Парадоксы бытия, или Линия судьбы на изломах жизни
(Очерк о художнике Евгении Ухналёве)
№ 2026 / 3, 23.01.2026, автор: Мила ТОНБО (г. Санкт-Петербург)
Жизнь богаче наших представлений о ней. При этом личный опыт отдельных реальных персонажей бытия поражает даже видавшее виды воображение. В герое этого повествования меня сначала привлекли его работы – живопись с точностью чертёжной графики, ракурс и некое вселенское одиночество среди красоты этого мира. Потом уже я нашла, что о нём почитать и где посмотреть его работы. Что же побудило о нём написать? Думаю, его смелость предстать перед своими читателями «обнажённым», не только с «надраенной парадной частью», рассказывающей всем, какой ты хороший. И хороший, и плохой, и разный. И мы бываем разными, чего уж там.
Тут ещё способность этого человека не сгущать и без того мрачное – мрачного у него было не на одну жизнь. Если его сделать героем романа, читатель ни за что не поверит в реальность американских горок судьбы персонажа. А тут только факты, от первого лица – автора книги «Это моё» – такой нескрываемый собственнический личный честный взгляд на себя и мир. Да и историческая эпоха, в которой жил этот человек, по-прежнему мало представлена в жанре личных неангажированных документальных свидетельств.
Евгений Ильич Ухналёв (1931, Ленинград – 2015, Санкт-Петербург) – невероятный, обладающий неповторимым стилем художник, не сказать, что слишком плодовитый. Один из миллионов жертв советского ГУЛАГа, узник тюрьмы «Кресты» и Воркутлага; автор книги воспоминаний «Это моё», автор Государственного герба Российской Федерации (1993 г.), штандарта и знака Президента, знаков орденов Святого апостола Андрея Первозванного, «За заслуги перед Отечеством» и ордена Мужества. Народный художник Российской Федерации (1997 г.), один из инициаторов (и автор) создания памятника «Соловецкий камень» в Санкт-Петербурге (2002 г). Парадоксы по соседству.
Его воспоминания, написанные на закате жизни (первая публикация книги «Это моё» в 2013 г.), и свидетельства тем и ценны – они от первого лица, беспристрастны, иногда нелицеприятны и, кажется, даже без всякой внутренней цензуры, как у аутиста. Это его мысли и рассуждения, свидетеля своего времени: блокада Ленинграда, эвакуация на Урал, арест (1948 г., он несовершеннолетний!), тюрьмы, лагеря, освобождение, опыт жизни осуждённого по статье 58 УК РСФСР, опыт человеческих взаимоотношений – «там» и «тут», реабилитация (1959 г.), работа, в том числе, на высоких или экспертных государственных позициях. Путь к себе, путь к «своему»: «Это моё». Не всякий так рискнет сказать вслух.
И память, память обо всём:
«Те редчайшие случаи, когда я действительно вёл себя как порядочный человек, всё равно меня смущают… Потому что, если ты делаешь добро, ты должен забывать об этом, а я помню».
И опыт: всё самое устойчивое может обрушиться в один момент:
«Отказаться от лагерного опыта я бы не хотел. Это было моё взросление, там я не преднамеренно, но естественно стал человеком. Нормальный человек должен был прийти к пониманию про страну, про себя на фоне этой страны, на фоне времени, на фоне всей своей внутренней организации. В лагере это было быстрее, острее, нагляднее, даже рафинированнее».
Что ж, испытания и невзгоды приходят в нашу жизнь без приглашения. Можно лишь попытаться не дать себя сломить даже самым большим потрясениям. Что особенно парадоксально, Евгений Ухналёв при всех своих официальных регалиях не получил даже полного среднего образования. Это не помешало ему занять должность главного архитектора Государственного Эрмитажа в cоветское-то время и успешно работать в Эрмитаже на протяжении многих лет (главный архитектор – 1967-1975 гг., с 1998 г. – ведущий художник). Выходит, у него был не только талант, трудолюбие и жизнь как главный учитель. Было что-то ещё. Или ученик был особенно способный? При этом он заявлял:
«Я ненавижу социализм – пожалуй, это единственное, что я на самом деле ненавижу. Социализм с его изначальной лживостью про свободу, равенство и братство и нацизм как его порождение» («Это моё»).
