены эти чёртовы немцы – взрывчатка не брала. Поэтому советским танкистам приказали буксировать гигантские обломки на тросах чуть не за город. Это была одна из самых ответственных военных операций Западного военного округа тех времён. Конечно, после ненужного похода в 1968 году на Прагу.

Из него батальон отца вернулся на родину великого философа без потерь. Причём – ни с той, ни с другой стороны. Этим обстоятельством отец очень гордился. Думаю, тому же самому порадовался бы и Кант, заявивший задолго до главных аморальностей XX века, что «конечной целью мудро пекущейся о нас природы при устройстве нашего разума служит, собственно, лишь моральное». Впрочем, «Критику чистого разума» в дислоцирующихся в городе имени всесоюзного старосты танковых частях в ту пору не изучали.

Думаю, не изучают и сейчас. Ибо танкисты – чаще всего материалисты. Доверяют броне и киловаттам тяги. Но не трансцендентальной эстетике. Та устами кёнигсберского мудреца указала краеугольным и грубоватым на вкус пространству и времени своё место: не в фундаменте всей материи, а лишь в прихожей Вселенной. Всего лишь в качестве формы чувственного созерцания человеком мира вокруг.

Понижение приверженцев вульгарного материализма было скомпенсировано возвеличиванием приверженцев возвышенного идеализма. Грубая наличность в трудах Канта была поставлена под начало морали. Та гигантским интеллектуальным усилием самого знаменитого из «калининградцев» была выведена из сонма человеческим разумений, казалось бы, неподдающихся до этого никакому целеполаганию. Ан, нет, после 40-летних изысканий указал на правильный ответ кёнигсбергский отшельник: цель разума обнаружена. Это мораль. Она не выводится из опыта. Она априорно заложена в разуме человека. Идеалист, да и только…

«Теперь ты понял, что мир материален!» – красовалась после взятия Кёнигсберга над могилой философа уверенная размашистая надпись по-русски чем-то чёрным. Наверно – углём. Маленький Кант промолчал. Не ответил он и на более ранний выпад в свой адрес. Скажем так, несколько более деликатный. Но, тем не менее, колкий и несколько пародийный, и тоже по-русски, но уже установленного авторства – Александра Блока:

 

Сижу за ширмой. У меня

Такие крохотные ножки…

Такие ручки у меня,

Такое тёмное окошко…

Тепло и темно. Я гашу

Свечу, которую приносят,

Но благодарность приношу…

Меня давно развлечься просят,

Но эти ручки… Я влюблён

В мою морщинистую кожу…

Могу увидеть сладкий сон,

Но я себя не потревожу…

 

Кант и в самом деле не любил полемики. Ни с современниками, ни, тем более – с потомками. Первых, считаю, что терпел. Над вторыми (даже в ореоле классиков), думаю, сжалился бы. Ибо со временем величие этой маленькой фигуры только нарастает. И фора, данная Кантом будущему поколению, отнюдь не уменьшается. Ни интеллектуальная фора, ни, тем более, моральная… «Такие крохотные ножки, такие крохотные ручки…» Нет, фора ещё очень велика…

Последний раз я навещал могилу Канта в прошлом году. Вспомнил, что он короткое время успел побывать российским подданным. Тогда, в XVIII веке, Восточная Пруссия дрейфовала из одних имперских вотчин в другие. Вместе с великим Кантом. Которому это, впрочем, не мешало оставаться самим собой.

 

 

На родину моего детства – улицу Моцартштрассе по-старому, или – Репина по-современному – я вернулся, ровно через полвека. Здесь пошёл в первый класс. Здесь началась школа. Здесь начиналась жизнь. И её – главные уроки, на первом из которых я почему-то горько заплакал: то ли от страха перед неизведанным и пугающим своим могуществом миром знаний, то ли от предчувствия надвигающихся встреч с самыми строгими и бескомпромиссными его обитателями, с которыми нас порой так неизбежно и своенравно сводит эта непредсказуемая жизнь…

 

 

Один комментарий на «“Мой Кант”»

  1. И “сумрачный немецкий гений”/ Блок/, в том числе и Кант.
    Занимался и космогонией, но эволюционировал от “бездушного” ньютонианства к уже одушевленном Космосу/моральный закон во мне, звёздное небо надо мной/, то есть, исследуя свойства субьективного разума , пришёл к позиции современной науки с её опорой на Наблюдателя да и предвосхитил антропный принцип/ Картера/- Вселенная такова, каковой её видит Наблюдатель…
    Кант “живее всех живых”…

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.