Я был поэтом на Руси…

Рубрика в газете: Страна поэтов, № 2026 / 41, 16.10.2026, автор: Евгений АРТЮХОВ

О нём активно заговорили в конце минувшего века. Причём не просто, а зачастую с придыханием: «Ах, замечательный, выдающийся!», «Да почему ж не видели и почти проглядели великого?..». Я не преувеличиваю. Загляните в Интернет, где выложено немало и его стихов, и отзывов о прочитанном, и рассказов о нём, и сами убедитесь в этом.

К восторгам читающей публики, рождаемым зачастую на пустом месте, я давно привык. Привык и к завышенным оценкам нашей пишущей, как правило, продвинутой братии, ищущей чего-нибудь эдакого интересненького – неожиданного, щекочущего пресыщенное сознание. А как на этот раз?

На этот раз интриговало уже само имя литератора – Вениамин Блаженный. Имя поэта, живущего в белорусской столице, отмеченного вниманием Пастернака и Шкловского, Межирова и Тарковского, Кушнера и Евтушенко, и выпустившего первый поэтический сборник… накануне своего семидесятилетия (прямо-таки для Книги рекордов Гиннеса).

 

 

Впрочем, чему удивляться, если большая часть жизни этого человека пришлась на советское атеистическое время, тогда как его творчество в лучших своих образцах привлекало своей подчёркнутой религиозностью.

Да вот и судите сами:

 

Сколько лет нам, Господь?..

Век за веком с тобой мы стареем…

Помню, как на рассвете, на въезде в Иерусалим,

Я беседовал долго со странствующим иудеем,

А потом оказалось – беседовал с Богом самим.

 

Это было давно – я тогда был подростком безусым,

Был простым пастухом и овец по нагориям пас,

И таким мне казалось прекрасным лицо Иисуса,

Что не мог отвести от него я восторженных глаз.

 

А потом до меня доходили тревожные вести,

Что распят мой Господь, обучавший весь мир доброте,

Но из мёртвых воскрес – и опять во Вселенной мы вместе,

Те же камни и тропы, и овцы на взгорьях всё те.

 

Вот и стали мы оба с тобой, мой Господь стариками,

Мы познали судьбу, мы в гробу побывали не раз

И устало садимся на тот же пастушеский камень,

И с тебя не свожу я, как прежде восторженных глаз.

 

 

МОЛИТВА

 

За то, что я любил лишь ветер Божий

И в поле бесприютную грозу,

За то, что спал, свернувшись под рогожей,

Гасил ресницей влажную слезу;

За то, что я вставал по зову птицы,

А не кукушки хриплой на стене,

Что, как мальчишка, верил в небылицы,

В Есенина на розовом коне;

За то, что я дружил не понаслышке,

А так, как заповедал добрый Бог,

С косматым мишкой и косым зайчишкой

(А я и сам умишком-то убог);

За то, что, как пичужку под рубахой,

Я отогрел бы землю от обид,

А там и сам затрепетал бы птахой,

Круженьем захлебнувшись голубым;

За всё, за всё – верни меня на землю…

…Пускай, как встарь, блаженствует душа,

Хранимая благоговейной сенью

В соседстве сорняка и мураша…

 

 

* * *

 

Пока река не вспенится сурово,

Не обернётся ямою земля, –

С удилищем беспечным рыболова

Сиди, над бездной леску шевеля…

 

Как хорошо в прохладе деревенской

Курить свой одинокий табачок…

Но вздёрнет и тебя Рыбак Вселенский

На острый окровавленный крючок.

 

То, что он противоречив, да и само его отношение к Богу далеко не однозначно – не об этом речь. Я говорю о том, что эти стихи нигде не печатали, они лежали в его столе мёртвым грузом. А востребованными стали в годы горбачёвской «перестройки». И вот, как вспоминал об этом Е.А. Евтушенко:

«Человек отчасти легендарный… пришёл ко мне в 1980 году с письмом Тарковского – его стихи поразили меня. Но ничего тогда напечатать не удалось, несмотря на все старания. Только теперь…»

К слову сказать, и «теперь» Евгений Александрович не больно-то расщедрился, отведя в своей антологии Блаженному место для единственного стихотворения. Вот этого:

 

Разыщите меня, как иголку, пропавшую в сене,

Разыщите меня – колосок на осенней стерне, –

Разыщите меня – и я вам обещаю спасенье:

Будет Богом спасён тот, кто руки протянет ко мне!..

 

Разыщите меня потому, что я вещее слово,

Потому, что я вечности рвущаяся строка,

И ещё потому, что стезя меня мучит Христова,

Разыщите меня – нищеброда, слепца, старика…

 

Я не так уж и слеп, чтобы вас не увидеть, когда вы

Забредёте в шалаш, где прикрыта дерюгою боль,

И где спрячу от вас я сияние раны кровавой, –

Я боюсь – я боюсь, что в руках ваших ласковых соль…

 

А кровавых ран, и главным образом душевных, у Блаженного было немало.