Детство. Война. Эвакуация
Евгений Ильич Ухналёв родился в Ленинграде. Был довольно болезненным ребёнком и всё время голодал – во всяком случае, именно это чувство он часто вспоминает на протяжении своей книги: «Помню, что до войны было голодно, да и после, всегда было довольно голодно». Хотя, судя по всему, семья его была вполне благополучная – по меркам своего времени и места. Евгений был, похоже, мальчиком «особым» с детства: ему всегда было хорошо одному, и мир он видел под своим углом. Такой фокусный взгляд – пронзительный, до невидимых обычным людям деталей, сохранившийся до конца его дней. Однако при таком свойстве личности легко не увидеть главного, не так ли? В конце жизни он утверждал:
«Нам не нужно ни много вещей, ни много людей на самом деле. Нам нужно, чтобы внутри звучала музыка».
Похоже, свою «музыку» он слышал всегда, даже в самых, казалось бы, неподходящих для музыки местах. У него остались странные детские воспоминания о Ленинграде 1930-х:
«Будто бы город в те годы делился на две части: вот нормальный город, а вот другой».
Другой город начинался от Лиговки. Подобное восприятие города сохранил до конца своих дней: дальше Литейного моста (вверх по Неве) его мало что интересовало, ну разве что Смольный собор.
В 1937 году его мать, знающую испанский язык, мобилизовали и отправили в штаб Республиканской армии Испании переводчицей. Она к тому моменту окончила Академию художеств (тогда ВХУТЕИН). Мальчик жил с бабушкой. В 1939 году пошёл в школу (уже немного рисовал к этому времени). В 1941-м попал на курсы рисования к профессору Эйснеру – «сгорбленному одинокому старичку» (Эйснер Алексей Петрович (1872, Санкт-Петербург – 1943, Ленинград) – художник, график, дизайнер, педагог, экспедиционер, собиратель, корреспондент Этнографического Общества, открывший для российского научного мира христианские средневековые фрески Южного Кавказа. – М.Т.). 23 июня, когда Женя с бабушкой пришли к профессору на частное занятие, тот с порога спросил: «Как вам это нравится?..». Началась война… Скоро начнётся блокада. Профессор Эйснер погибнет в блокадном городе. Занятия рисунком «по-взрослому» закончились, не начавшись. В длинную войну никто не верил, как и в возможную блокаду города. Первые недели город, казалось, жил обычной жизнью: люди не делали никаких запасов, ходили на службу. Горожане первое время семьями ходили смотреть на первые результаты фашистских бомбёжек, как ходят в цирк. Мародерства не было – запомнил наш младший школьник.
…Когда кольцо блокады всё же замкнулось, Евгений Ухналёв с недавно вернувшейся в СССР мамой и остатками Кировского завода (это уже по служебной линии папы) улетели на трёх небольших самолетах «Дуглас» в эвакуацию:
«Помню до сих пор, что давали по большущему куску жареной печёнки. А после того, как мы поели, нас воткнули в вечную теплушку, и мы поехали в Свердловск, всё ещё с заводом. Они ехали дальше, до Челябинска, а мы вышли в Свердловске. Ехали четверо суток, потому что линия всё время была занята поездами, которые шли на фронт, так что никто не роптал. Публика страшная была – работяги с семьями. И мы с ними. Но не было страшно. Было понятно – такова жизнь, другой нет и не будет».
