Подумаешь
(Рассказ)
Рубрика в газете: Проза, № 2026 / 6, 14.02.2026, автор: Дмитрий ЛАГУТИН (г. Брянск)
Заседание комитета назначили на три. Я приехал заранее и ещё минут двадцать прохаживался туда-сюда перед крыльцом администрации, вдоль аккуратно высаженных ёлочек. День стоял серый и прохладный, небо плотно затягивали облака – и солнце плавало за ними бледным неровным кружком, похожее на медузку.
«Медузка, – думал я, запрокидывая голову. – Красивое сравнение, надо предложить его Ане».
Аня вполне могла вставить красивое сравнение в свои стихи.
К самым облакам вытягивалось, подминая собой ёлочки, здание администрации – угрюмая двенадцатиэтажная коробка, истыканная кондиционерами как картофелина – глазками.
«Как картофелина – глазками, – думал я. – Тоже красивое сравнение».
Картофелину Ане, конечно, не предложишь.
Я отмечал, что сегодня прямо-таки богат на красивые сравнения – наверное, потому что выспался и хорошо позавтракал.
«Если бы я решал, куда в городе ставить администрацию… – думал я, прохаживаясь мимо ёлочек и принюхиваясь, пахнет ли хвоей. – Я бы её оттарабанил на окраину, куда-нибудь подальше. Что ей делать в самом центре? В самый центр я бы… университет определил. Или музей какой-нибудь. Да хоть школу с детским садом – но не администрацию же».
Мимо меня – и ёлочек – проходили с важным видом начальники отделов, рядовые сотрудники, депутаты, их помощники. У каждого на лацкане пиджака поблёскивал какой-нибудь значок.
«Если бы я был депутатом, – думал я. – Я бы одевался поскромнее. И закон бы лоббировал – о том, чтобы депутатам одеваться скромно. И ездить только на Ладах».
Впереди, в конце аллеи, поблёскивали натёртыми боками ряды автомобилей – и я, не присматриваясь, знал, что Лад среди них нет.
«Интересно, – думал я. – Вот на этой парковке Лексусов больше или БМВ?»
И одёргивал себя: что я, в самом деле, разбухтелся? Вот солнце-медузка, вот ёлочки, вот новенькие туфли – огнём горят – я и выспался, и позавтракал хорошо, сейчас отсижу заседание и кофе попью… во-он в той кофейне.
За ёлочками вытягивалась площадь, за площадью – пять проезжих полос, за полосами лентой разбегался в стороны тротуар, и уже за ним светилось тепло крыльцо кофейни.
А вечером и вовсе – наконец-то пойдём с Аней в кино. Не этого ли я ждал всю предыдущую неделю?
В центре площади стоял на постаменте коренастый, угольно-чёрный Ильич. Показывал куда-то квадратной ладонью.
«Если бы я решал, какие памятники должны стоять на площадях… – подумал я. – Я бы Ильича убрал, конечно. А на его место… Учёного там какого-нибудь или… Ну вот Гагарина, например».
Я представил, как смотрелся бы в центре площади Гагарин – только не угольно-чёрный, а, например, серебристый, точно хромированный – под этими вот облаками, под медузкой, обдуваемый тихим прохладным ветерком, улыбающийся, глядящий мечтательно вдаль, широкоплечий и мужественный. Представил и отметил, что да, Гагарина бы сюда. В тени Гагарина зазорно парковать Лексусы и БМВ.
Находившись мимо ёлочек, я поднялся-таки на высокое крыльцо, пропустил какого-то пузана со значком и шагнул следом.
С пузаном охранник поздоровался почтительно, а меня заставил вывернуть карманы, открыть портфель, дважды прогнал через рамку металлоискателя, а затем ещё долго водил вокруг меня детектором, точно пассы совершал.
– Проходите, – кивнул он наконец и показал на окошко регистрации.
Я рассовал по карманам свой скарб, застегнул поплотнее портфель и прошёл к окошку, подождал, пока благообразного вида тётушка в обмен на паспорт выпишет мне пропуск.
За спиной тётушки, по стенам крошечной, два на два, каморки, были развешаны пейзажи в рамках. Я узнал Поленова и Шишкина, Левитана с его «Золотой осенью».
– Любите живопись? – спросил я.
– Не отвлекайте меня, – попросила с раздражением тётушка, продолжая переписывать мои паспортные данные. – Ошибусь и придётся начинать сначала.
Год назад в этом окошке сидела другая тётушка – и на мой вопрос ответила, вскинув бровь, что да, очень любит живопись, а в чём, собственно, дело?
– Ни в чём, – пожал плечами я тогда. – Так, к слову.
Но она всё равно посмотрела на меня с недоверием, словно подозревала какой-то подвох и только и ждала, что я проколюсь и всё вскроется. Я расписался в журнале, забрал пропуск и паспорт и двинулся к лифту – никакого подвоха не было.
И сейчас не было – я расписался в журнале, забрал пропуск, кивнул окошку, охраннику, ещё одному охраннику и двинулся к лифту. А пока ждал лифта – в глубине чёрного экранчика сменяли друг друга тусклые зелёные цифры, совсем калькуляторные – пока ждал лифта, рассматривал водружённый в центре холла макет нашего города, огромный, накрытый стеклянным куполом.
Под куполом вздымались густо застроенные холмы, по ним расплетались нити дорог. Под крошечными мостиками синела и извивалась ленточкой река, над пятачком парка вставало миниатюрное колесо обозрения. Швом кружила между районами тоненькая железная дорога, у вокзала стояли на путях вагончики. Я нашёл площадь с Ильичом, коробок администрации, посчитал этажи – всё сходилось.
«В крошечном холле сейчас стою крошечный я, – подумал я. – Потом поеду в крошечном лифте на крошечный одиннадцатый этаж и буду сидеть в крошечном… – я заглянул в пропуск. – В крошечном кабинете 1107».
Лифт соизволил спуститься, раскрыл двери и выплюнул в холл целую толпу – шумную, сверкающую значками.
