Смятение чувств

№ 2026 / 3, 23.01.2026, автор: Вера ЧАЙКОВСКАЯ

 

У Стефана Цвейга есть новелла «Смятение чувств». В сущности, её название – «архетипическая» метка некой повышенной душевной взволнованности, острых внутренних противоречий и утончения всех чувств, характерная как для античных персонажей трагедий Еврипида, так, положим, и для писателей-романтиков середины 19 века. Пожалуй, литературный «двойник» нашего автора – герой практически всех собранных в эту небольшую книжку рассказов, – пребывают именно в таком состоянии. Но этих «смятенных чувств» автор почти не описывает, они понятны из поступков молодых персонажей.

Вот, ожидая куда-то запропастившуюся возлюбленную – поэтессу, герой то хватается за бутылку хорошего вина, то прячет её в холодильник, чтобы не смущала, то пьёт прямо из горлышка. Понимаешь, что он не находит себе места от волнения. Или то вынимает из укрытия, то прячет назад заветное колечко, которое может «узаконить» его отношения с поэтессой. И в этом вопросе полнейшее смятение! («Хлеб, вино и одиночество»). Похоже на то, что и в разношёрстной компании собратьев-литераторов он тоже сам не свой и от душевной смуты и напряга может смешать тонкое итальянское или португальское вино с пивом и даже водкой («Уходя, гасите свет»). Но ведь и одиночество для него мучительно. В нескольких рассказах, вместо того, чтобы ночью спать, как все нормальные граждане, послушно исполняющие «правила жизни» (есть на телевизионном канале «Культура» такая популярная передача), то есть ставшие рутиной житейские обыкновенности, – он отправляется в ночное кафе или на прогулку («Долгая ночь», «Кафе «Нуар», «Душной ночью в Душанбе»). Как и для романтиков позапрошлого века, – «ноктюрны» лучше всего соответствуют охватившему душу нашего современника смятению.

Если же вернуться к пресловутым «правилам жизни», – то для героя характерны «скачки» от этих правил к каким-то безумным поступкам и фантастическим встречам-видениям. Подобная раздвоенность жизни существует биографии самого автора, которую читатель может прочесть в конце сборника. Ну что, скажите, общего между студентом Российской академии народного хозяйства, защитившем кандидатскую по специальности, чтобы затем по ней же работать, и рано начавшим профессиональный путь литератором, интересным критиком, внимательным редактором писательской газеты, участником нескольких форумов молодых писателей? Да вот уже и дебютная книжка перед нами…

 

 

Не эта ли внутренняя раздвоенность добавляет смятения, которое, честно говоря, вообще характерно для юности, но мало кто в этом признаётся?! Автор к своему герою невероятно строг. Весь рассказ «Сделка с совестью» как раз и строится на контрасте между «экзистенциальным» желанием писать и житейской «рутиной» – «бумаги, письма, отчёты, поездки»… Это приносит деньги, но автор очень жёстко определяет такую «разорванную» жизнь, как «сделку с совестью».

Замечу, что, в сущности, любой пишущий, особенно в наши дни, редко и скупо получающий литературные гонорары, переживает эту коллизию. Переживал её и Чехов, правда, медицинская работа приносила ему удовлетворение, ему были благодарны крестьяне, и он лечил их не из-за денег, а выполнял свой человеческий долг, как он его понимал. А жил – на литературные гонорары. Но тут, как понимаем, коллизия иная. Нашему автору, по всей видимости, деятельность «по специальности» такого удовлетворения не приносит.

Это отнесём к противоречиям самой авторской жизни. Но и его проза, её стилистика и коллизии, ловят возникающие жизненные противоречия. Логика и аналитизм, необходимые для критических статей, – здесь «побиваются» какими-то внезапными, неконтролируемыми эмоциями персонажей, «порывами» как сказал бы Анри Бергсон.

Старшеклассник из рассказа «Анива», привезённый постоянно спорящими родителями, матерью-художницей и отцом – профессором истории, на заброшенный сахалинский маяк, вдруг начинает к нему забираться. Порыв его внезапен. Мать, которая выразила желание сюда приехать, стоя внизу, издалека пыталась маяк изобразить на холсте, отец там же внизу элементарно скучал и о чём-то расспрашивал проводника. А мальчик?

«И я побежал. По камням, по мху и ступеням. Позади слышались крики, топот, хрип. Я бежал дальше. Взбирался по верёвкам. Перепрыгивал через ступени. Бился руками и ногами о камни. Пока не забрался на самый верх».

О чём этот рассказ? О том, как подросток наблюдает за дрязгами родителей? Да нет, на мой взгляд, он о незабываемых ощущениях почти полета, которые никакой логике не поддаются. Но требуют выхода! И не даром в рассказе герой уже после своей странной выходки находит в домашней библиотеке зачитанную матерью книжку «На маяк», читает и тоже почти ничего не понимает. Но мы-то понимаем, что он «интуитивно» продолжил давнее желание матери, её «порыв» повидать неведомый маяк вблизи, как и в замечательном романе Вирджинии Вулф «На маяк» (1927). Там муж, потерявший любимую жену, всю жизнь стремившуюся на дальний маяк, уже после её смерти всё же совершает с близкими это путешествие. Мне вспоминается и поразительный фильм Милоша Формана «Полёт над гнездом кукушки», в котором не вполне нормальный индеец-силач, насельник сумасшедшего дома, повторяет тот путь к освобождению, который не сумел преодолеть герой Николсона. Этого индейца не укротить, так же, как и подростка из рассказа.

Смятение чувств может привести и автора, и его литературного «двойника» к самым мрачным прогнозам в отношении будущего человечества. Автору чудится мир, где «благодатный огонь» перестал нисходить к людям, и всё катится в тартарары («Корона в огне»). Мир, где перестали ценить шедевры прошлого и ценится только «личное мнение», когда можно безнаказанно «подправить», положим, шедевр Александра Иванова. Кстати говоря, многие современные интерпретации драматургической классики не далеко ушли от этого нехитрого принципа. Но даже не слишком разбирающемуся в искусстве студенту-географу, который обещает своей подружке, что в музее «будет весело», такой «перформанс» не по душе. Для него картина Иванова – высокий образец, по которому нужно учиться, делая что-то своё («Картина Иванова»). И не даром сборник кончается не «апокалиптическими» сюжетами, а мотивом, который мне напомнил фильм Вуди Аллена «Полночь в Париже» (2011), где современный герой по ночам ездит в парижское кафе, в котором обосновалась творческая элита прошлого. Так и тут, молодой писатель, приехавший в Душанбе, ночью оказывается в кафе, где его сажают за столик с седовласым старцем. А старец – сам Омар Хайям. Вошло в поговорку, что будущее – близко. Но для автора не менее близко прошлое. В рассказе Рязанцева это показывает возникшее между писателями разных эпох «родство душ».

Чего, собственно говоря, взыскует смятенная душа нашего героя? Самых простых и одновременно самых драгоценных вещей. Гейне писал в одном из стихотворений, что нужно ему того же, что «многим в нашей стране». Вот-вот. Одиночество нестерпимо. Хочется любви, тепла и понимания. И всё это герои «ноктюрнов» да и других рассказов автора получают неведомо как, фантастическим «порывом», обернувшимся чудом животворного общения или творческим вдохновением.

Автор разбросал в своих стилистически отточенных рассказах множество самых разнообразных тем, мыслей, мотивов. Есть, что углублять и развивать в будущем!