Надо отметить, Евгений о периоде эвакуации на Урале сохранил, мягко говоря, плохие и нелицеприятные воспоминания. Детские глаза видели слишком много невзгод и человеческой подлости (?): голод, холод, «ненависть местных жителей» к «вереям» – евреям (Е. Ухналёв – еврей по матери) и «выковыренным» (так говорили местные) – эвакуированным… Это тоже важное свидетельство своего времени. Похоже, такое впечатление у подростка сложилось не без влияния разговоров эвакуированных ленинградцев – семьи и других товарищей по несчастью. Что интересно, он эти детские воспоминания так и не переоценил за свою долгую жизнь. Такой вот «локус контроля»… Цензура (внешняя? внутренняя?) подобные «воспоминания» раньше в эфир не пропускала. Нам тут, возможно, представляется повод – взглянуть на себя и общество со стороны, без цветных линз или купюр.
22 июня 1944 года Ухналёвы вернулись в полуразрушенный Ленинград. Город был скорее заброшенный, чем разбомблённый, по воспоминаниям юноши. Среди выживших во время блокады осталось довольно много «бывших дореволюционных петербуржцев», которые, по мнению Евгения, сохранили особый дух города и то достоинство блокадников-ленинградцев, о которых до сих пор живы легенды.
Осенью того же 1944 года хлопотами мамы (помните, она была художницей по образованию) поступил в Художественную школу при Институте живописи, скульптуры и архитектуры им. И.Е. Репина (в народе – СХШ) – первый послевоенный набор. Академия Художеств и СХШ в июне 1944 года вернулись из эвакуации в Ленинград (школа трансформировалась в Академический художественный лицей им. Б.В. Иогансона (с 1992 г.), известный как Артлицей при Академии художеств, который продолжает традиции подготовки к поступлению в Академию художеств им. Ильи Репина).
Учился парень отчего-то неохотно. На длинных переменах и после занятий играл с товарищами в войну во дворах Академии и заброшенных чердаках рядом. До выпускных экзаменов в школе не дошёл, по его воспоминаниям. Хотя на сайте сегодняшнего Артлицея его имя среди выпускников СХШ 1940-1949 гг. значится. Магия звания «народного художника»? Впрочем, он действительно учился в этой школе три года (1944-1947 гг.).
Отец Евгения (тогда известный изобретатель, жил отдельно от семьи), настоял, чтобы юноша (нелады сына с учёбой дошли до отца) пошёл учиться «настоящей профессии» и отправил его в судостроительный техникум. Вышло ненадолго. Там один из студентов-сокурсников написал на Евгения донос (как раз после пространных рассказов Евгения об играх в «войнушку» в элитной худшколе в центре города).
На этом официальные университеты Ухналёва закончились. Дальше пошла учить Женю жизни сама Жизнь. И уж чему точно научила – выживать при любых обстоятельствах: бездна может быть рядом.
Арест, лагерь. Реабилитация
Итак, в 1948 г. Евгений Ухналёв по ложному доносу был арестован по ст. 58 УК РСФСР (контрреволюционная деятельность), обвиняясь «в подкопе под мавзолей Владимира Ленина и покушении на Иосифа Сталина». Был приговорён к смертной казни, затем наказание изменили на 25 лет лагерей. Отбывал срок в тюрьмах и лагерях «Кресты», Воркутлаг» (Энциклопедия ТАСС).
За всем этим сфабрикованным делом стояла подростковая игра в «войнушку», играл только Евгений не на «той стороне» (то есть играл в группе «немцев») и фашистские шевроны (дурацкий подарок родственника, вернувшегося из Германии) раздавал товарищам по команде… На следствии, отвечая на вопросы, он назвал своих товарищей «по войнушке», пять учеников той самой СХШ. В простой повествовательной форме… Угрызениями совести, кажется, по этому поводу не мучился (по крайней мере, об этом в воспоминаниях ни слова): очень удивился, когда мать одного товарища по игре и учёбе на выходе из суда назвала его мерзавцем. Опять странное свойство человека (не) осмысливать собственную историю? Или это способ психики выжить?
Освобождён был после cмерти Сталина, отсидев шесть лет. Что ему помогло освободиться «досрочно»? Хлопоты матери – факт (она, зная языки, бывшая интернационалистка, работала тогда сотрудником ОВИР). И ещё сыграл роль факт – на момент ареста Ухналёв был несовершеннолетним.