– Заворачивай всё нахрен! – звучало из толпы. – Я им покажу кузькину мать с такими проектами!
– Но Андрей Николаевич…
– Сорок лет Андрей Николаевич, заворачивай, я сказал!
Я шагнул в тесную кабину – на головах друг у друга стояли? – ткнул в нужную кнопку. Как только двери заспешили друг другу навстречу, кто-то в толпе воскликнул с досадой:
– Сигареты забыл!
Мне замахали несколько рук.
– Придержите лифт!
Я сделал вид, что не услышал, и, насвистывая, поплыл вверх – но уже на четвёртом этаже укорил себя: а ну как этот вот забыватель сигарет входит в состав комиссии? Запорет мне договор из-за пустяка, буду знать… Что я шефу скажу?
«Ведёшь себя как мальчишка, – сообщил я мысленно мутному отражению в стенке кабины. – Не расставляешь приоритеты».
На седьмом кабина остановилась, и в неё влезли четверо, поехали со мной наверх – и пока я ехал, мне приплохело от того, как густо эти четверо были обрызганы одеколоном. Купались они в нём, что ли?
– Собери мне, Коля, печати, – бормотал один. – А подпись я за Михалыча поставлю.
– А Михалыч?
– У нас с ним договорённость, не ссы.
– Договорённость у вас, а крайним буду я.
Я вышел на одиннадцатом – протиснулся между, наступил на одну из ног, извинился в ответ на недовольное шипение – и, проводив глазами лифт, подумал, что рядом со мной теперь тоже невозможно будет стоять или сидеть. Понюхал рукав джемпера – так и есть.
«Зайду сейчас в кабинет, все попадают», – подумал я. Прошагал к двери с табличкой 1107, подёргал.
– Не дёргайте, видите же, что закрыто, – посоветовали мне из кабинета напротив – дверь которого была распахнута настежь.
– Так время уже… – вяло возразил я.
И что вообще значит «видите же, что закрыто»?
– Не волнуйтесь, сейчас откроют.
– И не думал волноваться.
Размышляя о том, что знать по виду, какая дверь просто закрыта, а какая закрыта на замок – самая, наверное, дурацкая суперспособность, я шагнул мимо ещё пары закрытых – просто так? или на ключ? – кабинетов к окну в конце коридора и увидел за ним то, что видел несколько минут назад в холле первого этажа. Горбились густо застроенные холмы, вокруг них петляли, пропадая и появляясь, улицы. Тускло поблёскивал куполок церкви, вдали, там, куда я бы поставил администрацию, ворочали тонкими руками строительные краны – осваивали окрестности. Далеко внизу светлела обрамлённая ёлочками площадь, на неё напирали с обеих сторон парковки – Лексусы и БМВ с такого расстояния напоминали выстроившихся рядами жуков с блестящими спинками. На спинки жуков, на площадь и краны, на дороги и крыши, на карниз по ту сторону окна светило бледно сквозь облака солнце.
За моей спиной зашумели голоса, в дверь с табличкой «1107» повалили люди – по всему видно, депутаты. Я поспешил за ними, вошёл в кабинет и протиснулся в дальний угол, к окну, уселся на то же место, на котором сидел год назад.
По периметру кабинета были выставлены – как и год назад – стулья с гнутыми ножками, на них полагалось ютиться заявителям. Депутаты восседали вокруг сдвинутых буквой О столов в центре кабинета. Ведущему заседание отводился особенно габаритный стол – наползающий округлыми краями на соседей.
Под потолком светились изо всех сил энергосберегающие лампы, у окон колыхались на сквозняке жалюзи.
– Закройте кто-нибудь, а, – послышались недовольные голоса. – Молодой человек, закройте окошко.
Я приподнялся, сдвинул в сторону жалюзи и – «нашли слугу» – захлопнул окно, дёрнул ручку вниз.
– Обязательно так хлопать?..
Депутаты и члены комиссий долго рассаживались, кряхтя и вздыхая, перебрасывались репликами, звонили кому-то и торопили, передавали по кругу бумаги.
– Коллеги, мы ведь не долго? – спрашивал сидящий ко мне спиной депутат – низенький и весь какой-то покатый, загнувший обе ноги под стул так, что на меня смотрели ребристые подошвы его туфель.
На левой, под самым каблуком, темнела присохшая жвачка.
Депутат точно почувствовал мой взгляд и обернулся через плечо – совсем слегка, я увидел только носик крючком и прищуренный глаз над россыпью веснушек.
«Коротышка из «Незнайки», – подумал я. – Лунный».
Я вспомнил книгу из детства – «Незнайка на Луне» – толстую и тяжёлую, с яркими иллюстрациями. Вспомнил, как зачитывал её ребёнком до дыр, как мастерил из складной линейки и магнита прибор… Как он назывался? Тот, что производил невесомость.
На заседание комитета приходилось ездить каждый год – продлевать договор безвозмездного пользования. Безвозмездно пользовались помещением на окраине – почти там, куда бы хорошо перенести администрацию – и в помещении этом шеф уже лет девять, я ещё не работал у него, держал спортивный зал, бесплатный для подростков. Зал этот был чистой воды благотворительностью, денег никаких не приносил, шеф вкладывался своими, платил сторожам и тренерам, покупал и ремонтировал тренажёры – и тем самым, как я понимал, реализовывал свою детскую мечту, только уже как бы не для себя, а для других. Но благотворительность благотворительностью, а бумажные вопросы никто не отменял – да и бухгалтерию, даже там, где дохода нет, вести надо – и работники, занятые в бизнесе, нет-нет, а отвлекались на дела зала – следили за тем, чтобы всё было в порядке, собирали нужные документы, встречали комиссии или вот, как я, ходили раз в год на заседания депутатского комитета в администрацию.
Раньше я – по молодости – считал, что если появляется такой чудак, как мой шеф, готовый за свои деньги делать что-то для других, то для него все двери должны быть открыты, что его – и его подчинённых, конечно – в этой же вот администрации на руках должны носить.
Как бы не так.
