Стряхнём с себя цифровое рабство
Вопросы задавал Вячеслав Огрызко
№ 2025 / 35, 04.09.2025, автор: Дмитрий ОРЕХОВ
Кто такой Дмитрий Орехов? Первое, что пришло на ум: один из самых интереснейших современных прозаиков. Но это уже штамп. Интересных прозаиков сейчас сотни. В чём же отличие Орехова? Я сходу назову два. Во-первых, Орехов не только мастер по конструированию занимательных сюжетов и отменный стилист, он – мыслитель. И, во-вторых, он очень совестливый писатель, что в наши циничные времена стало большой редкостью. В конце нулевых-начале десятых годов у нас в «Литературной России» о нём много писали Роман Сенчин, Андрей Рудалёв и, кажется, Капитолина Кокшенёва. А потом что-то все замотались. Но это неправильно. Книги Дмитрия стали ещё больше актуальны. Они всем нам нужны. И сегодня Дмитрий – наш собеседник.
– Журналисты любят все разговоры с вами начинать с вашего двоюродного дедушки, великого Б.В. Раушенбаха. Позвольте мне начать всё-таки с ваших родителей. Они у вас не создатели «Катюши», а геологи. А геологам мы обязаны тому, что в лихие 90-е годы не свалились в пропасть. Во многом благодаря разведанным им месторождениям нефти, газа, золота мы смогли удержаться? На вас геологическое прошлое ваших родителей как-то повлияло?
– Главные профессии в нашей семье – востоковедение и геология. В советское время чаще выбирали геологию, потому что в этой науке нет идеологической заданности. А когда я родился, старшим в семье был мой двоюродный дед Николай Дмитриевич Миклухо-Маклай, специалист по истории Афганистана и Ирана. Он изучал персидские рукописи из коллекции Грибоедова и был тем самым историком, который помог воскресить в исторической науке образ Надир-шаха, последнего великого завоевателя Азии. Николай Дмитриевич нашёл и ввёл в научный обиход недостающий первый том персидской биографии Надира. Он был знаком с Гумилёвым, очень ценил академика Раушенбаха (они дружили) и не ценил (за политические взгляды) академика Сахарова, которого тоже знал. Он рано ушёл, но очень сильно на меня повлиял: через оставленные на полках книги, через своих друзей, через мысли, которые и после его смерти продолжали витать вокруг. В итоге я выбрал востоковедение, а не героическую геологию, которой занимались родители. Думаю, моя внутренняя глина изначально больше подходила для восточных письмен.
– Перейдём к вашей профессии. Чем конкретно в качестве востоковеда вы сейчас занимаетесь?
– Моя профессия связана со словом, и без востоковедения не было бы меня, как писателя. В моём первом романе «Будда из Бенареса» я попробовал реконструировать прошлое, связанное с возникновением буддизма. По моей версии, изначально учителей было двое: Сиддхарта Гаутама и его брат Девадатта, и последний стал автором буддийской доктрины.
В «Журавликах» сюжет тоже связан с Востоком. Эта книга – ответ Оруэллу на «Скотный двор», там действуют герои-животные, но в основе сюжета хроника завоевания Молуккских островов. Моя идея в том, что голландцы и англичане, попав на Восток, делали с туземцами примерно то же, что делали с нелетающими птицами приплывшие на европейских кораблях мыши и крысы. Я соединил истории колонизаторов и грызунов, рассказал их как одну. Что касается «Бремени мышей», книги, которая скоро должна выйти, то её сюжет тоже связан с Востоком. В эпоху высокого империализма многие верили, что европейцы оправляются в Азию и Африку ради того, чтобы распространять там цивилизацию. На эту тему отписались Киплинг, Жюль Верн, Хаггард, Конан Дойль, Майн Рид, Сальгари, Лоти и многие другие. Мне захотелось высмеять эту чепуху разом, и я написал роман-притчу о том, как белые мыши поверили в свою исключительность и бросились завоёвывать планету. Ну и книга публицистики «Россия и Запад: война миров», которая вышла в этом году в АСТ. В этом сборнике статей тоже много восточных сюжетов, и я пытаюсь в меру своих скромных сил развивать то направление, которое задали когда-то наши философы-евразийцы. В частности, идею о том, что Россия является не плохой частью западного мира, а хорошей частью восточного, и что её миссия – объединить угнетённые народы Земли и, как бы сказал князь Николай Трубецкой, «свергнуть ненавистное иго и стереть с лица земли этих хищников и всю их культуру».