ПРЕЗИДИУМ ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР
УКАЗ от 24 апреля 1954 года
О порядке досрочного освобождения от наказания осуждённых за преступления, совершённые в возрасте до 18 лет
«Учитывая, что отбытие всего срока наказания заключёнными, осуждёнными за преступления, совершённые ими в возрасте до 18 лет, и твёрдо вставшими на путь исправления, не вызывается необходимостью, Президиум Верховного Совета СССР постановляет:
Установить, что лица, осуждённые к лишению свободы за преступления, совершённые ими в возрасте до 18 лет, доказавшие своё исправление примерным поведением и добросовестным отношением к труду и обучению в местах заключения, могут быть освобождены от дальнейшего наказания досрочно, по отбытии ими не менее одной трети определённого судом срока лишения свободы, или им может быть сокращён срок наказания».
* * *
Нет, абсурд первичного обвинения пересмотру не подлежал. Сработала «буква закона», как раз вовремя вышедшего Указа. И пишут ещё, пригодилось старое знакомство: до революции семья Ухналёвых сдавала комнату человеку по фамилии Скрябин, который потом взял себе псевдоним Молотов. Неизвестно доподлинно, помог ли Молотов или кто-то другой, но в июне 1954 года Евгений вышел на свободу и вернулся в Ленинград. Как-то обошлось без «101-ого километра».
Правда, был ещё нюанс: до освобождения из лагеря состоялся «срочный суд», где срок по делу нашего героя был сокращён с 25 лет до 10-ти. Всё-таки или адвокаты грамотные были наняты мамой или «покровительство» имело место быть – иначе освобождение не состоялась бы (срок «отсидки» должен был быть не менее одной трети определённого судом).
«Освободили меня действительно внезапно <…>. Когда ехал домой, два часа ждал пересадки в Вологде. Вышел, пошёл по улице и вдруг увидел, что на асфальте расчерчены «классики» и девчушки-козявки прыгают по ним. Странная вещь… Только в тот миг я почувствовал, что я на воле».
В 1959 Е.И. Ухналёв году был реабилитирован. Буднично: реабилитирован письмом, полученным по почте…
И тут ещё один показательный для истории страны факт: отец Евгения – Илья Акимович Ухналёв (1903 – 1966), изобретатель, металловед, был арестован на работе (!) 06.11.1948 (завод №196 Министерства судостроительной промышленности в Ленинграде, начальник Кузнечного цеха; освобожден 13.09.1955; реабилитирован 31.08.1965), приговорён к 25 годам по «политической» статье и отбывал срок на воркутинской шахте № 40. То есть отец и сын «сели» почти одновременно и «сидели» в Воркуте рядом. К слову, Евгений не был особо близок с отцом, его воспоминания об отце сродни воспоминаниям о периоде эвакуации на Урале. Но, заметим, парень не ослушался-таки отца, который «пристроил» его (чего уж) в свой подведомственный техникум осенью без экзаменов.
В лагере Евгений работал на шахте кочегаром, затем чертёжником-копировщиком в лагерной шарашке в Воркуте. Выгребные ямы тоже чистил – это считалась «лёгкой» работой, чай не вагонетки толкать. Ему вообще часто помогали люди – такие же бедолаги, как он сам.