Вениамин Михайлович Айзенштадт (такова его настоящая фамилия) родился осенью 1921 года в селе Копысь Оршанского уезда Витебской губернии в бедной еврейской семье кустаря-щетинщика (делавшего обувные щётки). К началу Великой Отечественной успел закончить первый курс Витебского пединститута. На фронт не попал, поскольку с юности ходил в «белобилетниках».

После убийства С.М. Кирова повсеместно закручивались гайки, выявлялись «враги народа». Среди неблагонадёжных каким-то образом, якобы, оказался и старший брат Вениамина – Иосиф, студент журфака Белорусского университета. Его самоубийство так подействовало на впечатлительного брата-подростка, что тот оказался в «психушке».

 

…Тогда мне рваный выдали халат

И записали имя Айзенштадта.

Я сразу стал похож на арестанта.

А впрочем, я и был им – арестант.

 

Окно в решётке, двери на ключе,

Убогость койки и убогий разум…

Свирепость отчуждённая врачей,

Свирепость санитарок яроглазых.

 

Расталкивая шваброй и ведром

Понурых, словно обречённых казни,

Они на нас обрушивали гром

Своей исконной бабьей неприязни… –

 

напишет он в последствии в стихотворении «Дурдом», заканчивая его такой вот фразой:

 

– О, Боже, как ужасен твой простор,

Темничным огороженный забором!..

 

В эвакуации Айзенштадт работал в начальной школе: преподавал историю и географию. А вот, вернувшись в 46-м в Минск, долго не мог найти пристанище. Наконец устроился со своей третьей группой в инвалидную артель, где и проработал до самого выхода на пенсию опять же по инвалидности. (Время от времени он оказывался в «психиатричке», где врачи привычно диагностировали вялотекущую шизофрению, одним из симптомов которой указывалось навязчивое желание больного считать себя поэтом. Учитывая это да плюс абсолютную беспомощность в быту, да настойчивость издательских работников, советовавших взять псевдоним, он, наконец, смирился. На обложке одной из книг появилось – Блаженных, в дальнейшем – Блаженный – и, в конце концов, псевдоним заменил ему фамилию.)

Но не спроста говорится, что нет худа без добра: в инвалидной артели Вениамин Михайлович познакомился с будущей женой, ставшей ему настоящей опорой на предстоящие полвека. И это не красивая фраза: смерть вышибла эту опору в июле 1999 года, и Блаженный пережил супругу лишь на двенадцать дней.

 

Так явственно со мною говорят

Умершие, с такою полной силой,

Что мне нелепым кажется обряд

Прощания с оплаканной могилой.

 

Мертвец – он, как и я, уснул и встал –

И проводил ушедших добрым взглядом…

Пока я жив, никто не умирал.

Умершие живут со мною рядом.

 

Что же касается поэзии, то в том же первом послевоенном году Айзенштадт пытался поступить в Литературный институт им. А.М. Горького. «Для этого вам нужно кардинально менять тематику», – примерно такой совет получил в приёмной комиссии у ознакомившихся с его стихами.

Менять, разумеется, он ничего не стал. Ибо уже в те молодые годы говорил: «Для меня поэзия – это исповедь, это плач, это моление».

 

 

А вот, что отмечает Анатолий Аврутин, замечательный поэт, живущий в Белоруссии и хорошо знавший Вениамина Михайловича:

«Люди, доселе писавшие о поэзии Блаженного, изучали, пусть и скрупулезно, его творчество по книгам. По сборнику избранных стихов «Сораспятье», например, который увидел свет в одном из негосударственных издательств, благодаря помощи известного певца Юрия Шевчука и его товарищей, да по сборнику «Стихотворения», выпущенному в Москве незадолго до кончины автора… Но в книги эти вошла лишь малая часть из написанного Блаженным, одно лишь рукописное наследие которого составляет свыше двадцати толстых, исписанных бисерным почерком, общих тетрадей. И это только стихи. А ведь есть ещё и рассказы, и дневники, и просто философские рассуждения. Безусловно, все эти материалы ждут своего исследователя, и, лишь изучив всё написанное, можно делать окончательные выводы о масштабах его дарования».

 

 

Впрочем, как я понимаю, для себя Анатолий Юрьевич эти выводы сделал уже давно:

«Тематически Вениамин Блаженный достаточно узок – Бог, Смерть, женщина, родители, «братья наши меньшие»… Вот, пожалуй, и всё. Когда я однажды сказал поэту, что создаётся впечатление, будто он всю жизнь пишет одно бесконечное стихотворение, которое затем просто делит на части, он, подумав, согласился. Попросив, правда, задуматься над уровнем лучших «кусочков». Тут крыть было нечем – очень многие вещи, это действительно вершина, причём такая, выше которой подняться практически невозможно:

 

И шепнул мне Господь, чтобы боле не ведал я страха,

Чтобы божьей защитой считал я и гибель свою,

Не над гробом моим запоёт исступленная птаха –

Исступленною птахой над гробом я сам запою!..»

