Военно-поэтический человек русского стиля
№ 2026 / 41, 16.10.2026, автор: Эльвира КОЧЕТКОВА (г. Владивосток)
Столь глубокой по образности и смыслу строкой начинается предисловие Виктора Верстакова к поэтической книге Владимира Тыцких «А родина нуждается в любви». Но эти слова в полной мере относятся и к автору строки. Между двумя писателями мне видится много общего. Даже то, что, написав прекрасные стихи-песни, которые разлетелись по стране, оставив потомкам правдивое слово о своём времени, каждый дошёл до 75-летия и решительно шагнул ТУДА.
Обновлённый писательский Союз пытается взрастить писателей-патриотов, подобных этим… советским, в новой, буржуазной России.
Сегодня страдаю: в то время слушала не внимательно, не жадно, когда Владимир Михайлович Тыцких рассказывал о друге, с которым был знаком со дня их встречи в военном отделе газеты «Правда», руководимым тогда Виктором Глебовичем. Потом они многажды встречались. А в середине девяностых целую неделю мытарились вместе по заставам Хасанского (до 1938 года – Посьетского) погранотряда с коллективом артистов, музыкантов и писателей, выступали перед пограничниками, видели жуткую правду жизни погранцов, когда Союза уже не стало, а нынешней России, можно сказать, ещё не было. Глядя на эту, казалось, безумную жизнь Владимир Тыцких невольно вспоминал свою медицинскую практику в психбольнице посёлка Канайка, что находилась в часе езды от Усть-Каменогорска в Казахстане. Такими всплывающими в памяти параллелями он делился в поездке с другом. При расставании друг сказал: напиши про свою Канайку. И Тыцких написал.
Но случилось это только в 2005 году, когда воспоминания давались уже мучительно, и Владимир Михайлович начал «пытать» Верстакова в письмах, чтобы сложить пазлы этих воспоминаний. Так появились эпистолярии, из которых взяты в книгу отдельные цитаты из писем Виктора Глебовича, заставляющие удивляться тому, насколько избирательна человеческая память при взгляде на одно и то же. А почти ничего кроме этой памяти к моменту написания книги и не осталось. В 2005 году Владимир Тыцких принёс мне кассету с записью той поездки. Надеялся: вдруг я смогу извлечь из неё ценные для него мгновения. Именно мгновения и получились. Из сохранившихся кусков видео делались стоп-кадры сомнительного качества. В основном, звуковая дорожка скворчала, как масло на сковородке, а на экране мелькали чёрно-белые точки и строчки…
Эту поездку по нескольким приморским заставам сроднившейся по ходу дела культбригады из гостей и своих организовал в 1995 году начальник управления культуры администрации Приморского края Виталий Хрипченко. Шли Дни мира на Тихом океане. Владимир Михайлович вспоминает в «Канайке»:
«Приезд добрых знакомых равен чуду, как, впрочем, и сами эти Дни мира. Всё-таки и в наше раздавленное время, когда сограждане почти поголовно уверены, что от них нигде ничего не зависит, даже один человек много чего может. Правда, человек этот должен быть Виталием Хрипченко или таким, как Хрипченко… сумевшим организовать грандиозное, небывалое в наших краях и, на тот день, беспрецедентное для всей России дело».
Эльвира Кочеткова
«Афганцы»
(из «Канайки»)
…Гости прилетели спецрейсом из столицы вместе с ветеранами войны, актёрами и официальными лицами…
Нас ждали пограничные вертолёты. Глебыч, как только уяснил ближайшую перспективу, стал утверждать, что мы никому не нужны. За окном уже катились виды пригородной Седанки, когда Виктор пытался на ходу открыть двери ЛАЗа. Успокоить его, переспорить было невозможно. И тогда я пообещал: как только мы убедимся в его правоте, без разговоров вернёмся назад.
Но пограничники ещё умели принимать гостей.
Вячеслав Огрызко и Владимир Ерёменко из «Литературной России» вместе с владивостокским прозаиком Львом Князевым одним бортом улетели в Находку. Второй вертолёт взял курс на Посьетский пограничный отряд.
И вот, отработав в Посьете, мы трясёмся и подпрыгиваем на разбитых сиденьях. Думаем каждый о своём и все вместе пытаемся сообразить, что лучше – умирать от жары в закупоренном уазике или открыть окна и задыхаться от пыли?
Сначала мы ехали впереди. Старший, Иван Иванович, был с нами, и, естественно, наш уазик (почему-то красный – может быть, единственный красный во всех погранвойсках) возглавлял движение. Вторая машина везла композиторов Александра Гончаренко и Владимира Синенко, а главное – исполнительниц песен, студенток из музыкального училища.
На привале Верстаков предложил поменяться местами. Девчонки уже наглотались пыли, полковник не мог допустить, чтобы так продолжалось дальше. Смущённые, что не додумались до этого сами, остальные сразу согласились.
