У вечернего луча учись

Рубрика в газете: Поэтический альбом, № 2025 / 35, 04.09.2025, автор: Евгений ЧЕКАНОВ (г. Ярославль)

 

19 сентября замечательному ярославскому поэту и переводчику, другу нашей редакции Евгению Чеканову исполнится 70 лет. Только что в московском издательстве «Грифон» вышла в свет его новая поэтическая книга «Ветер на закате». Предлагаем вниманию читателей подборку стихотворений из неё.

 

 

---

 

 

СИЯНИЕ

 

У солнышек своих, на маленьких планетах

Мы жили в те века. Темнела тишь да гладь

В галактике у нас. И только на поэтах

Лежала в те века обязанность сиять.

 

Их мучили всегда и часто убивали.

По моде тех веков, наивной и простой,

Считалось, что поэт обязан жить в печали,

И не снимал никто обязанности той.

 

И странноватый слух ходил тогда в народе,

Что всяк поэт – чудак и дурачку под стать.

Зато смотрели все, когда на небосводе

Очередной поэт вдруг начинал сиять.

 

Он плыл по небесам своей родной планеты,

Разбрызгивая свет во все её концы.

Мерцали очи дев! Сияньем обогреты,

Бурлили старики и пенились юнцы.

 

И пели все вокруг, приветствуя поэта:

– Сияй, поэт, сияй! Бросай повсюду свет!

Сиятельный поэт, не гасни! Столько света

Никто не может дать для маленьких планет!

 

И слушал тот поэт восторженное пенье,

И плакал от любви к согражданам. В те дни

Он верил всей душой, что пенье – искупленье

Всех прежних дел дурных, что делали они.

 

Он плыл по небесам, купаясь в дивных светах,

Забыв, что мир живёт во тьме своих тревог

У солнышек своих, на маленьких планетах…

И я сиял тогда! Сиял, насколько мог!

 

 

МУЗЫКА

 

Музыка до слов была. В пещере,

Где лежали Ева и Адам,

Где сидели их сыны и дщери,

Отданные страхам и трудам,

Музыка была уже: у входа

Ветер заунывный глухо выл,

Рвали сон, слетая с небосвода,

Свист и шелест чьих-то жутких крыл,

Лев рычал и львица отвечала,

Гром гремел вдали – и без следа

Таял в гуле горного обвала…

Музыка такой была тогда!

И сидел Адамов род устало,

Слушая, как чуждая молва

Множит звуки. Людям предстояло

Положить на музыку слова.

 

 

ОБЛАКА И ТУМАНЫ

 

Я лечу над своею планетой,

В облака и туманы одетой,

И пытаюсь увидеть сквозь них,

Где находятся разные страны…

Но сквозят облака и туманы,

Скрыв планету от взглядов моих.

 

И мгновенно я сердцем поэта

Понимаю: не хочет планета

Показать мне былое своё –

Все ушибы её, все изъяны,

Все её незажившие раны,

Все былые промашки её.

 

Значит, вот ты какая, планета!

Как все женщины этого света,

Ты таишь свою прошлую жизнь.

Так и быть – обольсти красотою,

Скрой былое своё под фатою

И загадочной мне покажись!

 

 

КОЛОКОЛЬЧИК

 

Первый класс на земле потихоньку окончив,

Я бродил в чаще летнего дня,

И в заросшей глуши повстречал колокольчик –

Он стоял и смотрел на меня.

 

Я глядел в его тёмное синее око,

Забывая про тысячи дел.

Он был ростом с меня. Он стоял одиноко,

Но сорвать его я не посмел.

 

Он не ждал, что его я в глуши обнаружу,

Что к нему забреду я сюда.

Он стоял и бесстрашно смотрел в мою душу.

Так и надо! – я понял тогда.

 

Так и надо смотреть испытующим оком

В глубину каждой встречной души.

Так и надо стоять перед миром и Богом –

Одиноко. Бесстрашно. В глуши.

 

 

* * *

С утра брожу над пашнею молчащей,

Ищу размер, ищу напев, мотив.