– Есть возможность в ближайшее время прийти к миру на Ближнем Востоке? Или всё там будет пламенеть ещё не одно столетие?
– Пламенеть будут все регионы Востока, где побывали хищники и где они создали условия для будущих пожаров. Особенно это касается Ближнего Востока, Африки и Южной Азии (проблема Индии и Пакистана). Восточная Азия, где колонизаторы не могли сильно перекроить границы, выглядит на этом фоне лучше. Регион имеет огромный потенциал, и Запад обязательно постарается разжечь там войну. Надеюсь, соседи китайцев окажутся умнее соседей России.
– Вы преподаёте в университете. И не абы в каком, а в классическом Санкт-Петербургском. Нет ли у вас ощущения, что резко упал уровень как абитуриентов, так и преподавательского состава?
– Уровень абитуриентов, конечно, упал. Но происходящее в образовании отражает общее падение культурного уровня. И удивляться тут нечему: культурный уровень всегда падает, когда общество теряет контроль над богатыми. Вообще с крахом социалистической системы богатые во всём мире подраспустились. Моя версия состоит в том, что это самая дикая и морально незрелая часть общества. Но богатый ещё и уверен в своём превосходстве, ведь он прошёл по головам и никто его не остановил. Поэтому в каком-то смысле сейчас мы переживаем примерно то самое, что переживал Китай во времена монгольского завоевания в 13 веке. Монголы тоже не считали, что им нужно чему-то учиться у побеждённых китайцев. В итоге пришли в упадок деревни, ирригационные системы разрушились, перестали работать каналы. Наше общество, устроенное в интересах богатых, тоже приходит в упадок: дети не рождаются, культура деградировала, население сбивается в мегаполисы, растут кучи мусора и т.д.
– А наше востоковедение? Оно сейчас на подъёме или деградирует?
– Не берусь говорить за всё востоковедение, но хорошие специалисты ещё остались. Хотя во многом, конечно, это наследство советского прошлого.
– Сегодня в обществе, кажется, наметился крен влево. А вы по-прежнему стоите на монархических позициях?
– Я и с левых позиций никогда не уходил. Величайшая трагедия нашей истории – вражда между левыми и монархистами, ведь и те, и другие бились за правду. Константин Леонтьев очень верно заметил, что социализм и монархия не антагонисты, а, наоборот, союзники в борьбе с Западом и либерально-буржуазным строем. В какой-то момент его прогнозы сбылись, и мы получили большевистское царство во главе с красным монархом. Беда в том, что советский вариант этого царства не мог устоять, поскольку в идейных основах царства была допущена фатальная ошибка. Кстати, ненавистники России очень не любят и красных, и белых, и всегда стараются раскачать вражду между ними. Такая вражда только на руку Америке – той самой, которая, по мнению Леонтьева, должна была давно «пойти к чёрту».
– В литературе вы начинали как детский писатель и даже успели получить благословение от Эдуарда Успенского. А сейчас, по вашему мнению, у нас есть хорошая литература для детей?