Верстакова Гайдар (будущий «реформатор», – прим. ред.) взял в редакцию «Правды» из РВСН – Ракетных войск стратегического назначения. Виктор, сын офицера, фронтовика-танкиста, пошёл по стопам отца, но уже вострил поэтическое перо. Стихи и гитара принесут ему известность, а среди своих, то есть «афганцев», – и настоящую славу. «Пылает город Кандагар», «Горит звезда над городом Кабулом», «Девятая рота» принадлежат Глебычу. Он, правда, полагает, что «… самые популярные «афганские» песни написал Юрий Кирсанов…»
Виктор Глебович некоторое время считал Юрия Ивановича погибшим. Слава Богу, Кирсанов, бывший в «афгане» «так называемым «каскадёром», то есть бойцом особо подобранной команды, где нужно уметь делать всё, даже то, что считается невозможным», вернулся в Союз не в «чёрном тюльпане». Что такое «каскадёр» и «особо подобранная команда», военный корреспондент «Правды» прямо сказать не смел. Это теперь запросто киношки «гонят» «фильму» и книжки строчат про всякие спецназы, а тогда они делали своё дело и жили скрытно, словно их и не было в любимой стране. Кто может понять, поймёт: офицер Кирсанов глубоко верил в благородство миссии «шурави» в Афганистане. Недаром в одной из его песен есть слова: «Встретит мирное утро кишлак».
В конце восьмидесятых, на изломе горбачёвской авантюры, за мутной завесой трескучей, придурковато-глумливой болтовни запенилась гибельная для тысячелетней державы выгребная ямина воровской «демократической свободы». Верстаков приехал в Мариуполь, тогда ещё – Жданов, специально, чтобы встретиться и познакомиться с Кирсановым. Встретились, познакомились. Поговорили, послушали песни об афганском походе… Они не могли не предчувствовать беды, что таилась в последнем десятилетии самого тяжкого славянского века. Но ещё не знали ни причин, ни названий своих предчувствий, не знали близкой судьбы дорогого для них «афгана». Хотя и грядущая великая драма страны, где вела последний бой 40-я армия, скоро будет отодвинута в сторону трагедией собственного Отечества. Сами они в одночасье окажутся разведены границей, превратятся в граждан двух разных, дай Бог, чтоб не враждебных (не сбылось, – прим. ред.), государств, явившихся на том месте, где сотни лет стояла их общая Держава…
Эту ночь Витя опять не спал.
Концерт затянулся. Девчонки под духовую гармонику Гончаренко и магнитофон Синенко пели захватывающе, игриво подтанцовывая. Загорелые тела в вырезах по-летнему лёгкой, без излишеств, одежды, мелькающие перед глазами руки-ноги произвели на бойцов должное действие. Да и гитару Глебыча стражи границы, похоже, были готовы слушать до утра. В общем, личный состав напрочь забыл о вечном недосыпе. И гости, чувствуя состояние зрителей, выступали без оглядки на время.
Хотя устали мы изрядно. Не столько от самой дороги, и впрямь утомительной. Больше от переживаний, от мыслей о прошлом и будущем. Мы ещё относились к людям, чьи личное прошлое и личное будущее были ценной, но бесконечно малой частью прошлого и будущего страны. Стране плохо. Нам больно… Мы читали стихи, пели и танцевали перед солдатами. В бывших ленинских комнатах, где ещё неизменной сохранялась наглядная агитация советских времён: «Границы СССР священны и неприкосновенны», «Наша Родина – СССР»… Прошлое мучительно переоценивалось. Будущее ощущалось тёмным и тревожным… Об этой усталости могу говорить, не боясь ошибиться…
Конечно, день на заставе не мог закончиться ничем иным, как только традиционной пограничной баней. Однако на долгожданное это удовольствие уже не оставалось сил. Певицы, ополоснувшиеся в первую смену, убежали спать. Мужчины, дождавшись очереди, вяло разбалакались в предбаннике. Накрытый старшиной заставы стол ни у кого не вызвал воодушевления. Но веники в парилке и анекдоты в комнате отдыха постепенно прогнали сонливость. Скоро мы потребовали от Верстакова принести гитару. Приближался, наверное, второй час ночи, когда к нам пришёл офицер. Кажется, это был капитан, то ли начальник, то ли исполняющий обязанности начальника заставы. Высокий чернобородый красавец в камуфляже и портупее с пистолетом в кобуре. Отказавшись от бани, даже не раздевшись, он молча слушал песни Верстакова и наши рассуждения обо всём, что происходило на свете важного… К стопке, которую ему тотчас налили, не притронулся, сославшись на службу. Но, в конце концов, получилось по-нашему: мы доконали капитана настырными уговорами…Некоторое время сидели, говорили на разные темы. Немного – вполголоса – пели. Вдруг всё изменилось. Правильнее сказать – взорвалось. Капитан закричал. Крик его, обращённый к нам, его слова, полные безудержного гнева, сначала имели какой-то смысл. Мы скопом пытались что-то ответить, в чём-то переубедить капитана, как-то успокоить его. Но скоро увидели: бесполезно… Под взмахами, ударами капитанских рук всё в кухоньке норовило рухнуть, разлететься в стороны, расколоться на куски… Пересиливая шум борьбы и крики пограничника, с которым мы явно не справлялись, нездешним голосом заорал Глебыч:
– Встать всем!.. Отпустите!.. Идите отсюда!.. Оставьте нас!.. Быстро, уходите!