Так птица ищет ветер восходящий,

Чтобы парить в нём, крылья распустив.

Душа чревата песнею неспетой

И молча ищет ноту, звук и слог…

Поток восходит от земли согретой,

А птице нужно просто лечь в поток.

 

 

 

ПЫЛЬ РАВНИНЫ

 

            Мы лишь удобрим пыль равнины

            Безмолвной белизной костей.

                        Николай Тихонов

 

О, пыль равнины! Тишь забвенья,

Веков таинственный привет.

Не зря твои прикосновенья

Меня волнуют с малых лет.

 

Босые ноги окуная

В нездешний хлад, стою в тиши –

И подступает зыбь сквозная

К незримым краешкам души.

 

Как будто тает даль дороги

В воспоминаньях дорогих,

И беспечально тонут ноги

В тенях бесплотных и благих.

 

И, трепеща в безмолвном стоне,

Молит клубящаяся взвесь:

– Возьми нас в тёплые ладони!

Мы были! Может быть, мы есть…

 

 

ВЕТЕР НА ЗАКАТЕ

 

Осенняя ветка в окошке моём

Так мечется, словно желает

Навеки закрыть от меня окоём,

Который за нею пылает.

 

Напрасны потуги! Я вижу закат,

Горящий над ветхой планетой,

Я вижу, как тёмные тучи летят

Над той стороной и над этой.

 

Я вижу, как тот, кто совсем не утих,

Ерошит соседнюю крышу…

И все завихрения мыслей своих

Я тоже отчётливо вижу.

 

Те мысли куда-то летят во всю прыть

Над далью осенней расцветки

И тяжко сгущаются… Их не закрыть

Метаньями высохшей ветки.

 

 

ВЕЧЕРНИЙ ЛУЧ

 

Воровать учись у вора,

Убивать – у палача,

Подчинять без разговора –

У вечернего луча.

 

Видишь, как он мир меняет,

По окрестностям скользя,

Как бесстрашно обнимает

Всё, что можно и нельзя?

 

Видишь, как он погашает

Даль, мерцавшую вдали,

Как безмолвно утешает

Душу меркнущей земли?

 

Видишь, как поля и рощи,

Не пугаясь ничего,

Тихо ждут грядущей нощи

И ложатся под него?

 

 

ОБЛАКА НА ЗАКАТЕ

 

Пламенеющий свет облаков,

Ты чудесней фантазий моих!

Ты сиял до начала веков

И продолжишь сиять после них.

 

Ты сияешь и мне, и другим

Без забот обо мне и о них,

И фантазиям нашим земным

Далеко до оттенков твоих.

 

В этих красках томятся огни,

Изнывают железо и медь…

Дивный свет, долго ль будут они

Средь вечерних небес пламенеть?

 

Неужели останутся тут,

Где сияешь и властвуешь ты,

Неужели вовек не сойдут

В партитуры, стихи и холсты?

 

 

МЕРЦАНЬЕ СВЕЧИ

 

Я затеплил свечу перед ликом Христа.

Еле-еле мерцала она,

Отнимая у тьмы очертанья креста

И земные мои времена.

 

И решил я возжечь её заново. Но

Не сподобил на это Господь.

И в ночи прозвучало:

– Тебе не дано

Без Меня эту тьму побороть.

 

Мне угоден любой, кто пришёл ко кресту,

Я любое мерцанье в ночи

Замечаю немедля. Оставь суету

И не трогай горящей свечи.

 

Пусть стоит у Моих неусыпных очес

И блаженствует, коль возжжена.

Захочу – воссияет она до небес,

Захочу – и погаснет она.

 

Ты – свеча предо Мною. Твоё бытиё –

Только малое пламя и дым,

Твоё дело – смиренно затеплить её

И мерцать перед ликом Моим!

 

 

ОЖИДАНИЕ

 

– Поживи ещё там, – говорят они мне, –

Где рассветом земля озаряется.

По родной стороне, по чужой стороне

Погуляй, как душе пожелается.

 

А потом приходи. У горящей свечи

Мы сидим в полутьме ожидания

И тебя не корим. Покричи, пошепчи,

Потвори золотые предания.