И – матерея, обтёсываясь о все эти бюрократические углы – я думал: «а будь у меня лишние деньги, открыл бы я спортивный зал?» А потом думал: «а бывают они вообще, лишние деньги?» И в такие минуты я гордился своим шефом – и, если какой-нибудь депутат оборачивался вот так на меня, зыркал брезгливо через плечо, я одаривал его вызывающим, презрительным даже взглядом.
И этого – коротышку из «Незнайки» – одарил. Откинулся чуть на стуле, плечи расправил – и зыркнул из-под опущенных век. Коротышка отвернулся и теперь на меня снова смотрели только подошвы его туфель, втыкающиеся носами в пол.
– Не долго, не долго… – ответили ему. – У нас на повестке… А что, коллеги, у нас всего двое сегодня?
Кабинет наполнился шуршанием бумаг, потом председатель пробасил весомо:
– Двое, двое.
Я огляделся – все стулья с гнутыми ножками, кроме моего, пустовали.
– Один ещё и опаздывает…
Недовольное ворчание.
– Ждём три минуты и начинаем…
Я высвободил из рукава часы и мысленно засёк три минуты – и пока секундная стрелка ползла, царапая цифры от единицы до двенадцати, депутаты щёлкали экранными клавиатурами, откашливались, прочищая горло, сморкались и цыкали, листали бумаги и изучали элементы собственного образа: мужики гипнотизировали запонки и квадратные перстеньки, женщины – маникюр.
«Пройтись бы по этому зданию с мешками – да собрать все запонки-перстеньки со значками, – думал я. – А потом переплавить всё к едрени фени и отлить… да того же Гагарина».
В тот самый миг, как истекли отпущенные на ожидание три минуты, дверь приоткрылась, и в кабинете появился взъерошенный какой-то старичок в ветровке и восьмиклинке.
– Я вовремя? – спросил он и с улыбкой, шурша чем-то, прошествовал мимо депутатов, уселся на один из стульев с гнутыми ножками.
Восьмиклинку он устроил на соседнем стуле, ветровку оставил на себе. Обвёл светлыми глазами кабинет, пригладил бородку и виски, кивнул мне почтительно – здороваясь. Я кивнул в ответ.
– Почти… – пробасил председатель устало. – Ну что, коллеги? Давайте начинать?
– Да пора бы, – буркнул коротышка из «Незнайки». – Дел полно…
«Какие у тебя дела, – подумал я, глядя ему между лопаток. – Штаны просиживать?»
Председатель объявил заседание открытым. И началось… Оглашение повестки, изучение документов, уточняющие вопросы, не относящиеся к делу, обсуждение результатов прошлого заседания… Подсчёт общей площади предоставлявшихся в прошлом году безвозмездно помещений, беспокойства по поводу капитального ремонта какого-то здания, мнения и комментарии, предложения сократить базу свободной недвижимости… Я слушал всё это вполуха, разглядывал жвачку на ребристой подошве, жевал свою и думал, что не выспись я как следует, я бы сейчас тосковал и клевал носом, не позавтракай я как следует, я бы был голоден, как волк.
Пообедать я не успел – много работы.
Ещё я думал о необъяснимой любви старичков к восьмиклинкам и депутатов – к запонкам и значкам. Думал о том, что хорошо бы установить обратный порядок: пусть старички щеголяют запонками, а депутаты носят восьмиклинки… И ездят на Ладах, а не Лексусах с БМВ. Думал о Гагарине, о том, как ему, наверное, было страшно лететь в космос первым – или наоборот, не страшно? О кофейне на той стороне проспекта, о том, как буду сидеть в ней и пить… капучино? или взять какой-нибудь причудливый чай, с ягодами и листьями? О вечернем кино, о том, покупать ли Ане цветы? Нет, цветы ни к чему – не сидеть же ей потом с ними два часа в тёмном зале. Вспоминал забывателя сигарет – хорошо, что его нет в этом кабинете – макет в холле, тесный лифт с калькуляторными цифрами на экранчике, вспоминал, что все эти депутаты живут за счёт наших с этим вот старичком налогов, а значит, являются формально нашими подчинёнными, и это мы должны бы важничать, а не они, но мы не такие, а значит, пусть себе важничают, все знают цену этому важничанью… Потом я стал думать о том, как вёл бы себя, проснись в какой-то момент таким вот депутатом, о том, хватило бы у меня силы воли не плевать на окружающих, а вести себя просто – хватило бы, конечно, для чего я в детстве книжки читал, «Чиполлино» там, или того же «Незнайку», или «Жёлтый туман» Волкова…
Старичок всё это время чем-то шуршал. Пошуршит, успокоится, потом опять пошуршит. Я пригляделся и увидел, что он таскает из кармана ветровки конфеты – вытащит, развернёт, бросит в рот. Сидит жуёт. А фантик прячет в другой карман. Пожуёт, пожуёт, посидит спокойно – и за новой тянется. Обычные конфеты, «Майская ночь» – я такие в детстве любил, не знал, что они ещё продаются.
Старичок встретился со мной взглядом и достал из кармана конфету, качнул рукой – будете? Я качнул головой – нет, спасибо.
А потом прозвучала фамилия моего шефа, и меня попросили подняться.
Я поднялся. Коротышка из «Незнайки» обернулся через плечо – так же, как и прошлый раз.
– Ну что, – обратился ко мне председатель. – Что там у вас?
– Спортивный зал, – ответил я безмятежно.
Вокруг стола побежал шепоток – такой бегал каждый год, я наловчился выдерживать театральную паузу, давая ему разгуляться.
– Бесплатный для подростков, – добавил я, выждав немного.
Шепоток притих, коротышка из «Незнайки» сверкнул обращённым ко мне глазом.
– Это как это?
«Прикинь», – ответил я ему мысленно. А вслух сказал, пожав плечами:
– Вот так. Подростки в возрасте от двенадцати до восемнадцати у нас занимаются бесплатно.
Шепоток возобновился.
– А чем занимаются? – спросил кто-то.
«Хоккеем на траве», – подумал я. А вслух сказал, что в документах всё указано – занимаются на тренажёрах культуризмом. Атлетикой, бодибилдингом – как ни назови. Качаются, если по-простому.