Это было неправильным, просто безумным. Но в Верстакове, в голосе его, в выражении лица, в сведённой каким-то сверхъестественным напряжением позе обозначилось нечто, что не оставляло нам выхода… Убедившись, что крики за дверью не стали громче и страшней, вышли на улицу…
Мы успели чуток поспать. Все, кроме Глебыча. Верстаков просидел с офицером до утра. Утром оба предстали перед нами бледными, осунувшимися и молчаливыми.
…В машине, уже отъезжавшей от ворот погранзаставы, Виктор ответил на наш немой вопрос:
– Он был в Афганистане. И потом – в Таджикистане. За Таджикистан у него медаль, которая едва ли есть у кого-то ещё во всём округе… Он до сих пор воюет. Мне приходилось встречаться, разговаривать с такими ребятами. Бывает, они слышат только тех, кто был ТАМ.
На границе и дальше
(из «Канайки»)
…Жизнь заставы остановить нельзя. Хотя момент для концерта выбран оптимальный – большинство личного состава здесь, включая и тех, кто должен отсыпаться после возвращения из дозора. На сцене небольшая пауза. В общем-то, сцены никакой нет – в глубине помещения тесный пятачок свободного пространства, на котором уже подстраивает гитару Верстаков. Зал взглядами провожает девчонок, но Глебыч заставляет глядеть на себя…
Ещё на границе и дальше границы
Стоят в ожидании наши полки…
А там, на подходе к афганской столице,
Девятая рота примкнула штыки.
Девятая рота сдала партбилеты,
Из памяти вычеркнула имена:
Ведь если затянется бой до рассвета,
То не было роты, приснилась она.
Войну мы порой называли «работа»,
А всё же она оставалась войной.
Идёт по Кабулу девятая рота,
И нет никого у неё за спиной…
Хасанское послесловие
Поездка, конечно, вдохновила потом на творчество. Стихи Верстакова о наших кровью политых приморских святынях мне дороги особо. Я взяла их из «Канайки»:
На заставе сидим при свечах:
в проводах электричества нету,
а движок притомился, зачах,
снова не дотянуть до рассвета.
За долги мы во тьме, за долги,
Даже кровью их не погасили.
На границе не видно ни зги.
Ни просвета не видно в России…
Владимир Тыцких тоже написал тогда по горячим следам:
Уазик взвыл, высотку взяв,
И приоткрылась взгляду
Одна из именных застав
Хасанского отряда.
А что застава? Дом один,
Да пара-тройка вышек.
Да баня, из которой дым
Уже висел над крышей.
Мы в этой бане при свечах
Запили поздний ужин
И расшумелись, горячась,
О Родине и службе.
Но, выбрав слабину колков
В растрясканной гитаре,
Сквозь шум полковник Верстаков
Запел о Кандагаре.
И про Шинданд, и про Герат,
И про дела в Кабуле…
Как быстро падает солдат,
Споткнувшийся о пулю!
И вдруг, певец умолк едва,
Я в тишине услышал,
Как медленно растёт трава
У пограничных вышек.
Из предисловия к сборнику
«А родина нуждается в любви»:
«Военно-поэтический человек русского стиля» – так я однажды назвал Владимира Михайловича Тыцких в дарственной надписи на своей книжке «Русские времена». Было это почти 20 лет назад, но формулировка, по-моему, остаётся в строю…
С Володей мы знакомы лет уже сорок. Не сказать, что тесно дружны – расстояния мешают. Но всё же встречались и душевно, тепло общались в Москве и в Переделкино, в Приморье и в Белоруссии… Особо запомнились «Дни мира на Тихом океане», посвящённые 50-летию окончания Второй мировой войны. Было это, понятно, в середине 1990-х годов, в горькое время развала страны. На пограничных заставах (а мы ездили именно по заставам) не хватало всего: людей, еды, техники; на некоторых не было даже электричества. Об этом Володя написал и в стихах, и в «нелирических отступлениях» в прекрасной «Канайке»…
…поэзия Тыцких – явление редкое до уникальности: из неё трудно что-то выбрать и ещё труднее выбросить. Она не собрание стихов, а как бы единое произведение. В литературных терминах – эпос, эпопея, обширный роман в стихах. Вероятно, и сам Тыцких это смутно чувствует… романность (эпичность) поэзии Тыцких для меня очевидна, хотя и не объяснима простыми словами, тем более в непонятном мне жанре предисловия…
Виктор ВЕРСТАКОВ,
ноябрь 2022 года
P.S. Такая вот получилась перекличка двух писателей, рождённых в послевоенное, сталинское ещё время, живших на разных концах большой красивой страны, доживших до грядущей войны. У этой войны непременно будут свои поэты, и, конечно, свои послевоенные мальчишки… Как сказал в стихотворении «Ржев» Влад Маленко: «…Не кричите про Родину и любовь.
Сорок пятый когда-нибудь будет вновь…» Старая, конечно, рифма. Но пусть она повторяется, как наши Победы.
Добавить комментарий