 

Мы и сами гуляли по всем сторонам,

Пока жили у солнышка вешнего.

Мы сидим у свечи, что поставил ты нам,

И тебя ожидаем, сердешного.

 

 

ПОСЛЕДНИЕ ЛЬДИНЫ

 

Последние льдины плывут по весенней реке,

Дурачится ветер, в душе моей строчки рождая.

Вот так и уйду я – без крика уйду, налегке

Туда, куда рвётся моя шевелюра седая.

 

Беспечные чувства рождаются в каждой строке,

Чьи твёрдые звуки под мартовским солнцем раскисли.

Вот так и помчусь я на вешнем земном ветерке

Туда, куда мчатся мои бесшабашные мысли.

 

Последние льдины плывут средь теплеющих вод

Туда, где умолкнет моя беспечальная лира…

Нет, это не смерть, а всего лишь беспечный уход

Последних сомнений в устройстве подлунного мира.

 

 

АНГЕЛУ ГРОЗНОМУ

 

Упаси меня, ангел, от ямы забвения,

Напои меня, ангел, из чаши спасения,

Огради от напастей былых,

Не лишай меня дара беспечного пения,

Дай мне слёзы стыда и улыбку смирения,

Да покаюся дел своих злых.

 

Тихим зраком воззри на мои прегрешения,

Возвести мне и милость, и радость прощения

В том далёком пресветлом краю,

Куда ты поведёшь от порога успения

Из докучной юдоли тщеты и томления

Оробевшую душу мою.

 

 

ГВОЗДЬ

 

Лучистую славу надели, как шапку,

На каждый шуруп и гвоздок.

А ты заколочен по самую шляпку

За то, что блистал поперёк.

 

Не видно тебя. Только плотные доски

Порой знатоку выдают,

Что где-то торчишь ты в конструкции жёсткой…

Наверное, здесь. Или тут?

 

Рассохнется время. Весёлые внуки

Придут поклониться избе.

Осыплется гниль – и приветные руки

Потомок протянет к тебе.

 

И снова заблещет твой облик сердитый

Сквозь тлен половиц и стропил…

Колючий упрямец, в забвенье забитый,

Так значит, ты всё-таки был?

 

И встанет потомок средь пыли и хлама

И скажет, смеясь: – Был таков!

Торчал поперёк он, блистая упрямо,

И стягивал доски веков!

 

 

ВЕСЬ

 

Есть три реки равнинных. Здесь

Селилось прежде племя весь.

Здесь плещут в душу имена:

Молога, Волга и Шексна.

 

В самих названиях тех рек

Живёт какой-то человек.

Не вижу толком я – какой,

Но вижу: машет мне рукой.

 

И что-то мне сквозь плеск речной

Кричит – хитрющий, озорной,

В веснушках весь, как все мы здесь,

Речные люди, племя весь.

 

Какие он кричит слова,

Не разберу. Темна молва

Родных созвучий. В темноту

Он уплывает на плоту.

 

Небось, привиделся во сне…

Зато теперь известно мне,

Что не погибло племя весь

И обитает где-то здесь.

 

И я однажды уплыву

Сюда же, в эту же молву,

Где плещет светлая вода, –

И тут останусь навсегда.

 

 

ВПОРУ

 

То, что было узковато,

Впору стало. Ты примерь!

Что топорщилось когда-то,

Не топорщится теперь.

 

Где и что сидело плохо,

Иль морщинилось кругом –

Всё разгладила эпоха

Раскалённым утюгом.

 

Поколенье, ты ль повинно

В сей поре, пришедшей к нам?

Ты теперь гуляешь чинно

По притихшим временам.

 

Потрусишь часок – и в нору,

О свершеньях вспоминать…

Всё тебе отныне впору,

По фигуре и под стать.

 

 

СМЕЛЬЧАКИ

 

Было много дерзкой силы,

Да попутало бахвальство.

Смельчаки ушли в могилы,

А пугливые – в начальство.

 

Вот теперь лежат рядками

Смельчаки в своих могилах,

И летят над смельчаками

Речи робких и пугливых.