– Подтверждаю, – подала голос дама, присутствовавшая с месяц назад в зале в составе комиссии. – Спортивный зал, тренажёры.
– И тренера есть?
– Целых два, – отрапортовал я.
Коротышка из «Незнайки» поморгал, почесал одну подошву другой и прищурился хитро.
– А зачем это вам?
– Мне? – переспросил я, презрительно глядя на него сверху вниз. – Мне незачем. Это… ну, благотворительный проект такой, директора моего.
«Сейчас решит, что шеф в деньгах купается, и натравит на него какую-нибудь проверку…» – подумал я с тоской.
– А чем у нас директор занимается? – спросил кто-то, не коротышка.
– Нормально там всё с директором, – отмахнулся устало председатель. – Мы пару лет назад все документы изучали, я сам с комиссией ходил. Спортивный зал как спортивный зал. Спорт – дело хорошее…
– Но – бесплатно! – прошипели в ответ председателю. – Бес-плат-но!
– Ну бесплатно и бесплатно, – повёл плечами председатель, и значок на его лацкане моргнул. – Давайте одобрять, они уже десять лет помещение занимают.
И он пресёк начавшиеся было споры, пустил по кругу какую-то бумажку. Депутаты ещё немного повозмущались шёпотом, а затем притихли. Я, не дожидаясь разрешения, сел, почувствовал, как потянулось за мной одеколонное облачко, ещё то самое, из лифта.
– Так… с первым пунктом определились… – пробормотал председатель. – Давайте ко второму. Иван… – он присмотрелся к бумагам. – Иван Гер-мо-генович… Это вы?
Старичок прожевал очередную конфету и привстал со стула, придержал шуршащие полы ветровки.
– Это я. Как в «Карике и Вале», – он посмотрел на меня с улыбкой. – Представляете?
Я пожал плечами – и не такое бывает.
– Расскажите нам… – протянул председатель, глядя в документы. – У вас…
– Кружок прикладной телепатии, – расплылся в улыбке старичок. – Для детей.
Он посмотрел на меня и подмигнул:
– Бесплатный.
Депутаты принялись вздыхать и цыкать.
– Телепатии! – воскликнул коротышка из «Незнайки». – А почему не… телекинеза?
Старичок, не переставая улыбаться, развёл руками.
– Слушайте, коллеги, это меня так выматывает, – продолжил коротышка. – Вы посмотрите, мы же эти помещения разбазариваем направо и налево! Качалка ещё ладно, хрен с ней… хотя тоже как-то всё… но вот это вот! Ну шарлатан же какой-то, улыбается тут стоит!
Старичок перестал улыбаться и нахмурился, посмотрел строго, наклонил голову к плечу.
– И не надо на меня смотреть так, а! – взъерепенился коротышка. – Профессор Икс, блин!
«Ты как со старшими разговариваешь? – спросил я мысленно коротышку. – Взять бы тебя за ухо да вывести в коридор».
Хотя в телепатию я, конечно, не верил.
Коротышка повернулся к председателю, потом оглядел остальных.
– Ну, коллеги! Вот представьте, издадут завтра указ о том, что персоналу администрации надо зарплаты поднять! Мы где с вами эти деньги брать будем? Из своего кармана? А помещения – это же ре-сурс!.. Бахнет кризис – мы же их продать можем!
– Какой кризис… – сморщился председатель. – Вот будет кризис, тогда и поговорим, а раньше времени не надо тут…
Он посмотрел на старичка.
– Телепатия… телепатия… – председатель снял очки в дорогой оправе, подышал на них, потёр специальной тряпочкой. – Что же мне с вами делать, Иван… Гер-мо-генович?
– Согласовать, конечно, – улыбнулся старичок. – Мы уже пять лет там работаем, – он весело посмотрел на меня. – Не десять, конечно, но и не месяц же… У нас и сертификаты, и конкурсы выигранные…
– Нет, вы поглядите, наглый какой! – не унимался коротышка. – Согласовать, конечно! Это я завтра открою кружок… левитации, например! А ну-ка, дайте мне помещение!
– Если летать умеете, – склонил голову набок старичок. – Открывайте на здоровье, я не против.
– Он не против! – всплеснул руками коротышка и убрал ноги из-под стула, поставил твёрдо на пол. – А ты, получается, мысли читать умеешь?
Старичок склонил голову на другой бок, кивнул благожелательно.
– И о чём я сейчас думаю? – спросил ехидно коротышка и откинулся на стуле, приготовился слушать.
– Не скажу, – кашлянул старичок и зашуршал ветровкой. – О таком в приличном обществе не говорят.
Коротышка расхохотался торжествующе, захлопал в ладоши.
– Что и требовалось доказать! – он заёрзал радостно на стуле, сунул под него ноги и скрестил их, явив миру ребристые подошвы. – Потому что думал я о фильме «Звёздные войны»!
– Это вам так кажется, – кивнул уверенно, прикрыв глаза, старичок.
Поднялся шум, председатель призвал всех к тишине.
– Коллеги… Коллеги! Ну будет вам! Если каждое заседание так близко к сердцу принимать… Это ж никаких нервов не хватит. Давайте просто посовещаемся и решим, как быть.
Шум подутих. Я оглянулся на жалюзи и в щель между лентами увидел светящееся тепло и приветливо крыльцо кофейни – отсюда способное поместиться в нагрудный карман моей рубашки.
– А не надо совещаться, – миролюбиво сказал старичок. – Согласуйте и всё, хорошо? Мы уже пять лет занимаемся, детишкам нравится.
Повисла тишина, я услышал, как звенит в соседнем кабинете телефон.
– Хорошо, – сказал, наконец, председатель. – Коллеги, единогласно?
Депутаты закивали – да, да.
– Давайте согласуем, раз такое дело, – проворчал коротышка, скрипнув стулом. – Мне не жалко.
Старичок кивнул благодарно и сел на своё место. Посмотрел на меня, подмигнул.