 

Но вот какой при этом интересный факт ещё приводит Анатолий Юрьевич:

«Если развернуть личное дело поэта Вениамина Блаженного, которое хранилось в белорусском Союзе писателей, нетрудно обнаружить любопытные вещи. Например, узнать, что в писательскую организацию его приняли… в семьдесят лет, спустя четыре с лишним десятилетия после того, как стихи Блаженного заметил сам Борис Пастернак, в доме которого, по рассказам Вениамина Михайловича, юный нищеброд, как он сам себя называл, бывал в конце сороковых годов. Интересно, что даже тогда голоса членов Правления СП разделились поровну – десять «за» и десять – «против». И только выступление мудрого народного писателя Беларуси Янки Брыля спасло Правление от позднейшего позора – Блаженного в СП приняли. Чтобы, как выяснилось впоследствии, забыть о его существовании на долгие годы».

Что ж, забыть о человеке даже очень хорошем, сделавшем много доброго окружающим – дело немудрёное. С беспамятностью мы, к сожалению, сталкиваемся довольно часто. Забыть о хорошем, настоящем поэте, слава Богу, куда труднее. Этого не позволяют его стихи. По крайней мере, в это хочется верить, читая хотя бы вот эти:

 

Тоскую, тоскую, как будто на ветке кукую,

Как будто на лодке ушкую – тоскую, тоскую.

Тоскую по ветке, по лодке тоскую, по птице,

По жизни тоскую – приснившейся быль-небылице.

Тоскую, тоскую – я жил в шалаше камышовом,

Закаты и зори горели огнём кумачовым.

В лесу ночевал я, лежалой орешине веря,

Бок о бок с косматою шкурою хмурого зверя.

Бок о бок с душою – с медведицей дико-большою –

В лесу ночевал я; а вот я бреду отрешённо

По пыльной дороге – и кличу Христа на дороге,

И вяжут мне зори кровавыми путами ноги.

Христос о те поры бродил по дороге с сумою,

Да только побрезгал – чужим, неприкаянным – мною,

А дьявол легонько-легонько толкнул меня в плечи,

И вот я трещу в жерловине праматери-печи.

Исчез бы я вовсе, когда бы не тишь полевая,

Когда бы не пыль пылевая, не даль далевая!..

Из печи – вприпрыжку, что твой из пруда лягушонок…

«Ужо тебе, Боже! Опять побреду за душою…»

Избушка и мать-побирушка и кот на окошке.

Тоскую, тоскую, тоскую – тоскую о кошке.

О, вынь меня, зверь, из своей заколдованной шерсти,

Звериной тропой побредём-ка по полночи вместе.

Тоскую, тоскую – зачем я не малая птаха?

Я б – в бороду божью влетел, как разбойник, без страха, –

Да только зачем мне старик бородатый, седатый?..

Я лучше усядусь на гребень узорчатый хаты.

Тоскую, тоскую – о жизни, во мрак отошедшей.

Эй, где ты, лешиха, я твой залежавшийся леший,

Лежу на полатях и стар, и тверёз, и недужен…

Давай-ка покружим, по старым лощинам покружим.

Тоскую, тоскую, душа не приемлет покоя.

Ах, что бы с тобою, душа, нам придумать такое?

– Плесни меня в душу Христову размашисто-жарко, –

А после об землю разбей покаянною чаркой!..

 

 

* * *

 

Матушка вострит большой топор,

Говорит: «Грехов твоих не счесть…

Это ты и есть — всемирный вор,

Тать великий — это ты и есть».

 

— Матушка моя, — ей говорю, —

Не казни разбойного сынка…

Дай мне помолиться на зарю,

Дай мне помолиться на закат.

 

Это я и есть — небесный бес,

Это я и есть — предвечный срам…

Древнего изгнанника небес,

Звали меня некогда — Адам.

 

Матушка, шальная моя кровь

Красным безголовым петухом

Буйно зацветает вновь и вновь,

Вспыхивает яростно грехом…

 

Не губи же голову мою,

Не смущай, родимая, молвы…

…Я стою у смерти на краю, —

И не жалко буйной головы…

 

 

* * *

 

Не прогони меня, Россия…

Пускай душа моя дрожит,

Как на ветру листок осины…

Но только тут хочу я жить.

 

Но только тут, где мной исплакан

Земной кладбищенский простор…

Ведь даже есть и у собаки

Какой-то лаз, какой-то двор.

 

…Сыщи хоть мёртвому мне место,

Хоть душу в памяти спаси…

Известный или неизвестный, –

Я был поэтом на Руси.