 

Смельчаки понять не в силах:

Кто же всё же победил их?

Не о робких же и хилых

Держат речи на могилах?

 

 

ТРОЙКА. 2025

 

Ускакал вороной из упряжки родной!

Пристяжная всё чаще буянит

И храпит… Но назад не сдаёт коренной –

Коренной, поднатужившись, тянет.

 

Под скрипение скреп и рыдания вдов

Едет воз родового наследья,

И уходит во мглу, за шеломы годов

Потускневшая четверть столетья.

 

 

ПЛАХА

 

Подвозят к помосту, снимают рубаху –

И кровушка хлещет из жил…

О, русский народ! На имперскую плаху

Головушку ты положил.

 

Твои руки-ноги от Альп до Аляски

Судьбе удалось разбросать.

И где твои песни? И где твои пляски?

И где твоя буйная стать?

 

Средь разноязыкого гулкого шума

Я слышу, печален и тих,

Как ветер Евразии свищет угрюмо

На горьких поминках твоих.

 

Но снова подходит орда кочевая

И гибнет в угрюмом краю,

Надменные головы в кровь разбивая

О тяжкую плаху твою.

 

 

КУЧЕР

 

Господа ещё на выходе,

Гаснет вечер за беседкою.

По своей пустяшной прихоти

Вынул кучер книжку ветхую.

 

Всё века в ней, войны славные,

Государи-императоры,

Благодетели державные,

Чудаки и реформаторы…

 

Мгла туманами окутана,

Бьёт хвостом гнедая бестия.

Далеко ещё до Путина,

Недалёко уж до Пестеля.

 

Быть чему-то неминучему

В пелене пути туманного…

И зевающему кучеру

Мнится Анна Иоанновна:

 

Как она, притопнув ножкою

По романовской традиции,

Не казнясь былой оплошкою,

Рвёт верховные кондиции.

 

 

БАРАНЫ

 

              Нельзя жить, если не будет убит царь.

                           Осип Мандельштам, 1922

 

На небесах, налитых злобою,

Цвела полночная заря,

Когда бараны туполобые

Убили нашего царя.

 

Как они прыгали, как блеяли

Про жизнь, свободную от пут,

Какие помыслы лелеяли

О днях, которые придут, –

 

О торжестве курчавых, кожаных,

О перемене их судьбы…

Тонули в чаяньях восторженных

Бараньи лбы, бараньи лбы.

 

Лежал наш царь в крови темнеющей

И обнимал детей своих.

Бродя вокруг оравой блеющей,

Бараны зыркали на них.

 

Они всегда хотели этого

В той заревой, тревожной мгле,

Не сознавая и не ведая,

Что нет свободы на земле,

 

Что пастуха с холмов полуденных

Уже несёт к ним властный рок,

Что тот пастух свирепо скрутит их

В бараний рог, в бараний рог.

 

 

ВОРОНИЙ ТАНЕЦ

 

Дрались вороны за дохлятину,

Топча оттаявшую грязь,

Как будто танец-отсебятину

Мне исполняли, не стыдясь.

 

Летели перья во все стороны,

Ложась у вытоптанных ям…

Но вот явился главный ворон их –

И все расселись по ветвям,

 

И стали вдаль глядеть уверенно,

Порядок сразу полюбя.

А я стоял столбом у дерева

И скрёб в затылке у себя.

 

Мне вспоминалось что-то близкое…

Там были оттепель и грязь,

Роились перья там неистово,

В забвенье тёмное ложась,

 

И под галдёж картавой братии

Стояло время там, смотря

На краткий танец демократии

Пред появлением царя.

 

 

АНЕСТЕЗИЯ

 

Всю ночь мне снился ядерный удар,

Но отчего-то страха и тревоги

Не ощущал я – словно в тот кошмар

Анестезию впрыснули мне боги.

 

Мир человечий бился и хрипел,

Подсвечиваясь шаром раскалённым,

А я спокойно на него смотрел

Пред тем, как стать навек испепелённым.