«Вот те на, – подумал я растерянно. – А вдруг это он их… телепатией придавил?»
И тут же улыбнулся сам себе – нет, конечно, какая ещё телепатия? Согласовали и согласовали, кто их разберёт, этих депутатов? Они такое согласовывают, телепатия рядом не стояла.
И пока депутаты закрывали заседание, подводили итоги и высчитывали, к какому дню будет готово постановление, я думал про то, что времени на кофе остаётся всё меньше, а ведь потом лететь через весь город в офис и садиться за документы… А после работы надо сразу к парикмахеру, чтобы успеть постричься перед кино… Я стал думать про Аню, про то, что она, по её словам, не плачет над самыми грустными фильмами, но зато из-за всякой ерунды готова залиться слезами, и расскажи я ей, например, как коротышка отчитывал тут старичка-телепата, она бы точно разревелась… Стал думать про её стихи, которые она всё время записывает – то в телефон, то в блокнот с клевером на обложке – про то, что в её стихах я мало что могу понять: красиво, причудливо, но… туманно как-то? Обтекаемо.
Если бы я был депутатом, я бы предложил всем поэтам писать попонятнее. Под угрозой штрафа.
Шутка, конечно.
После того, как заседание закончилось, я не стал ждать лифта вместе со старичком, а бегом побежал вниз по лестнице – пронёсся через холл, через площадь с подростками на роликах, через подземный переход с музыкантами. Ввалился в кафе запыхавшийся и заказал себе вишнёвый американо – а потом сидел за столиком у окна, потягивал кофе и смотрел на коробку администрации, подпирающую небо. Облака стали плотнее, и сквозь них нельзя было разглядеть солнце – казалось, что медузка покурсировала туда-сюда, да и уплыла.
Кофе был вкусный, но слишком уж крепкий – у меня даже голова разболелась, пришлось по пути в офис заезжать в аптеку за аспирином.
* * *
Про кружок телепатии я не думал – Аня, работа, ремонт подвески, не до кружков – не думал целый месяц, пока из администрации не позвонили и не сообщили, что постановление с результатами готово, приезжайте забирайте. Я промчался через весь город, обменял паспорт на пропуск, прополз в пропитанном одеколоном лифте на одиннадцатый этаж и забрал у секретаря несколько сцепленных степлером листов.
Посидел в кофейне, выпил чаю. Вернулся в офис, выпил кофе. Сел сканировать постановление, вчитался в текст – и вспомнил разом и кружок, и старичка в восьмиклинке, и то, как он отказывался сообщить, о чём думает депутат со жвачкой на подошве. То есть я, конечно, помнил обо всём этом и без постановления, но помнил как будто сквозь вату, не придавая внимания – было и было. А теперь меня вдруг – точно чёрно-белый рисунок раскрасили – окутало удивлением и любопытством.
«Кружок телепатии, – подумал я и покачал головой. – Чего только не придумают».
И весь день потом я ходил из кабинета в кабинет, переписывал соглашения, спорил по телефону с поставщиками, изучал афишу кинотеатра – что мы будем смотреть с Аней на этот раз? – а сам думал про кружок телепатии и старичка с «Майской ночью».
Если верить адресу в постановлении, кружок располагался на противоположной от нашего спортивного зала окраине – там тоже администрация смотрелась бы неплохо.
«А вот возьму и заеду, – пообещал себе я. – Почему не заехать?»
И следующим же утром – такой уж я человек, как решил что, тут же делаю, чего кота за хвост тянуть? – я подразгреб шустренько дела, отпросился у шефа на час с небольшим, вместо обеда, и выдвинулся.
Утро было туманное, город по мере моего по нему движения подгружался – как текстуры в игре. Вот показывается силуэт дома, обретает краски и объём, за ним проступает следующий, за ним ещё и ещё…
«Как текстуры в игре… – думал я. – Снова хорошее сравнение, но, наверное, не для стихов».
Солнце-медузку Аня отвергла как нечто недостоверное.
Переезжая с холма на холм, я видел, что в низинах туман сгущается настолько, что кажется – низины затопило молоком, вышли из берегов молочные реки, и теперь над их поверхностью темнеют смутно кроны деревьев и коньки крыш.
Чем больше я общался с Аней, тем чаще мне самому приходили на ум интересные сравнения – и уже нельзя было списать их на то, что я выспался или хорошо позавтракал.
Хотя высыпаться и хорошо завтракать я взял за привычку – тоже с подачи Ани.
Наконец, из тумана подгрузился как текстура в компьютерной игре сквер, за которым – в одном из старых зданий, если верить постановлению – располагался кружок прикладной телепатии.
Через тихий сквер – призрачный, настраивающий на мистический лад, по такому скверу походишь и во что угодно поверишь, не только в телепатию – через тихий сквер я зашагал в сторону нужного адреса. Кроме меня, в сквере никого не было – утро, все на работе. Покачивались сонно ветви, шуршали листвой, время от времени сквозь туман проплывал, исчезал за спиной заунывный гудок, затем эхом нёсся по округе перестук -от железной дороги.
«Гудки похожи на перекличку… китов каких-то, исполинских каких-то существ, – думал я, шагая по скверу. – А перестук…»
На что похож перестук, я придумать не мог. Перестук и перестук, надо у Ани спросить.
В центре сквера обнаружился постамент – невысокая бетонная тумба в полтора обхвата, покрытая мхом с одной стороны и вязью трещин с другой.
«И кто здесь был? – подумал я. – И куда он делся?»
И когда вернётся?
Я представил на этой тумбе бюст Гагарина – широкие плечи, шлем с поднятым… забралом? как эта штука правильно называется? А в глубине шлема – улыбка, добрый и уверенный взгляд, мужественные, знакомые всем и каждому черты. «Не знаете, какой памятник ставить, – посоветовал я мысленно депутатам, – ставьте Гагарина. Не ошибётесь».
Отсюда, от постамента, сквер казался висящим в молочной пустоте – деревья, деревья, а в просветах один только туман.