– Боюсь, что у нас сейчас не только нет хорошей литературы для детей. У нас вообще нет для детей ничего хорошего. Я, конечно, могу ошибаться, но это моё частное мнение, мнение отца шестерых детей. И в первую очередь у нас нет понимания того, как культура форматирует новое поколение. Сейчас мы не знаем, как вырастить нормальных граждан – тех самых, которые должны будут защищать российское государство. Если какую-то сферу нашей жизни и затронул прогресс, то явно не эту. Здесь мы, русские 21 века, дремучие дураки и лузеры. Зато понимание, что нужно делать с нашими детьми, есть у наших врагов, и они активно засоряют им мозги через планшеты и телефоны. Ну, а наших чиновников больше всего беспокоит цифровое неравенство (которое, по их мнению, ещё сохраняется между тундрой и лесостепью), и отсутствие высокоскоростного интернета на оленьих пастбищах. При этом школьная среда поражена бациллами цифровой дебильности, хамства, потребительства, вседозволенности, извращений, матерщины и прочего, и отдать в неё ребёнка – значит социализировать его в то самое худое сообщество, которое, как говорил апостол Павел, развращает добрые нравы. Сейчас мы дошли до того, что нормальные родители стали эскапистами и думают только о том, как уберечь своих детей от всякой общественной гадости. Кроме того, в нашей культуре детства отсутствует тема служения. Ребёнок в нашей стране – господин, вокруг которого вертится вал потребления и всяких услуг. У нас даже образование хотели превратить в услугу. Хотя само слово «ребёнок» подсказывает нам, что это, в первую очередь работник, раб. Мы же сделали из детей идолов, божков, и активно им служим. Понятно, что при такой культуре детства в плане демографии нам ничего не светит, и мы должны будем уступить Землю другим народам. Потому что на одного божка с грехом пополам согласятся многие, но кто будет рожать на свою голову трёх, четырёх, пятерых божков и так далее? По идее, нужно бы отменить министерство цифрового развития и заменить его министерством традиционного общества. Но это если мы планируем сохраниться, как народ. А мы, по-видимому, не планируем.
– Что из прочитанного в последнее время вас зацепило, а что вызвало раздражение?
– Зацепило «Донецкое море» Валерии Троицкой. Особенно та часть книги, где много событий внутри донецкой семьи накануне нацистского переворота в Киеве. Хорошо, что эта книга имеет серьёзный читательский отклик. Значит, наше общество ещё живо, ещё способно реагировать на настоящее. С другой стороны, таких произведений должно быть много, они должны идти потоком, превращая наше культурное поле в то самое донецкое море. Но этого нет. Отдельные произведения создаются героическими одиночками вопреки диктатуре рынка и нашим культурным институтам, которые все родом из девяностых. По словам той же Валерии Троицкой, «идеологии в стране у нас нет, а в культуре есть, и это нелюбовь к Родине». Московскому или питерскому режиссёру, который рискнёт поставить патриотический спектакль про СВО, скорее всего сломают карьеру. И если Курскую область мы в этом году освободили, то наша культура по большей части ещё оккупирована. Это вызывает раздражение.
– Наши востоковеды всегда были и крупными политиками. А почему сегодня редко кто из серьёзных востоковедов идёт в политику? Вот вы почему не стали сочетать занятие наукой с политикой? Ведь у вас имелись все данные для того, чтобы стать или крупным дипломатом, или занять тот или иной серьёзный политический пост.
– Ну, если Бог отмерил мне сто лет, то у меня осталась ещё почти пол века, чтобы догнать и перегнать Примакова. Смайл. А если серьёзно, то я уверен, что происходящее с нами в жизни связано с тем, что происходит внутри нас. Как говорил О’ Генри, «то, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу». Мой внутренний голос всегда подсказывал мне, что мой жизненный сюжет связан скорее с кельей летописца, нежели с палатами, где князь пирует со своими богатырями.
– Есть ли у русской литературы будущее?
– У русской литературы есть будущее, если мы поймём, что литература не должна обязательно приносить прибыль, что в нормальном государстве литература должна просто быть. Если мы поймём, что литература – не просто одно из развлечений, но и важнейший орган самосознания и самопознания народа. Если стряхнём с себя цифровое рабство. Если снова сделаем бумажную книгу доступной. Если разберёмся с монополистами. Если выведем литературу из-под власти Минцифры. Если перестанем подражать низкопробной литературе Запада и начнём ориентироваться на подлинные достижения литературы, такие как проза антиколониальных писателей Азии, Африки и Латинской Америки. Если победим в войне с Западом, наконец. В общем, тут очень много всяких «если».
Вопросы задавал Вячеслав ОГРЫЗКО
Много верного сказал Дмитрий.
Но это только констатация фактов.
А где прогноз?
Если прогноз – то, что “мы не планируем сохраниться как народ”, то это упадок духа.
Нужен план.
И неколебимая вера в то, что Господь всё управит, как надо.
Отчаиваться не надо, – как сказал капитан-лейтенант Колесников с подлодки “Курск”.
После слов, что социализм и монархия не антагонисты, а, наоборот, союзники в борьбе с Западом – захотелось отправить писателя к докторам