 

И робкий шёпот рос в моей душе,

Которая не глохла и не слепла:

– Скажите мне, всё кончилось уже?

И можно жить? И можно встать из пепла?

 

 

МОЗГ И ЧЕРЕП

 

Мозг снимает свой череп, как шляпу.

– Гран мерси, – говорит, поклонясь, –

Ты служил мне, как нукер сатрапу,

Но теперь, я прошу тебя, слазь.

 

В новом мире распада и тленья

Охранять ты не сможешь меня

От жестокого их излученья,

От вибрации, шума, огня.

 

Чтоб себя уберечь от изъяна

Иль хотя бы отсрочить конец,

Ухожу я на дно океана,

Одеваюсь в бетон и свинец.

 

Ну, а ты отдохни от работы

В тёмной костнице прежних веков.

На тебя не в обиде я, что ты!

Ты не худший из всех черепков.

 

Подождём, когда мир этот новый

Перестанет себя убивать

И заметит, что он – безголовый…

И тебя я надену опять!

 

 

ТАРАКАН В ЯНТАРЕ

 

Сохранился, всем векам назло,

В целости, от усиков до крыл.

Сорок миллионов лет прошло –

Таракан такой же, как и был!

 

Ну, а мы? Какими мы в свой час

Явимся на свет из нашей мглы,

Если рухнет новый день на нас

Каплею неведомой смолы?

 

 

ДИКАРЬ

 

Научи дикаря и читать, и писать,

Запрети дикарю человечину жрать,

Дай гарантию пищи и крова,

Посади на пособие, льгот накидай,

Непременную квоту в парламенте дай

И трибуну для зычного слова.

 

И он рявкнет с трибуны: – Проклятые псы,

Вы зачем мне на руку надели часы,

Повязали мне галстук на шею?

Вы зачем, негодяи, меня увезли

От родных шалашей, от небес и земли,

Одурманили ложью своею?

 

Ваш прогресс провонял городским бытиём

И зудит, как короста, на теле моём.

О, не нужно мне этой коросты!

О, верните мне бедную родину-мать!

Я хочу у костра человечину жрать

И смотреть на далёкие звёзды!

 

 

МИССИЯ

 

Вселенная – мозг Бога: нити, вспышки,

Скопленья вспышек, яркие узлы,

Потоки, токи. Мчат без передышки

Фотоны света в дальние углы.

Мерцает сеть, зарниц своих не пряча,

Нить золотая рвётся и горит,

Решается какая-то задача,

Задействован какой-то алгоритм,

Чтоб к цели подойти. Ещё мгновенье –

И наша участь сбудется навек.

Ещё мгновенье… Вот оно, решенье:

Рукою Бога станет человек!

 

 

СКИТАЛЕЦ

 

Тишина и спокойствие – не для меня,

Я скиталец, мой выбор – полёт.

Из кремнёвых рубил, колеса и огня

Я построил себе звездолёт.

 

И понёс он меня сквозь мерцанье светил

К золотому началу начал –

В те миры, где я прежде мечтал и любил,

Где я искренне верил и ждал.

 

Леденела и таяла звёздная сень,

Прогибаясь у чёрной дыры,

Мглилась вечность… И всё же пришёл этот день:

Я увидел былые миры.

 

Нет, не бездны пустот, не клубящийся прах,

Не погасших галактик пятно!

Все миры золотились на прежних местах –

Там, где я их оставил давно.

 

И увидел я тех, кого прежде любил:

Населяя поля и леса,

Они знали все тайны кремнёвых рубил,

Но не знали ещё колеса.

 

И огонь золотой рядом с ними пылал…

И они увидали меня,

И призвали вернуться к началу начал,

К верховенству рубил и огня.

 

И уже забывал я про свой звездолёт,

Возвращаясь к началу начал,

Но услышал, как мать моя песню поёт –

Ту, что я в колыбели слыхал.

 

И вошло в моё сердце, не зная преград,

То, что мать в запределье поёт:

– Вспоминай нас, но не возвращайся назад,

Ты скиталец, твой выбор – полёт…

 

И поплыл звездолёт, набирая разгон,

В неизвестный, мерцающий мир

Сквозь туманные пятна погасших времён

И потёмки блуждающих дыр.