И поезда перекличку ведут. И эхо со всех сторон – тудух-тудух-тудух-тудух…
Я двинулся по дорожке и через несколько минут вышел к подгрузившемуся ряду приземистых двухэтажных домов. Прошагал вдоль них, нашёл нужное крыльцо – в мозаике вывесок – и потянул дверную ручку на себя.
И пока я пробирался по скрипучему сумрачному коридорчику, изучая таблички на дверях – «Клуб авиамоделирования», «Юридическая консультация», «Оценочное бюро» – пока поднимался по скрипучей лестнице на второй этаж и шёл по такому же, как и на первом, коридорчику – «Музыкальная студия», «Фотомастреская» – я думал о том, что происходящее похоже на сон – скрипы, тишина, гудки поездов, туманная пелена за окнами – и не меня бы сюда, а Аню, она бы смогла прочувствовать полнее, глубже, а потом написала бы по мотивам какое-нибудь стихотворение, особенно таинственное…
Из всех встреченных мной дверей открыта была только дверь авиаклуба – и за ней я увидел развешанные под потолком модели самолётов: гражданских и военных, с винтами и турбинами, большие и маленькие, яркие и блеклые, подвешенные выше и ниже, касающиеся друг друга крыльями и хвостами. Я разглядел даже дирижабль и круглый – с прутиками-антеннами – спутник. Моделями были заполнены и стеллажи, а несколько парт трещали под весом книг. В глубине помещения, вокруг квадратного стола сидели трое мальчишек и тихонько что-то мастерили.
Весь первый этаж сладко пах деревом и лаком.
Кружок прикладной телепатии обнаружился на втором – в самом конце коридора, слева от окна. Обыкновенная деревянная дверь, табличка – так и написано, «Кружок прикладной телепатии» – файлик с расписанием на трёх кнопках.
Если верить расписанию, занятие шло прямо сейчас. Я застыл и прислушался – ничего – затем постучался негромко, затем надавил на ручку.
Закрыто.
Я не знал, расстроился я или нет – туманно-скрипучей атмосферы и без общения с телепатами хватало с лихвой, а всё-таки получалось, что такой путь я проделал зря и обедом пожертвовал напрасно. Я ещё раз постучался – на всякий случай – послушал, стоя у окна, как за дверью музыкальной студии кто-то, сбиваясь, играет на пианино.
«Зайти спросить? – подумал я. – Узнать про… кружок?»
И передумал – решат ещё, что я сам… телепат какой-нибудь, что ищу наставничества, не знаю, как применить внезапно открывшиеся способности.
Я даже развеселился – я, и телепат. А ну вот как прочитаю Анины мысли и узнаю, просто так она со мной в кино и по кофейням ходит, из вежливости, или… ну, там… чувства, симпатия… «А может, она вообще от меня без ума? – подумал я. – Только сказать стесняется… Пишет себе стихи, перенаправляет эмоции на бумагу».
На подоконнике стоял горшок с цветком – стебелёк, несколько пушистых листьев – рядом мутнела в пульверизаторе вода. Между старыми рамами, в углу, в пыли и паутине поблёскивал зеленовато стеклянный шарик – как он там оказался? В приоткрытую форточку тянуло с улицы сыростью – точно на второй этаж заглядывал туман, просовывал свои холодные пальцы.
Туман, кстати, понемногу рассеивался. Я прикинул, что успею купить что-нибудь пожевать – вместо обеда, не отрываясь от документов – сфотографировал расписание и заспешил восвояси.
Спустя пару недель я приехал снова, но дверь кружка была закрыта – на замок, не просто так. Была она закрыта спустя ещё две недели, спустя месяц, спустя два – и пыл мой подугас. За всё это время я передумал миллион мыслей, посмотрел с Аней сотню фильмов, прослушал две тетради Аниных стихов, выпил цистерну кофе и цистерну чая, залил в бензобак озеро бензина, сходил в отпуск и вернулся, собрался увольняться и передумал, собрался переезжать и передумал, записался в тренажёрный зал – не наш, а рядом с домом, модный и яркий – и потянул плечо, сэкономив на тренере…
В своём зале шеф сделал косметический ремонт, был куплен и привезён издалека тренажёр на пресс – похожий на скафандр космического десантника. В дальнем коридорчике поменяли боксёрскую грушу – старую оттарабанили на склад, подвесили за крюк, и её теперь держал в тонусе завхоз. В зал приходила ещё одна комиссия – проверяла, по назначению ли используется выделенное помещение – и я водил её по просторным, обустроенным комнатам, показывал раздевалки и тренерскую, конференц-зал, в котором приглашаемые шефом спортсмены, призёры больших конкурсов и даже рекордсмены в своих дисциплинах, рассказывали подросткам о том, что нужно делать, чтобы достичь всего, что пожелаешь.
На встречи со спортсменами даже я приезжал – послушать-поспрашивать, скромно посидеть в уголке с хозяйским почти видом.
Если сравнивать подростков с ростками – это напрашивалось из звучания самого слова – зал наш мне виделся чем-то вроде оранжереи.
Красивые сравнения теперь были чем-то совсем уж обыденным – многому, что привело бы меня в восторг полгода назад, я уже не удивлялся, но всем или почти всем делился с Аней. Что-то она встречала с энтузиазмом, что-то даже записывала, а на что-то сообщала, что и сама так думала, совсем вот недавно, удивительно даже.
Мне в такие минуты казалось, что мы с ней думаем одинаково – это было редкое и волнительное, до мурашек приятное ощущение.
В следующий раз я оказался в здании с кружком осенью, в конце сентября – причём оказался не нарочно, а будучи отправленным в одну из контор поблизости за договором. С конторой я разобрался в два счёта, подписал всё, что требовалось – и решил, раз уж такое дело, заглянуть, проверить: ну а вдруг?
День стоял тёплый, солнечный – и стоял, это, конечно, сильно сказано, так как в контору меня отправили после четырёх, с тем, чтобы я вернулся уже следующим утром. День, таким образом, понемногу перетекал в вечер – но и вечер обещал быть тёплым и солнечным, мы с Аней планировали просмотр очередного фильма в кинотеатре под открытым небом, в центральном парке.