«Был у нас на зоне Иван Петрович Шпак, – вспоминает Евгений Ильич. – Тоже зека, но начальство его уважало. Узнал, что умею рисовать, переговорил с кем-то, и меня взяли в проектную контору. Сначала копировщиком, потом техником-архитектором…»
Удивительное свидетельство: ни на этапах, ни в тюрьмах, ни в шахте или в шарашке Ухналёв, высокий белобрысый молчаливый парень, не испытывал от надзирателей человеческой злобы – так, служебное умеренное рвение (рабочая «рутина»), не больше. Вот один эпизод:
«Под следствием, на Шпалерке, я сидел в одиночке, камере в девять шагов. И вот поздний вечер. Курить хочется – с ума сойти! Табака нет. Вытянул из матраса какую-то полутраву-полувату, зажёг ее. Запах пошёл, боже мой! Сразу стук в дверь: «Прекратить сейчас же!». Стучал дежурный. Такой пожилой, маленький, коренастый, по углам ноги, что называется. Ну, думаю, от этого неприятности будут. Подумал-подумал, походил-походил. Вдруг в двери тихонько открывается кормушка, в камеру мгновенно бросается какой-то ком, падает на пол – и кормушка закрывается. Я даже подойти боюсь! Смотрю: газета, в газете махорка, спички и кусок от фанерной чиркалки. Боже мой! Это он, дежурный, бросил. Это я к чему… Когда он Там окажется, может, все грехи ему будут сняты. За одну только эту махорку».
Начальником у него в чертёжке был бывший глава советской разведки в Японии Михаил Сироткин – тот самый, кто курировал группу Рихарда Зорге, но потом был осуждён как японский шпион и получил 15 лет – «честнейшие, интеллигентнейшие люди, огромный коллектив 58-й статьи». То есть «от тюрьмы и от сумы не зарекайся» – вековая народная мудрость.
Важная часть книги «Это моё» посвящена лагерю и периоду после него:
«Когда мы вышли оттуда, и я в том числе, – мы стали другими. Мы были лучше там, когда сидели. Не из-за того, что там „страдание“… Но там мы были личностями, каждый из нас. А потом мы вышли и, наверное, произошла адаптация под тех, кто был здесь, кто не сидел, подстройка – я такой же, как вы. Стёрлось то, что было у каждого, стёрлась индивидуальность. Мимикрия – страшная черта, жуткая. Но никуда от неё не деться».
Замечу, подобное восприятие лагерей «политическими» было довольно распространённым: люди, как ни странно, помнили много хорошего. К слову, в Воркуте Евгений понемногу рисовал (нельзя было!), сохранилось чудом несколько небольших его работ того периода – унылые, тщательно прорисованные, барачные виды в воркутинских снегах. Фирменный почерк будущего народного художника закладывался там.
«Вернувшись в Ленинград, несколько дней сидел, не выходя, у окошка. Было лето. Даже не знаю, о чём я думал. Пока был в лагере, родители за меня переживали, хлопотали, добивались переследствия. Но думали так же, как почти все вокруг: «Дыма без огня не бывает», «Хоть теперь наберутся ума-разума». Когда вернулся домой, один из первых вопросов мамы был: «Ну что, теперь ты исправился?» Да, мамы… Винить её нельзя: сколько лет оболванивали».
Эрмитаж
В лагере Евгений Ильич освоил профессию архитектора и после освобождения работал в разных проектных институтах Ленинграда. Устраивался по знакомству –там, как правило, уже работали его товарищи по «шарашке». Человеком компанейским он не был, но чутьё на людей выработал. В 1967 г. стал (уже по случайно услышанному объявлению по радио) главным архитектором Государственного Эрмитажа, где занимался реставрацией фасадов и интерьеров, оформлением выставок. Прослужил на этой должности до 1975. Ушёл не без скандалов и претензий «учёных дам», которым досталось в его воспоминаниях. Эрмитаж остался в жизни Евгения Ильича главной академией жизни: здесь даже самый обыкновенный, на первый взгляд, гвоздь был совершенен и особенен – подлежал наблюдению и изучению. И люди тоже вокруг были штучные, мастера своего дела. Отсюда вышла привычка Евгения Ильича работать совершенно и на века.
После Эрмитажа он стал сотрудничать с разными издательствами по каким-то серым наличным схемам в качестве художника-графика, постепенно выработав свой особенный, неповторимый стиль рисунка. В восьмидесятых участвовал в неофициальных выставках художников Ленинграда. Позднее будут и зарубежные выставки, и попытка жить-творить в Америке в бесхозные постперестроечные времена (спойлер: не прижился). Работы свои он очень любил, дорожил ими. Продавал очень неохотно (это моё?), если только за очень большие деньги.