 

И шептал я себе невпопад и впопад,

Пролетая сквозь бездны пустот:

– Вспоминай их, но не возвращайся назад,

Ты скиталец, твой выбор – полёт!

 

 

МУЗЫКА В ОТЕЛЕ

 

Из Синайской тетради

 

Беспечальная музыка тихо играет в отеле,

И вселяется вечность во временный этот приют,

И мне кажется вдруг, что всего лишь деньки пролетели,

А года не прошли – и уже никогда не пройдут.

 

Беспечальная музыка тихо играет в отеле,

Беззаботные люди к беспечному морю идут,

И мне кажется вдруг: все мечты мои, мысли и цели

Никуда не ушли – и навеки останутся тут.

 

Появившись однажды, ничто уже не умирает,

Вечно пенится мир, как морская бездонная гладь.

Беззаботных творцов милосердный Творец не карает,

Разрешает им петь, фантазировать и сочинять.

 

В пене тающих нот растворяются дни и недели,

Пролетает мой век, не заметив неделей и дней.

Беспечальная музыка тихо играет в отеле,

И беспечная вечность играет душою моей.

 

 

ВОСХОД НАД АКАБОЙ

 

Из Синайской тетради

 

Из-за гряды вставая аравийской,

Над Акабой тяжёло-голубой

Предвечный лик Спасителя кровится,

Томимый предрешённою судьбой.

 

Провидя нашу рознь и наши войны,

Он смотрит сокрушённо в лица нам.

И алый свет окрашивает волны,

Как будто кровь струится по волнам.

 

Кровится свет…И я в лицо востоку

Смотрю из полумглы своих времён:

Спаситель где-то здесь, неподалёку

От этих горных гряд и красных волн.

 

 

НОЧНОЕ ВОСХОЖДЕНИЕ

 

Из Синайской тетради

 

Под вершиной холодно,

Там кругом скала.

Ветер зло и голодно

Рвёт куски тепла.

Кто привычно крестится,

Кто намаз творит.

А к вершине – лестница

Из тяжёлых плит.

 

Из безверья рабского

Путь торя земной,

Я по ней карабкался

В темноте ночной.

И ругался яростно,

И дрожал в ночи,

Чтобы встретить радостно

Первые лучи.

 

Вот и глянул сызнова

Свет из-за горы,

Вот и солнце брызнуло

На мои вихры.

Пусть они и белые,

Пусть иных уж нет,

Озаряет смело их

Золотой рассвет!

 

Правда, пылью серою

Стал мой прежний пыл…

Господи, я верую

В то, что Ты здесь был!

Знаю, что маячил Ты

На крутом пути,

Как бы мне иначе-то

Удалось взойти?

 

А ещё спасибо я

Говорю скале,

Что вставала глыбою

Предо мной во мгле.

Ведь она, заветная,

Не была сырой,

И за ней от ветра я

Отдыхал порой…

 

 

КИПЯЩАЯ ЛИСТВА

 

                   Анатолию Пьянкову

 

В прямоугольнике окна,

В тени, родной до слёз,

Кипит, светла и зелена,

Листва родных берёз.

 

Она в тени, но так светла,

Как будто тени нет,

Она как будто вобрала

Весь заоконный свет,

 

Она вступает в перепляс

С тенями на ковре…

И это значит – день сейчас,

И ветер на дворе.

 

Но я сегодня не спешу

Покинуть лень одра.

Гляжу на всё это, лежу,

Хоть и вставать пора,

 

И что-то тихое пою…

Светлеет голова,

Как будто будит жизнь мою

Кипящая листва.

 

И светел мой грядущий день,

Как давеча и впредь,

И жизнь идёт – и мне не лень

На всё это глядеть.

 

 

ТУМАННАЯ РОЩА

 

Вьётся тропа, до конца недалече,

В замершей роще – туман.

– Значит, ты жить мне советуешь легче

И не вопить про обман?