Вот что я поместил бы на место администрации в самый центр, спроси кто меня – кинотеатр под открытым небом. Сцену с полотном, проектор – и две-три дюжины скамеек, выставленных полукругом.
«Это, кстати, неплохой бизнес, – думал я, шагая по залитому оранжевыми лучами скверу. – Надо сказать шефу, вдруг заинтересуется?»
Сквер ещё и не думал осыпался, кроны стояли густые и плотные – и оранжевые лучи тонули в них, рассеивались широкими, почти горизонтальными веерами по газонам, и свет их был какой-то… кинематографичный, плёночный даже, точно зернистый, и в нём то кувыркалась мошкара, то плыли, мерцая, у самых глаз, паутинки.
«Зернистый свет, – подумал я. – Кинематографичный»
И написал про это Ане, зашагал по дорожке – и увидел, что прежде обшарпанный постамент только что не сверкает, а на нём только что не сверкает водружённый, судя по виду, совсем недавно бюст – только не Гагарина, а Пушкина.
Бронзовый Пушкин – в кудрях, с изящно повязанным бронзовым шейным платком, с пышными бронзовыми бакенбардами – смотрел прямо навстречу оранжевым лучам, и на губах его играла резкими тенями задумчивая полуулыбка.
«Не Гагарин, конечно, – подумал я. – Но тоже дело хорошее».
Я сфотографировал Пушкина и отправил снимок Ане.
На этот раз дверь кружка была открыта – и не просто открыта, а распахнута настежь, как этажом ниже, у авиаторов. Я увидел это, едва поднявшись по лестнице, и сердце моё против обыкновения загрохотало, заметалось по груди точно избиваемая завхозом груша.
«Спокойно, – сказал я мысленно сам себе. – Что это ты разволновался?»
Коридорчик также был залит оранжевым светом – зернистым и кинематографичным – и в широких лучах плавала беззвучно пыль. Я, ругаясь на скрипучие доски, зашагал к распахнутой двери, медленно, перенося весь с пяток на носки. Не дойдя полутора метров до цели, я и вовсе остановился и замер, прислушиваясь.
– …муравьи, кстати, – услышал я знакомый по выступлению на комитете голос, – самые сильные существа на планете. Знаете, какой вес они могут поднимать по отношению к весу их тела? Культуристам и не снилось…
Негромкие смешки.
– Вам бы только похихикать. А представьте себе атлета, использующего вместо штанги грузовик.
Половица под моей ногой скрипнула – будто тоже усмехнулась.
«Красивое сравнение», – успел подумать я и кивнул выглянувшему в коридор старичку:
– Здравствуйте.
Старичок прищурился, посмотрел внимательно, потом пригладил бородку и виски – и лицо его посветлело.
– Как же, как же, комитет, – затряс он седой головой. – Спортивный зал, подросткам бесплатно…
Я подумал, что не отказался бы от такой памяти – в таком-то возрасте.
– Пожал бы вам руку, но вот… – старичок шагнул в коридор, качнул правой рукой, закованной в гипс и прихваченной перевязью. – Не полагайтесь на интуицию, спускаясь по лестнице. Даже если лестница вам хорошо знакома.
– Ох, – крякнул я. – Скорейшего выздоровления.
– Спасибо, молодой человек, спасибо.
Повисла пауза, я услышал, как за дверью музыкальной студии на пианино наигрывают «Крестного отца».
– Вы что-то хотели? – спросил старичок, улыбаясь.
Левой рукой он достал из кармана жилетки конфету – «Майская ночь» – развернул кое-как, придерживая край обёртки выглядывающими из гипса пальцами, и бросил в рот, задвигал челюстями.
– Будете? – спросил он, хлопнув по шуршащему карману.
– Нет-нет, спасибо… Я, знаете… Я…
И я, запинаясь, пояснил, что пришёл из чистейшего любопытства – вспомнил вот, получив документы, и решил заглянуть, я в этих краях, знаете ли, часто бываю, по работе, шеф отправляет с договорами то в одну контору, то в другую… Просто интересно вот стало, ну, сами понимаете, такое вот дело…
– Какое? – улыбнулся старичок.
Я хмыкнул растерянно.
– Ну, – развёл руками, показал на коридор, на дверь с табличкой. – Ну, ваше вот…
Слово «телепатия» никак не хотело срываться с языка – точно прилипло к нему.
«Красивое сравнение, – отметил я как-то машинально.
– Телепатия? – спросил старичок, не переставая улыбаться.
Я кивнул.
– Ну а что же тут необычного? – всплеснул руками, даже той, что в гипсе, старичок. – Занимаемся вот понемножку, ребятишкам интересно.
Он сдвинулся в сторону и кивнул. Я не удержался и сделал широкий шаг, заглянул в кабинет.
В просторном, залитом тем же оранжевым – кинематографичным – светом помещении стояли рядками обычные школьные парты, за ними сидели детишки – на вид лет десяти-одиннадцати. Кто на стуле качается, кто распластался, подперев подбородок, кто в тетради каракули выводит – не кружок телепатии, а продлёнка. А было в их облике всё-таки что-то необычное…
– О, – понял я вдруг, что именно. – А чего они все в шапках?
Детишки и впрямь сидели в шапках – обычных зимних шапках, с помпонами и без них, с ушами и без них, ярких и однотонных, по размеру и не совсем.
– А, – улыбнулся старичок. – Это вот такая тонкость. На стадии обучения, для того, чтобы результат был… ощутимее, во время занятий голова должна быть… ну, скажем так, утеплена.
Я машинально кивнул – ну это понятно, само собой.
– Потом-то можно и без шапок, – продолжил старичок. – А вот пока… Всё по науке, в общем.
Вдоль стен поблёскивали оранжево стёклами стеллажи с книгами, на полках и тумбах стояли маятники и песочные часы разных форм размеров, в углу поблёскивала проволокой модель атома, рядом с ней кренился на опоре глобус. Из рамок смотрели портреты учёных, я узнал Эйнштейна, Коперника и Теслу и подумал, что больше всего таинственное помещение, в которое я никак не мог попасть, напоминает кабинет физики.