Уйдя в 1975 г. из Эрмитажа, старых связей не порывал, поддерживал контакты с эрмитажниками, был в курсе всех тамошних дел. Потом пришла Перестройка, другие времена и другие возможности: вернулся в Эрмитаж. Занялся «по случаю» созданием символов новой России в группе под руководством Г.В. Велинбахова (род. 1949, Ленинград, с 1969 г. работает в Государственном Эрмитаже, имеет множество высоких званий и наград в области геральдики.). Так бывший чертёжник в лагерной шарашке (проекты шахт и бараков в Воркуте), осуждённый по 58-й статье «за подготовку теракта», стал автором современного Герба РФ, штандарта и знака Президента, знаков орденов Святого апостола Андрея Первозванного, «За заслуги перед Отечеством» и ордена Мужества. Парадокс парадоксов. Чудны дела твои, Господи. С 1998 года он ведущий художник Государственного Эрмитажа. В 1999 включён в состав Геральдического совета при Президенте РФ.
Когда главный эрмитажный геральдолог Велинбахов поинтересовался, какую награду за свои труды ожидал бы автор Государственного герба, Ухналёв, поразмыслив, пожелал себе звание народного художника. Что собственно и было ему организовано. Я поинтересовалась Положением о почётном звании «Народный художник Российской Федерации». Формально, Е.И. Ухналёв вряд ли соответствовал всем пунктам положения. Но в эпоху президентства Ельцина и не то было возможным. И президент подписал Указ о присвоении звания 30 июня 1997 г. № 657 – «Ухналёв Евгений Ильич – специалист-эксперт аппарата Государственной герольдии при Президенте Российской Федерации, город Санкт-Петербург».
Сегодня работы художника представлены в Государственном Русском музее, музее Анны Ахматовой в Фонтанном доме, в музее современного искусства Эрарта и частных собраниях РФ, Америки и Европы. Искусствоведы упорно называют его «последним романтиком» и относят его работы к нонконформизму (здесь не о гербе, надеюсь). Не знаю, я не увидела в его работах нонконформизма. Если это не в том смысле, что Ухналёв всё-таки не принадлежал к академическому искусству ни по образованию, ни по способу и технике живописи. Фактически самоучка. Великолепный график, он часто использовал фотографии при написании своих живописных работ, или писал по памяти. С натуры писать – это был не ухналёвский стиль, хотя, на первый взгляд, все его работы кажутся именно «с натуры». Однако в них всегда присутствует некая особая кривизна, наклон и что-то будто «лишнее», «от себя»…
«Единственное, к чему я отношусь серьёзно, – это к творчеству. Творчество для меня бесспорно. Я не сомневаюсь ни в одной вещи, которую сделал… Когда ты куда-то там поднимешься или, наоборот, опустишься, у тебя будет спрошено: для чего ты жил, что ты делал, что от тебя осталось? И я уверен, что каждый человек должен оставить после себя какой-то материальный или духовный памятник – рисунки, тексты, не важно».
И вот ещё. Герой нашего повествования был награжден медалью «50 лет Победы в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.», а также юбилейными медалями в честь 60 и 65-летия победы, медалями «В память 300-летия Санкт-Петербурга» (2003) и «В честь 60-летия полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады» (2004). …Всё-таки интересно, как выдаются у нас государственные награды и по каким спискам: логика если и присутствует здесь, то слабая.