 

Значит, ты жить мне советуешь тише –

Не порицать подлеца,

Не колотить, словно дождик по крыше,

В чьи-то пустые сердца?

 

Значит, ты жить мне советуешь проще,

Жить – и не помнить обид?

…Так обращаюсь я к замершей роще.

Роща туманно молчит.

 

 

ОСЕННЕЕ СОЛНЦЕ

 

Осеннее солнце в глаза мои смотрит устало:

– На самой прекрасной из всех моих милых планет

Так много всего я радушно тебе показало,

И всё тебе мало?

– Всё мало, – киваю в ответ.

– Какой ненасытный! Ты видел и зиму, и лето,

И даже весна прошептала тебе на ушко

Признанья свои… Всё равно ведь с собою всё это

Тебе не забрать!

– Не забрать, – отвечаю легко, –

Да я и не рву себе душу мечтою пустою,

Я просто хочу перед тем, как скатиться во мрак,

Ещё хоть немного потешить глаза красотою

Прекрасной планеты…

– Потешить? Ну, ежели так,

Ещё четверть века тебе подарить мне придётся,

От жажды познанья навеки тебя исцеля.

…И смотрит с улыбкой в глаза мне осеннее солнце,

Осеннее солнце прекрасной планеты Земля.

 

 

ОСТЫВШИЙ ПЕРЕЛЕСОК

 

Люблю бродить в остывшем перелеске,

Где льнёт к земле потухшая листва,

Где холодны, отчётливы и резки

И дерева, и мысли, и слова,

Где не страшны душе оцепенелой

Снег и зима, где ветер продувной

Играет вольно гривой моей белой,

Ещё вчера запутанно-ржаной,

Где льнёт моя отзывчивая лира

К земной природе, мёртвой и живой,

Где мне видны все горизонты мира,

Ещё вчера сокрытые листвой.

 

 

ОКТЯБРЬ, ХОЛОДНЫЙ И СЫРОЙ…

 

Октябрь, холодный и сырой,

Напоминает мне порой

Неоценённого поэта:

Он так же зябок, так же хмур,

И ни вниманья юных дур

Не ждёт, ни будущего лета.

 

Внезапным снегом он чреват.

Но даже снегу он не рад,

Хоть этот снег такой красивый:

На склоне лет, ни дать ни взять,

Лежит, как мудрости печать

На редкой шевелюре сивой.

 

И в парке старом день-деньской

Стоит он об руку с тоской

Там, где мороза ждёт аллея.

– Всю жизнь я грезил о пустом! –

И пожелтевших листьев том

Бросает наземь, не жалея.

 

А между тем его заря

Встаёт, бледнея и горя,

Над всем предзимним миром Бога…

Заря сырого октября

Прекрасна, дурочки! И зря

Отвергли вы её с порога.

 

И ты хорош, унылый брат!

Не сам ли ты и виноват

В порыве слабости минутной,

Свои же листья не любя?

О, научись влюблять в себя,

Октябрь, сырой и бесприютный!

 

 

БЕЛЫЙ ПРУД

 

Побелел в одночасье мой пруд

И бесстрастно глядит, не мигая,

В небеса, что тревожно плывут

По просторам предзимнего края.

 

Что сулят предстоящие дни –

То ли оттепель вновь, то ли вьюгу?

Ты под вечер на пруд загляни,

Когда тьма обступает округу.

 

Спрячь подальше свои словеса

И вглядись в его белое око,

Что взирает с земли в небеса

Неуступчиво и одиноко.

 

Он готовится к лютой зиме,

Но на горькую долю не ропщет.

Он спокойно белеет во тьме,

Освещая притихшую рощу.

 

 

ЗИМНЯЯ РОЩА

 

О чём молчишь, заснеженная роща?

Когда-то ты зелёною была

И золотою… Нынче краска проще:

Пришла зима – и выжгла всё дотла.

 

Осталось только то, что пребывало

Под зеленью и золотом всегда –

То вечное, чего мне не хватало

В моих прогулках прежних у пруда.

 

Пускай взирает чей-то взор с опаской

На этот цвет, мечтая о тепле, –

Ты неразлучна с этой тёмной краской,

Как и любая роща на земле.