«А ты чего ждал? – спросил я сам себя. – Колпаков со звёздами?»
Тут только я понял, что дети пристально смотрят на меня из-под своих шапок. Мне стало не по себе – не бей в окно зернистые оранжевые лучи, я бы покрылся мурашками.
– Так, дети, – строго сказал старичок из-за моего плеча. – Не пугайте человека.
– Да я… – выдавил я усмешку и шагнул назад, в коридор. – Я не пугаюсь, что вы.
Старичок улыбнулся добродушно, глаза его утонули в сетке морщин.
– Пугаться не стыдно, – шмыгнул он носом. – Это нормальная реакция психики.
– Но послушайте… – вдруг проговорил я. – Это же вот, конечно, невозможно, да?
И я снова показал на дверь с табличкой – которая из-за того, что дверь была распахнута, слепо смотрела в стену.
– Невозможно, – усмехнулся старичок и зашуршал очередной конфетой. – А что такое вообще «невозможно»? Раньше вот люди думали, что в космос полететь невозможно. И что же? Полетели. Кто теперь этому удивится?
– Иван Гермогенович, – позвал старичка тоненький голосок, и на пороге показался мальчонка с царапиной на носу. – Можно мне пораньше сегодня уйти? Мы с родителями…
– На концерт идёте, – улыбнулся старичок. – Иди, конечно, Костя.
«Мысли прочитал! – ахнул я про себя. – Взял и прочитал!»
Мальчонка посмотрел на меня пристально.
– Нет, – качнул он головой и стянул с неё толстую шапку в катышках. – Я Ивану Гермогеновичу заранее про концерт сказал.
И перед тем, как исчезнуть в кабинете, он пробормотал что-то, из чего я разобрал только «да ты б». Разобрал и удивился – с чего это он ко мне на «ты»?
– А на следующей неделе придёшь, Костя? – спросил старичок.
Мальчонка выпрыгнул из кабинета, закинул рюкзачок на плечо.
– Не знаю, Иван Гермогенович! Едем с классом на экскурсию…
И в конце фразы снова – «да ты б… ой-ё…»
«Может, это у них присказка какая-то? – подумал я. – Телепатическая? Мантра какая-нибудь?»
– Ну, давай, давай, – похлопал старичок мальчонку по плечу здоровой рукой. – Экскурсии – дело хорошее.
– До свидания, Иван Гермогенович! – щёлкнул пятками мальчонка. – До свидания…
Он назвал меня по имени-отчеству, прибавил своё загадочное «датыбаё…» и побежал по коридорчику к лестнице.
Через несколько секунд внизу громыхнула входная дверь – так, что стены задрожали.
– А вы… – в горле у меня пересохло, я нервно сглотнул и кашлянул. – Набираете ещё?.. В кружок…
Я в один миг представил себе, как читаю все Анины мысли – даже самые сокровенные.
Старичок поджал губы, развёл руками в стороны.
– А возраст уже не тот, милый мой, – он вздохнул. – Взрослого не обучить, только ребёнка. У ребёнка, понимаете, психика отзывчивая, способная… Чтобы взрослый сам как-то дотумкал – такое бывает, да. А вот чтобы так, с нуля… Это же как гимнастика.
Я не знал, что ответить – происходящее казалось мне сном, за дверью музыкальной студии играли на пианино знакомую мелодию, из восьмидесятых, разлетевшуюся по скетчам и комедиям…
– Файнал каунтдаун, – кивнул старичок. – Они её уже две недели разучивают.
Во рту у меня было сухо.
– Но вы не переживайте, – улыбнулся старичок. – На телепатии свет клином не сошёлся. Может, когда-нибудь её и в школе изучать будут, с первого класса… И тогда уже все будут друг с другом… – пальцами левой руки он точно пробежался по невидимым клавишам. -мысленно общаться. Но сейчас-то и без телепатии всем живётся спокойно.
Я как-то отрешённо подумал о том, что ещё немного – и начну опаздывать на встречу с Аней. А мне ещё домой – перекусить, переодеться понаряднее.
– Опаздывать – нехорошо, – кивнул, соглашаясь, старичок. – А в центре ещё и дорожные работы ведутся, в пробку станете.
– Это вы тоже… – выдохнул я, холодея. – Мысленно…
– Нет, – рассмеялся старичок. – Это по радио передавали, полчаса назад.
Он посмотрел серьёзно.
– Да вы, главное, поймите – в телепатии ничего необычного ведь нет. Есть вещи гораздо удивительнее, уверяю вас.
И я вдруг ему поверил. И успокоился – рот перестал пересыхать, сердце забилось как раньше, спокойно и тихо, точно заяц молоточком по деревянной плашке – была у меня в детстве такая игрушка. Ну а что, в самом деле? Телепатия и телепатия, подумаешь. Раньше вон… А Гагарин полетел – и все успокоились. А сколько ещё чего будет изобретено? Открыто? Так-то подумать, телепатия – не самое желанное из всего многообразия…
Я попрощался со старичком – пожал ему левую руку – поблагодарил за интересную беседу и двинулся к лестнице. Спустился на первый этаж, заглянул по привычке в клуб авиамоделирования: сидят, мастерят, руководитель – широкоплечий, с вихром и квадратной челюстью, мужик – водит пальцем по схемам. Прошёл через сквер, отзвонился Ане, прислал ей ещё несколько фотографий бронзового Пушкина.
Оранжевый свет понемногу бледнел, и зернистость из него уходила – казалось, будто растворяются в нём, сливаются друг с другом комочки и песчинки.
На полпути к дому – стоял в пробке из-за дорожных работ, воздуха нет, выхлоп один – разболелась голова. Пришлось забегать в аптеку за аспирином.
Фильм вечером показывали чудесный. Аня прямо во время просмотра записывала стихи в блокнот.
Молодца! Два мира – чиновничество и человечество – порой пересекаются, и нам, чтобы не свихнуться, надо порой заниматься телепатией!