Соловецкий камень
Памятник «Соловецкий камень» установлен в сквере на Троицкой площади Санкт-Петербурга в 2002 г.: необработанный гранитный валун весом около 10 тонн, найденный у Савватиевского скита Соловецкого монастыря, где в 1920-х годах располагался «политический изолятор», в котором содержались осуждённые по политическим мотивам. Считается, с одного из ракурсов камень напоминает слона… Символично и неслучайно: СЛОН – сокращённо «Соловецкий лагерь особого назначения». Валун этот нашли у Белого моря и привезли в Петербург Евгений Ухналёв и Юлий Рыбаков (депутат Госдумы, тоже в прошлом узник сталинских лагерей), установили они за свой счёт памятник жертвам политических репрессий, добившись всех мыслимых разрешений и согласований. Надпись на южной стороне камня гласит: «Хотелось бы всех поимённо назвать» (Анна Ахматова, «Реквием»).
Да, всех назвать поимённо просто не получится… На этом месте в сквере нет никаких пояснительных табличек, истории создания. И это неслучайно. По замыслу камень установивших, «случайные прохожие», горожане должны сами узнать больше о месте и задаться вопросами тоже должны сами – никакой дидактики: каждый делает выбор сам.
Сквер на старинной Троицкой площади – место тихое, исторически знаковое: рядом Дом политкаторжан, Трубецкой бастион Петропавловской крепости, через Неву просматривается лаконично-суровый Большой дом на Литейном… По мысли авторов, этот камень-памятник – вещь с «того самого места», хранящая «дух места и предков». Суровая эстетика делает его «опорным камнем бытия личности, выживающей вопреки давящим силам безличного зла». Согласитесь, это дело Е. Ухналёва и Ю. Рыбакова, их посыл согражданам – далёкий от тривиальности и мужественный. Настоящий гражданский поступок.
Воркута, которая осталась навсегда
«У нас на Воркуте… До сих пор говорю «у нас», здесь для меня всё чужое… Несколько лет назад съездил туда и поразился. От 90% шахт не осталось и следа. Там, где поднимались огромные терриконы, – голая тундра. Стоят совершенно мёртвые вольные посёлки, одни кирпичные остовы. И даты на фронтонах: 1953 год, 1954-й… Мы в нашей шарашке их проектировали, а теперь я увидел их в натуре – но уже мёртвыми».
«<…> Зачем всё это было нужно? Те жертвы, те выспренные слова – страдания людей? Зачем даже вольных надо было заставлять жить в жутких условиях 10-месячной зимы? Осталось ощущение бессмысленности всего: этого угля – сколько его там давали? – того, как работали заключённые, как они его добывали – в пять раз меньше, чем можно. Везде была туфта, бессмысленность и туфта» («Это моё»).
И вот ещё одно парадоксальное признание автора воспоминай (и народного художника…), кого-то оно, возможно, шокирует, простите. Но из песни слов не выкинешь:
«За что мне любить эту страну? Что мне прощать? Прощать, конечно, нельзя и не надо. Если зло – большое и маленькое – уже было, какое может быть прощение? Бессмысленно, рассудку вопреки…»
В библиотечном экземпляре, который был у меня на руках, именно эту фразу кто-то подчеркнул карандашом… Лучше эту фразу оставить без комментариев. «Утешиться» можно, пожалуй, лишь похожей цитатой П.Я. Чаадаева (1794 – 1856), философа и публициста, из его «Апологии сумасшедшего» (труды были запрещены к публикации в императорской России), который тоже «не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклонённой головой, с запертыми устами», отвергал «время слепых влюблённостей» и утверждал, что «мы прежде всего обязаны родине истиной».
Бог всем судья. А подумать есть над чем. Вот это ведь тоже его, ухналёвское: «Нам нужна хотя бы относительная гармония. С самими собой прежде всего». Мемом нашего времени стало безликое, оправдывающее всё выражение «Всё неоднозначно». По-моему, оно однозначно подходит к личности и судьбе человека по имени Е.И. Ухналёв. Остался задокументированным мир человека, мир, который в конечном итоге каждый создаёт сам, независимо от того, что ему настоятельно рекомендуют извне. Быть собой – достойно. Быть несломленным – достойно.
Каждый из нас никогда не будет разгадан и понят до конца. Парадокс бытия.
Прекрасная статья.
Респект автору.