 

Настанет день – и ты утонешь снова

В зелёном легкомысленном дыму…

Молчи-молчи, не говори ни слова,

Я и без слов всегда тебя пойму.

 

 

СВЕТОНОСЕЦ

 

Вся округа промёрзла с низов до высот.

Минус двадцать на улице. Ветер.

Человек мне навстречу по снегу идёт,

Лик его удивительно светел.

 

Но минует меня, не сказав ничего…

Иль боится, что грубо отвечу?

Иль таит своё сердце от мира сего

Светоносец, идущий навстречу?

 

Может статься, и прав он. Ведь лютый январь

Правит нынче в промёрзшей округе,

А пронзительный ветер и тёмная хмарь

Возвещают о будущей вьюге.

 

Но ведь где-то таится и светлая весть,

И горячее слово привета.

И кому ж это слово тогда произнесть,

Коль не этому вестнику света?

 

Кто он? Тайный любовник, художник, поэт?

Что задумал он сделать сегодня?

Разгорается тусклый январский рассвет…

Грёзы сердца и воля Господня!

 

 

БОЛЬШИЕ СНЕЖИНКИ

 

Прелестный снежок засыпает мои палестины,

Прелестный снежок.

Большие снежинки летят на леса и равнины,

На твой сапожок,

 

На шубку твою, что густым оторочена мехом,

На прелесть ресниц,

На юность твою, что опять осыпается смехом

Во тьму небылиц.

 

Большие снежинки летят на мои палестины,

Мои и ничьи.

Летят на меня, на мои кочевые седины,

На грёзы мои.

 

И что мне за дело до льдинок пугливых и звонких,

До тяжких ветвей?

Большая снежинка висит на иголочках тонких

Ресницы твоей.

 

По лёгкому снегу торю молодую тропинку

В пушистую тьму.

А ты всё хохочешь… Позволь же, я эту снежинку

Губами сниму.

 

 

БЕЗДНА

 

От юной девы, если рядом с ней

Ты просто встанешь, жаром плещет в душу,

Как будто сонм невидимых огней

Из бездны извергается наружу.

 

Она о том не знает, но всегда

Ведет себя, как будто твёрдо знает,

Что есть тот жар. И глаз её вода

Немедля нас в ту бездну окунает.

 

Что светит нам сквозь девственную плоть?

Души погибель? Новое рожденье?

Нам не дознаться, что вложил Господь

В смеющееся юное творенье.

 

Порой не блещет лик её земной

Ни шёлком черт, ни свежим блеском ока.

Но рядом встань – тебя обдаст волной

Незримого горячего потока…

 

 

ЯНВАРСКОЕ УТРО

 

Фиолетовый, розовый, лёгкий как пух,

Милый утренник русский, январский!

Ты подарок, которого жаждал мой дух,

И подарок поистине царский.

 

Кто ещё бы мне смог подарить наяву

Этот замок под красною тучей –

Эту белую стынь, эту синь-синеву,

Эту сказку безмолвных созвучий,

 

Эту тишь, эту сникшую за ночь пургу,

Этот тополь с веселою кроной,

Эту галку на льду, эту иву в снегу,

Эту церковку с крышей зелёной?

 

 

СУХОЕ СЕРЕБРО

 

Сухое серебро заиндевевших крон,

Я слушаю твой звон, в раздумье погружён:

За что сей дар времён? Какой у них резон

Растрачивать добро? Иль нет других имён?

 

Чем заслужил я сей необычайный дар?

Я, чей душевный жар уже постыдно стар,

Я, снёсший на базар сиянье прежних чар,

Я, ждавший от людей оваций и фанфар?

 

Обмокнутое в стон, грустит моё перо,

Осклабившись хитро, толкает бес в ребро,

В усохшее нутро течёт, как мир старо,

Стремящееся вон сырое серебро.

 

Так в роще я стою, в раздумье погружён,

Но вдруг слетает сон с оцепеневших крон

И под безмолвный звон летит со всех сторон

На голову мою морозный дар времён…